Из стали и бархата

Индикт — ящик для анонимных жалоб на колдовство. Булла — основной документ, скрепленный свинцовой или золотой печатью. Службу святой отец Элрик, как и полагается, вел каждое воскресенье, и день был заполнен богоугодными делами: в пять утра молитва в уединении, в шесть — первая месса, на которую созывали колокола, затем завтрак — в восемь, в два часа дня обед, перед закатом — колокола и после вторая месса, которая завершалась исповедью и ужином. В будние дни он посещал больных и поддерживал молитвами умирающих, благословлял посевы и новорожденных телят, крестил младенцев и венчал, вел записи и составлял тексты проповедей. Также разбирал запутанные споры между прихожанами, которые не могли помириться или клеветничали друг на друга. Звон колокола в обычный, не воскресный день, означал то, что к семи утра в церковь должны были явиться все прихожане, потому что приехал кто-то важный и будет особая проповедь. Конечно, жители знали, кто приехал, потому гурьбой привалили к церкви и заняли все места, заполнив пространство и позади скамей — мужчины справа, женщины и дети слева. Все они пялились на Варфоломея, который зажигал свечи в нишах, потому Рейф, пройдя к алтарю, по-привычке произнес: — Он крещеный, — и уже после обратился ко всем: — Сегодняшнюю проповедь проведу я, ибо лучше сто раз исповедаться, чем один раз попасть в ад. Потому от всех вас я жду лишь содействия в поиске ведьмы, что губит невинных. Я… Рейф замолк, потому что его взгляд зацепился за нечто яркое — в первом ряду, ничуть не скрываясь, сидел рыжий юноша, на белой коже которого имелась россыпь нежных веснушек. Обычно у рыжих были карие или зеленые глаза, у этого же — небесно-голубые, что делало его еще более интересным. Его можно было назвать красивым, потому что лицо было утонченным, а телосложение гибким и стройным, однако выражение лица при этом было спокойно-вызывающим. Как у лисицы, что сидит на холме, смеясь над гончими, что ищут ее в норах. Люди подобной внешности, что считалась меткой дьявола, всегда прятались от Рейфа, а этот сидел на первом ряду, закинув ногу на ногу, облаченный в зеленую рубашку, в то время как все остальные прихожане были в черном и белом. Рейф хмыкнул, уверенный, что они еще встретятся при иных обстоятельствах, когда юноша не будет столь надменным, и продолжил: — Перед тем, как поговорить о душе, обращу ваше внимание на дела насущные: в конце, у самого выхода, теперь стоит индикт — это ящик для ваших жалоб, замечаний и подозрений, там же бумага. Воровать бумагу для нужника — воспрещается. Любой из вас, не желая, чтобы его личность была раскрыта, может написать несколько строк о том, что считает важным, и положить туда. Обещаю, каждое ваше слово будет услышано и меры приняты. Пишите любые подозрения — даже если ваши куры внезапно подохли, и вы считаете, что это дело рук ведьмы. Мою руку направляет Господь и булла против колдовства, уверяю вас, я найду эту тварь. Святой отец Элрик, пока я тут, станет помогать мне, на воскресной службе тоже буду я, и знайте — каждого, кто не исповедуется, я загоню в исповедальню с позором и пинками. Потому что, кто пропускает исповедь, тот и в раю стоит за воротами. Все ли хотят покончить с колдовством в Хавенроке? — Само собою, Ваша Преподобность! — раздалось с дальних скамей. — Найдем ведьму! — Голову с плеч! — поддержали с передних. — Именно так, — проговорил Рейф. Он замолчал, чтобы набрать воздуха перед сильным новым вступлением, но в полной тишине скрип пера, как несмазанной оси в телеге, был слишком раздражающим. Переведя взгляд на Валентина, который записывал все, что он говорит, устроившись на скамье с подставкой для письма и чернильницей, Рейф произнес: — Проповедь записывать необязательно. — Я должен записывать все, Ваша Преподобность, — не отрываясь от бумаг, сказал Валентин. — Продолжайте, храни вас Бог. Поджав губы, Рейф невольно глянул на рыжего — тот паскудно ухмылялся. После того, как проповедь была закончена, Рейф подошел к святому отцу, который только что закончил говорить с кузнецом и отпустил его с благословением. — Рыжий на первом ряду, — сказал Рейф строго. — Кто это? — О, это Джайлс, сын повивальщицы, что померла лет пять назад, — закивал святой отец. — Имя уж не упомнить, она жила здесь, все ее знали, и сына ее, потом она уехала в город, там и померла, а Джайлс вернулся, потому что одному выживать в городе, да еще имея такую внешность… Сами понимаете, Ваша Преподобность, что большой город — гнездо разврата. Он совершил правильный поступок, не прельстившись легким заработком и вернувшись к нам и к честному труду. Занимается тем же, чем мать, — родовспоможением и лечением, травки сушит, настойки делает. Принимать роды зовут только его, потому дети в его руках не умирают. — Он может быть ведьмой? — Что? Спаси Господь! Конечно нет, Ваша Преподобность, он ведь детей в мир приводит, зачем ему это? То, что младенцы начинают дышать, даже если не дышали — это не колдовство, а умение, полученное от матери. Она их растирала, хлопала, дышала им в рот — и они начинали пищать, как котята. В умелых руках колдовства нет. Конечно, Рейфа слова отца Элрика не убедили, потому он решил дождаться, пока жители Хавенрока расскажут ему о Джайлсе, не боясь быть наказанными — в ящике должны быть жалобы на него, не могут не быть. Если дать людям возможность донести на кого-то, при том, что их имя никогда не раскроется — они ее не упустят. Но он не ожидал что рыжий сам будет ждать его у ящика. — Что вам нужно? — спросил он, поднимая крышку и заглядывая внутрь — записок было прилично. — Хочу сразу закончить с Вами, Ваша Преподобность, — лениво протянул Джайлс, откидывая со лба прядь волос, которая золотилась на конце, как и остальные. — Потыкайте меня иголками, и я пойду домой. — Зачем же? — усмехнулся Рейф. — Я ведь рыжий. — А я разноглазый и у меня несколько седых прядей. По-вашему, я тоже занимаюсь колдовством? — Не знаю, Ваша Преподобность, одному Богу и вам известно, чем Вы занимаетесь. Против воли Рейф заметил блестящий в вырезе рубашки зеленый камень на шнурке, затем — изящные ключицы, затем — длинную красивую шею, утонченную, как у лебедя. Вздохнул: — Ступайте с Богом. Я приду за вами сам, если будет причина. Но это не значит, что вы можете быть спокойны — каждый, кто совершает не богоугодные дела… — Благодарю, Ваша Преподобность, — взяв его руку, Джайлс коснулся костяшек пальцев мягкими теплыми губами. — Ваше великодушие воистину поражает. Улыбнувшись, он отошел на шаг, поклонился и направился к выходу. И то ли слух у Рейфа был слишком тонкий, то ли Джайлс не скрывался, но в прохладной тишине церкви тихо, но явственно прозвучало: — Задница гусиная. Захлопнув крышку ящика, Рейф с негодованием вперился глазами в его спину — какой наглец! Просто неслыханный! Так вести себя, словно никогда не умрет! Инквизитор в Рейфе исходил желчью, но грешная его часть, скотская и низменная, задрожала от восторга, вспомнив надменность на лице Джайлса. Даже на расстоянии от него исходило ощущение властности, словно он мог заставить Рейфа лизать его ботинки при всех, если бы возжелал. — Провались ты в ад! — воскликнул он, сгребая в кулак бумажки из индикта, а затем нащупывая веревку на бедре под сутаной и нажимая на узел, чтобы он впился в кожу. Узел попал в свежую ранку, но острая боль вызвала не сожаление о собственных грязных мыслях, а еще большее, практически животное сладострастие. На коже еще горел поцелуй Джайлса, потому Рейф с остервенением вытер руку о сутану.