Хорошая-плохая девочка

Кабинет Ольги Святославовны воздух пах мастикой для пола и сургучом. На стенах висели портреты угрюмых вождей и вымпелы с лозунгами о трудовой доблести. Но сейчас, в предвечерний час, за дверью было темно, рабочий день давно кончился. Только в подсобной комнате, где Ольга Святославовна иногда переодевалась с официального костюма на повседневное платье, горела настольная лампа под зелёным абажуром. Сталина сидела на жёстком венском стуле, нервно теребя край своей школьной юбки. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала эту женщину почти два года. Сначала как мать Вики, потом как тайный объект обожания, а последние три недели как свою запретную, сводящую с ума любовницу. Ольга Святославовна, всё ещё в строгом сером костюме, но уже без пиджака, стояла напротив, скрестив руки на груди. Её взгляд был тяжёлым, изучающим. – Сталина Фёдоровна – голос женщины звучал ровно, по-начальственному чеканя слова. – Мы уже говорили на эту тему. Я не позволю, чтобы ты… уродовала себя. – Ольга Святославовна – тихо возразила Лина, инстинктивно отодвигаяс – Я просто пудрю лицо. Все девушки… – Ты не «все девушки» – женщина шагнула ближе – Ты та, кто спит со мной. И я не намерена смотреть на слой белил, под которым исчезает твоя настоящая кожа. Она подошла к своему дамскому столику – инкрустированному шкафчику, где хранились зеркальце, духи «Красная Москва» и косметичка. Оттуда она извлекла ватный диск. – Подойди. Сталина замотала головой, её белые волосы рассыпались по плечам. – Пожалуйста… Я не хочу. Я их ненавижу. Они делают меня похожей на… на подростка-деревенщину. А мне семнадцать. И с ними моя кожа выглядит странно. – Странно? – Ольга Святославовна вдруг усмехнулась – странный, почти нежный звук, которого Сталина не слышала от неё раньше – Знаешь, что странно? Когда взрослая женщина, мать твоей бывшей девушки, тайком встречается с тобой в пустующем кабинете. Веснушки – это самое обычное, что есть в этой ситуации. Она встала прямо перед Линой. Запах её духов смешался с запахом старой бумаги и власти. Левой рукой она мягко, но твёрдо взяла девушку за подбородок. – Не дёргайся. Вата прошлась по щеке Сталины, снимая слой тонального крема. За ним открылась россыпь мелких, едва заметных, но многочисленных рыжеватых точек. Ольга Святославовна работала методично: лоб, нос, скулы, подбородок. Лина сидела с закрытыми глазами, чувствуя себя голой, выставленной напоказ. Ей казалось, что веснушки кричат о её несовершенстве, о её «неправильности» , такой же неправильности, как её любовь к женщинам, как её воровство сигарет, как её тайная связь с матерью бывшей подруги. – Открой глаза – приказала Ольга Святославовна. Сталина повиновалась. Женщина смотрела на неё с выражением, которое невозможно было описать. Не жалость. Не похоть. Изумление. Благоговение. – Смотри на себя – глава города развернула к ней маленькое зеркальце. – Ненавижу – прошептала Лина, отворачиваясь. – А зря – Голос Ольсвят вдруг потерял свою ледяную командную нотку. Стал ниже, теплее – Сталина… в тебе есть эта сталинская жёсткость, но она не ломает, а… собирает. Она поставила зеркальце на стол и сделала шаг назад. Затем, к удивлению Лины, Ольга Святославовна опустилась перед ней на колени , эта женщина, которая никогда и перед кем не преклонялась. Так градоначальница вдруг стала просто женщиной. – Ты не хочешь называться Линой — тихо сказала она – Ты избегаешь своего полного имени, потому что оно тебя обязывает. Быть сильной. Быть заметной. Быть… Сталиной. Но ты уже есть. И твои веснушки это не грязь под пудрой. Это твои звёзды. Сталина замерла. Сердце пропустило удар. Ольга Святославовна протянула руку и осторожно взяла её ладонь в свои холодные, официальные, с твёрдым рукопожатием. А потом поднесла её лицо к лицу девушки. – Я сейчас сделаю то, что должна была сделать твоя мать – прошептала она – И то, что никто из нас не заслужил, но нам обеим нужно. Она наклонилась и кончиками губ коснулась первой веснушки на левой скуле. Поцелуй был лёгким, как крыло бабочки. Сталина вздрогнула, по телу прошла дрожь. – Это чтобы ты запомнила, что ты красивая. Второй поцелуй на переносице. – Это чтобы ты не стеснялась. Третий на правой щеке. – Это чтобы ты знала: даже если весь город будет против тебя, я найду время и место, чтобы напомнить тебе, кто ты есть. Четвёртый на подбородке, там, где веснушки были самыми мелкими, почти незаметными. – А это , за то, что ты выбрала меня. Сумашедшую, властную, старую. Сталина выдохнула, чувствуя, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с остатками крема – Вы не старая. – Для тебя возможно – Ольга Святославовна усмехнулась, но в её глазах блестели непрошеные слёзы. Она поднялась, всё ещё держа девушку за руки. – Обещай мне. Никакой тональной основы. Никакой пудры. Только гигиеническая помада. И никакого «Лина». Ты – Сталина. Моя Сталина. – А если кто увидит веснушки? – хрипло спросила девушка. – Скажешь, что это следы от поцелуев первой леди города – Ольга Святославовна вдруг рассмеялась свободно, почти по-девчоночьи. Сталина встала, всё ещё слабая от этих прикосновений. В зеркальце на неё смотрела веснушчатая, заплаканная, но почему-то впервые за долгое время цельная девушка. – Ольга Святославовна… – начала она. – Просто Ольга, когда мы вдвоём – перебила та, проводя большим пальцем по её мокрой щеке – И запомни главное. Ты можешь врать всем: учителям, матери, Вике, всему Радиогорску. Но когда ты со мной будь настоящей. Со всеми твоими странностями. Со всеми веснушками. С полным именем. Договорились? Сталина кивнула, всё ещё не веря, что это происходит. – Договорились. За окном кабинета смеркалось и в этот короткий осенний вечер, в прокуренном кабинете главы города, две женщины учились самому трудному – принимать себя в объятиях друг друга. Без масок. Без пудры. Без страха. А потом Ольга Святославовна снова поцеловала её – на этот раз в губы, крепко и со вкусом «Красной Москвы». И веснушки на лице Сталины в лучах лампы засияли, как созвездие, которое никто, кроме них, не умел читать.