Из стали и бархата

Теургия — высшая магия, в то время как гоэтия — низшая. В первом случае союз заключали с ангелами, во втором — с демонами. Этим часто занимались священники, монахи и богословы, потому что в обоих случаях темных и светлых созданий вызывали для того, чтобы управлять ими на всеобщее благо. Теургия и гоэтия не преследовались инквизицией, поскольку это не считалось колдовством. Ведьмы поклонялись дьяволу и посвящали себя служению ему, потому наказывались. Ратуша — здание местного самоуправления. Источник откопали в тот же вечер, потому Рейф, что проверил после, снова его закопал. На следующий день утром он опять был откопан — и Рейф его закопал. И вот, на закате дня, он стоял перед отмытой от грязи нишей в камне, где стояло изображение лжесвятого. Вздохнув, взялся за лопату — чтобы проделать уже трижды выполненную работу. Однако на сей раз он решил подождать и поймать с поличным того, кто занимался подобной ерундой. Валентин, что пошел с ним, теперь сидел рядом, также притаившись за камнем, обняв колени и надувшись, как жаба в кувшине с простоквашей. Заметно было, как сильно ему хочется озвучить все соображения по этому поводу, но он сдерживался. Хотя, возможно, в нем до сих пор бурлило негодование по поводу полученных в бою с неразумными женщинами травм. — Только посмей сказать слово — отрежу твой язык, — пригрозил Рейф. — Учись терпению и добродетели молчания. Дьявол любит умных, а Господь — послушных. Смири свой разум, как плоть. Или получишь тумаков уже от меня, а рука у меня такая же тяжелая, как у Гертруды. Растолкай, когда заметишь кого-то, даже если это будет пес — это может быть обратившаяся ведьма, упускать ее нельзя. Он почти не спал, пропадая в церковной библиотеке и сверяя записи священника с теми, что взял в городской ратуше — родословные могли многое сказать о том, кто может быть ведьмой. Пока все так же сходилось на Рейвенвуде — его сестра была самоубийцей, сошедшей с ума от голосов демонов, а мать умерла при седьмых родах, пытаясь вытолкнуть младенца, который был размером с двухгодовалое дитя. Так, по крайней мере, говорили про эту семью. Сам Юстас Рейвенвуд на данный момент был знаменит тем, что его двухэтажный дом называли «веселым замком», где несколько раз в месяц устраивались оргии. Ходили слухи о том, что в подземье под домом, в тайном ходе, хранится множество устройств, приносящих наслаждение. Вполне возможно, что там же он мог издеваться и приносить в жертву детей, однако, если зайти к нему и сказать прямо, что он обвиняется в этом поступлении, то слуги Юстаса успеют замести следы, пока Рейф будет добиваться официального разрешения на допрос с пристрастием. Как-никак, а людей с титулованными родственниками и внушительной родословной просто так на дыбу не загонишь. Для этого нужно было распоряжение епископа. — Идет! — раздался голос Валентина, и Рейф вынырнул из дремы: — Кто? — Прекрасная дева! — Тебе уже везде девы мерещатся? — Нет же, взгляните, Ваша Преподобность! Восторг Валентина торчал из штанов, поднимая низ туники. Закатив глаза, Рейф шлепнул по возвышенности рукой, и дитя рукоблудия ойкнуло: — Ваша Преподобность! — Дурак жополиций! Немедля прекрати! Позоришь меня денно и нощно! — Да как я могу прекратить! Жалобно заскулив, Валентин попытался прижать свой похотливый отросток, но тот снова спружинил вверх. Цокнув, Рейф отвернулся, выглядывая из-за камня и пытаясь рассмотреть в неверном лунном свете силуэт. Это была обнаженная девушка — высокая, статная, с длинными волнистыми волосами и роскошными полными грудями. Ее бедра были не менее обширны и выглядели так же сочно, как половинки груши в меду. Перекинув лопату, что несла в левой руке, в правую, девушка принялась откидывать землю, что засыпала нишу. При этом она что-то бормотала недовольным тоном, и когда Рейф вышел из укрытия, громко, но совсем не испуганно, а возмущенно, воскликнула: — Усы Господни! — Не богохульствуй, — по-привычке бросил Рейф, приближаясь. — Ты ведь знаешь, что тебя можно обвинить в колдовстве, раз я застал за таким занятием, и все равно смотришь так дерзко? — А как мне смотреть, когда я тут горбачусь, как кляча в поле! — девушка, вонзив лопату в землю, откинула волосы с плеч. — Который раз его откапываю! Можно подумать, мне это надо! — Кому тогда надо? — поднял бровь Рейф. — Святой источник должна откапывать только неоскверненная дева, прекрасной наружности и златоволосая. Думаете, Ваша Преподобность, в нашем городке много таких? Я одна! Одна! Все красивые давно не девственницы, а те, что девственницы, на лицо как срака монашки. Чесучая борода Святого Петра, как меня достало это все! Я даже желания тут не просила ни разу, какого кривого хера должна вкалывать? — быстро переменив гнев на милость, девушка сложила руки в молитвенном жесте: — Ваша Преподобность, молю, не засыпайте источник! У меня мозоли на руках, не могу больше! Я золотошвейка, вышиваю и тку на продажу, руки — мой главный инструмент, как я могу держать иглу, когда пальцы не слушаются? — С каждого, кто душой болит за это место, жду утром по три серебряных на благо церкви Блаженной Беатрис, — сказал Рейф, не раздумывая долго. — Соберется меньше пятидесяти — засыплю так, что больше вода течь не станет. И руки в кровь сотрешь, пытаясь отрыть. Ясно тебе? — Сделаем, как желаете, Ваша Преподобность! Девушка была явно счастлива тем, что легко отделалась, но пуще нее радовался Валентин — до самой церкви его третья нога болталась, топорща тунику и раздражая Рейфа, который даже окропил его святой водой из пузырька, что носил с собой. — Десять «Отче Наш», десять «Покаянных псалмов Давида»! — прорычал Рейф, отвешивая Валентину пинка и отправляя его к себе. Сам он перед тем, как отправиться спать, долго стоял на коленях у алтаря в церкви, прося направить его в верную сторону. Однако, стоило признать, его молитвы давно перестали быть беседой с Господом — являясь его правой рукой, Рейф при этом говорил с ним, словно слыша лишь эхо в ответ. Точно Господь был далеко, а не рядом, как ему казалось в юности. Тогда он горел верой и нес ее, как величайшую благодать, но после походов и взятия Священной земли он будто перегорел. Наверное, занятия теургией и произошедшее в старой часовне, что удалось отбить от иноверцев, тому способствовали. В ту ночь Варфоломей по его просьбе вырезал кинжалом на его спине печать договора, и вместе с этим словно исчезла часть его души. Пройдя мимо спящего Варфоломея, Рейф закрылся в своей новой маленькой спальне, снял плащ, сапоги и сутану, оставшись в нижних штанах и рубашке. На бедре было пятно крови — сегодня небольшое, потому что он не трогал цилию намеренно, узел всего лишь задел поджившую рану. Развязав веревку, он убрал ее под подушку, смазал кожу там, где она натерла, и даже похвалил себя за то, что за весь день не думал о греховном — только о работе. Когда перед ним от возмущения подпрыгивали сиськи — тоже не думал, но это не заслуга, ведь к женщинам его душа не лежала, а ниже пояса не стояло. Внешняя набожность — не святость, потому Рейф радовался, что люди вокруг не могут знать его тяжелые, душные, смердящие похотью мысли. В сравнении с ними, мысли Валентина были детским лепетом, а не чем-то действительно поражающим. Увы, хвалил он себя напрасно, потому что ему снова снилось, как Джайлс, улыбаясь, обещает съесть его член первым — а остальное после.