Веснеет

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдёт,

Раскрываются тихо листы

И я слышу, как сердце цветёт.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной... я дрожу,

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу.

А. А. Фет

Это было самое обычное, рядовое дело, если убийство вообще можно так охарактеризовать. Единственное, что выпадало из общей картины - место преступления. Это был очень красивый старинный дом, хозяева которого определенно обладали хорошим вкусом. Да и внешне он больше походил на маленькое поместье, чем на жилплощадь. Обследовав три этажа, Владимир и Сергей добрались до чердака, на котором обнаружилась неожиданная находка в виде фортепиано. Мончинский подошел к инструменту, открыл пыльную крышку и зашагал пальцами правой руки по знакомым нотам: соль диез, си, фа диез, ми. Расстроенная мелодия кольнула в сердце ностальгией и ещё каким-то странным чувством, похожим на тоску. - Ты умеешь играть? - Совсем немного, мама в детстве научила на свою голову, - усмехнулся парень, - мне потом это ой как аукнулось. Владимир подошёл ближе и облокотился спиной на подоконник, приготовившись слушать занятную историю. Он давно понял, что Серёжа на самом деле не такой уж пай-мальчик, каким казался вначале. - Мы как-то на старших курсах отмечали успешную сдачу экзаменов, понятное дело, без алкоголя не обошлось, все пьяные в стельку. Ну я сдуру и ляпнул, что играть умею, а дальше понеслась... До сих пор не понимаю, почему выбрали именно ариозо Ленского, и как я вообще согласился на эту авантюру. Это ведь совершенно другой уровень, куда мне до серьезных произведений. Но делать нечего, я тогда слишком гордый был, чтобы от своих слов отказываться, и позориться не хотелось, поэтому пришлось целый месяц каникул пыхтеть за инструментом вместо отдыха. Зато я выиграл спор, и весь следующий семестр домашку делали за меня, - не без гордости улыбнулся Сергей. Репин несколько секунд помолчал, а потом неожиданно рассмеялся. Как-то тихо и сухо, словно очень редко пользовался этой способностью тела. Мончинский от удивления приоткрыл рот. Скудная мимика Владимира уже давно стала привычной, нормальная улыбка так и вовсе появлялась «по праздникам», а тут настоящий смех, можно сказать, целое событие! Сергей оцепенел, как завороженный, не в силах отвести взгляд. - Прости, я не над тобой. Просто у меня есть идентичная история: я на спор выучил стих Шиллера в оригинале, и тоже по пьяни, - пояснил Репин, - а самое удивительное, что до сих пор помню и даже немецкий подтянул после этого, хотя у меня с языками всегда был полный швах. - Прочтешь? - попросил Мончинский. - Только если вы мне сыграете, Сергей Дмитрич, - скрестив руки на груди, поддразнил Владимир. Сергей задумался, даже чересчур серьезно для простой шутки. Видимо, решив что-то про себя, криво усмехнулся и с красноватыми от смущения щеками сел за инструмент. Подрагивающие руки на мгновение зависли над клавишами, а в горле встал ком. Он глубоко вздохнул и заиграл, стараясь не обращать внимания на сердце, так громко стучащее мимо ритма. Репин прикрыл глаза и слушал, как мелодия бежит вверх и вниз, становясь тише или, наоборот, мощнее и громче. Он не особо любил классическую музыку, но эта ему на удивление понравилась, поэтому, когда Мончинский закончил и вопросительно взглянул на него, как бы спрашивая: «Ну как?» Владимир ответил: - Очень даже неплохо, маэстро. Честно признаться, не ожидал. Сергей покраснел и смущенно улыбнулся, - спасибо, рад, что понравилось. Теперь твоя очередь! - Моя, - кивнул Репин и, вздохнув, заговорил по-немецки:

Es reden und tr;umen die Menschen viel

(Пока люди живы, стремятся они,)

Von bessern k;nftigen Tagen;

(Настигнуть мечту вековую;)

Nach einem gl;cklichen, goldenen Ziel

(Считают, что в будущем лучшие дни,)

Sieht man sie rennen und jagen.

(Охотясь на цель золотую.)

Die Welt wird alt und wird wieder jung,

(Состарившись, станет мир вновь молодым,)

Doch der Mensch hofft immer Verbesserung.

(Все мы улучшения жизни хотим.)

Die Hoffnungf;hrt ihn ins Leben ein,

(Надежда по жизни ведёт за собой,)

Sie umflattert den fr;hlichen Knaben,

(С весёлым ребёнком играет,)

Den J;ngling locket ihr Zauberschein,

(А юношу манит своей красотой,)

Sie wird mit dem Greis nicht begraben;

(Со старцем лечь в гроб не желает.)

Denn beschlie;t er im Grabe den m;den Lauf,

(Когда он в могиле навеки уснёт,)

Noch am Grabe pflanzt er — die Hoffnung auf.

(Надежда в душе, как цветок, расцветёт.)

Es ist kein leerer, schmeichelnder Wahn,

(И это поверьте не самообман,)

Erzeugt im Gehirne des Thoren.

(Придуманный мозгом в смятенье.)

Im Herzen k;ndet es laut sich an:

(Нас сердце зовёт, словно в бой барабан,)

Zu was Besserm sind wir geboren;

(Жить верой, не зная сомненья.)

Und was die innere Stimme spricht,

(И внутренний голос вещает о том,)

Das t;uscht die hoffende Seele nicht.

(Что душу надеждой и верой спасём.)

Владимир читал спокойно и естественно, ни одна черточка его лица не изменилась, а голос ни разу не дрогнул. Только в глазах что-то мелькнуло, но Сергей не мог этого разобрать. Он вообще любил эти холодные и до одури прекрасные глаза. Иногда их взгляд пронзал на вылет, выбивая весь воздух из легких. Иногда Мончинский боялся, что Владимир обо всем догадается, но время шло, а с его стороны не было даже намека на подозрение. Несмотря на острый ум в работе следователя, в человеческих отношениях он совсем не разбирался. За то время, что Репин читал, Сергей, кажется, забыл, как дышать. По спине и рукам бежали мурашки, а сердце окончательно свихнулось, пытаясь сломать ребра. Из этого транса его вывела оглушительная тишина, Мончинский моргнул и понял, что Владимир замолчал. Ему хотелось что-нибудь сказать, но в голове все мысли смешались в дофаминовую кашу, поэтому единственная реакция, которую он смог выдать, - тихие аплодисменты и дурацкая улыбка. А спустя несколько секунд добавил: - Я ничего не понял, но очень красиво. Дом, в котором произошло убийство, находился недалеко от управления, так что неспешная прогулка через аллею парка показалась Сергею хорошей идеей. "Почти свидание" - мелькнула навязчивая мысль, но он старательно её отгонял. Мончинский задумчиво смотрел то себе под ноги, то на спокойный профиль Владимира. - Сережа, ты в последние дни ходишь сам не свой. Что-то случилось? - как бы невзначай поинтересовался Репин. - Нет, все нормально, просто... - он замялся, раздумывая, как бы аккуратно начать разговор и стоит ли вообще затрагивать эту тему, - просто книгу очень грустную прочитал. Там главный герой влюбляется в своего лучшего друга, но так и не решается признаться, из-за чего в итоге умирает. - Ну и фигню ты читаешь, конечно, - ответил Репин, слегка приподняв бровь. - Это почему же "фигню"? - возмутился Сергей. Руки подрагивали от волнения, на мгновение его охватила паника: а если догадается? А если поймет, что всё это выдумка? Сергей ведь совсем не умеет врать! Те несколько секунд, что Владимир собирался с мыслями, показались ему настоящей вечностью. - Как бы тебе объяснить? Неправильно это, что ли, не должно так быть. Твой герой правильно сделал, что промолчал, если бы признался, то погубил и себя, и любимого. В итоге плохо было бы всем, а так он его уберёг. Сергей стоял и смотрел на Владимира в полной растерянности. К этому повороту событий он совершенно не был готов: - Погоди, но разве любить кого-то это плохо? - Нет, конечно. Но когда любишь, то интересы человека ставишь выше своих и действуешь ему во благо, а оно, к сожалению, не всегда совпадает с твоим. Любовь - это в первую очередь действия, и самое главное она не делает ближнему зла. Поэтому иногда лучшее, что можно сделать для любимого - отпустить, даже если тебе будет больно. Мончинский хотел возразить, но передумал. Он знал эту интонацию: так Владимир говорил исключительно о своих фундаментальных принципах, от которых никогда не отступится. - Ясно, - потерянно пробормотал парень. Ему показалось, словно внутри что-то с хрустом сломалось, и это что-то было намного важнее костей. Весь оставшийся день Сергей ходил очень задумчивый и потерянный. Болезнь прогрессировала, и его всё чаще начали мучить приступы сильного кашля, который становилось труднее и труднее скрывать от Владимира. Последний поход к врачу тоже оказался неутешительным: ему осталось жить не больше полугода, а надежда на взаимность и шанс выжить рухнула окончательно. Как жить дальше? Что вообще делать? Мончинский не знал. Единственное в чем он был уверен - в своих чувствах, которые точно его не отпустят и с которыми он не хотел бороться. Да и в этом не было никакого смысла, уже слишком поздно. Сергей гонял одни и те же мысли по кругу, перебирал всевозможные варианты и не находил выхода.

***

Излюбленное кафе, как всегда, не пустовало, но удача сегодня была благосклонна, и столик у окна остался свободным. Сергей задумчиво мешал свой кофе, как кто-то ткнул его в плечо. - Сережа, ну ты чего? Ходишь в последнее время сам не свой, - возмущалась Женя, которую парень вообще не слушал, хотя она рассказывала последние новости, - может, скажешь наконец, что случилось? - Прости, я просто задумался, так о чем ты говорила? Женя лукаво прищурилась: - Всё о нём опять думаешь, - это был даже не вопрос, а констатация факта. Девушка была первой и единственной, кому Мончинский доверился, но вот имя «того самого» называть наотрез отказался. Сергей немного покраснел. Подруга знала его как облупленного, все-таки сказывалось многолетнее знакомство. Он хотел было уже открыть рот, чтобы оправдаться, но Женя его перебила: - Сереж, признайся ему уже. Хватит краснеть, как школьник, не маленький давно. - Я не могу! - парень не выдержал, и накопившиеся эмоции хлынули наружу, привлекая внимание остальных посетителей. Женя напряглась, во взгляде друга читались совершенно несвойственные ему безысходность и даже отчаяние. - Всё настолько плохо? - осторожно поинтересовалась она. Мончинский в ответ с мученическим стоном уронил голову на стол и стукнулся пару раз для наглядности. - Ууу... ясно. Давай подробнее. - Если поподробнее, то у меня нет шансов. Вообще ни одного, и никогда не появится, - Сергей так и продолжал говорить, уткнувшись лбом в столешницу. - Ты хотя бы говорить с ним пробовал? Мончинский тяжело вздохнул и принял нормальное сидячее положение. - Да. Поэтому и говорю, что всё безнадежно. Оба помолчали. Первой тишину нарушила Женя: - Сереж, ну попытайся ещё раз, вдруг не всё потеряно. Или так и будешь просто сидеть и сохнуть по нему? Парень смотрел на начинающие зеленеть за окном деревья, которые тихо покачивал ветер, такая умиротворяющая картина. Он тоже скоро будет зеленеть и цвести... Мончинский как-то странно улыбнулся и тихо проговорил: - Нет, я по нему не сохну, я по нему цвету. Меньшова в упор посмотрела на друга. Подозрения девушки множились, превращаясь в тревогу и страх. - Сережа. Ты точно ничего не хочешь мне сказать? - в её голосе послышалась сталь. Мончинский вздрогнул. Мысли в панике забегали, судорожно пытаясь найти оправдание. По лицу Жени он сразу понял, что она догадывается, а значит, нужно придумать убедительную отмазку. К сожалению или счастью, его подруга далеко не дура. - Всё правда в поря... - договорить он не смог, как назло, начался сильный приступ кашля. Сергей, задыхаясь и трясясь всем телом, достал из кармана специально заготовленный для таких случаев платок, который тут же заполнился окровавленными соцветиями. Девушка сидела словно в забытьи, ошарашенно глядя на друга, и не могла пошевелиться от ужаса. Когда приступ прекратился, она усилием воли заставила себя встать и, крепко схватив Мончинского за руку, потащила в сторону туалета. - Что ты делаешь? Женя, отпусти! - он пытался сопротивляться, но Меньшова вцепилась в него мертвой хваткой, - Да что происходит в конце концов?! - не выдержал Сергей, когда подруга буквально швырнула его в уборную и, схватив за грудки, прижала к стене. - Нет, это ты объясни, что происходит! - сквозь зубы гневно процедила Женя, - ты меня за дуру держишь?! Думаешь, я слепая и не замечаю, как ты старательно избегаешь разговоров о будущем, пытаешься срочно уладить все незаконченные дела по работе, начал продавать старые вещи, таблетки пьёшь эти проклятые, - с каждым словом её голос и губы дрожали всё сильнее, а на глазах выступили слезы, - Сереж, пожалуйста, скажи правду. Сколько у тебя ещё есть времени? Мончинскому отчаянно хотелось соврать, сказать, что на самом деле всё не так страшно, и вообще, ей не нужно беспокоиться. Но, глядя в эти мокрые, умоляющие глаза, у него просто язык не поворачивался лгать. - Не больше четырех месяцев, - сухо проговорил Сергей, стараясь не смотреть на Женю. Было слишком тяжело озвучивать приговор прямо в лицо близкому человеку. Девушка медленно разжала пальцы и отошла от Мончинского, но тот так и остался стоять у стены, опустив голову. Ей казалось, что это всё просто кошмарный сон. Лучший друг, который буквально был для неё родным братом, умирает? Нет, ну не может же в самом деле это быть правдой? Кто угодно, но только не он. - Ты должен ему признаться и всё рассказать, - выпалила Меньшова. - Я не буду этого делать, - тихо, но твердо сказал парень. - Какой благородный. То есть лучше умереть, да?! - лицо девушки исказилось в злобной усмешке. - Да. Женя, понимаешь, я люблю его, а любовь предполагает свободу выбора. Человек в любой момент может уйти, но, несмотря на это, он все равно выбирает оставаться с тобой. Я же своим признанием буквально поставлю ему ультиматум: либо его жизнь и принципы, либо моя жизнь. А зная его характер, он ещё и попытается меня спасти, параллельно мучаясь от чувства вины: не досмотрел, не уберег и так далее. Я этого не хочу, поэтому признаваться не буду. Просто спокойно и тихо уйду, без лишнего шума. Кроме тебя, об этом никто не знает и знать не должен, особенно мама. Я уже все решил. Повисла напряженная тишина. - Прости, мне правда жаль, - Сергей виновато улыбнулся и вышел. Хорошо, что за кофе они заплатили сразу и можно было покинуть кафе, не пересекаясь с официантом. Меньше всего ему сейчас хотелось контактировать с людьми.

***

Последние пару недель были удивительно богаты на сложные и тяжелые дела, поэтому работы было чуть больше, чем до хрена. Сергей с Владимиром буквально жили в управлении, но, видимо, высшие силы решили пощадить несчастных, уставших, голодных следователей, и на столах обоих оставалась последняя стопка бумаг. Даже не верится. Безжалостно расправившись с заключительным документом, Сергей взглянул на Владимира, который от усталости заснул прямо на столе, уронив голову на руки. Такое случалось уже не в первый раз. Обычно Мончинский будил его и отправлял домой, но сегодня позволил себе полюбоваться спящим Володей подольше. Кто знает, может, это последняя возможность. Сергей блуждал глазами по знакомым линиям лица, по рукам и плечам. Как же хотелось его коснуться, прижать к себе, крепко-крепко обнять и укрыть от всего на свете, чтобы ему больше никогда не было больно. Вот бы растормошить его волосы, исцеловать всё лицо: каждый шрам и родинку, сказать "я люблю тебя", рассказать о всех своих чувствах. Но вместо этого Мончинский подошел к Владимиру, укрыл его пледом и осторожно поцеловал в лоб. - Прости меня, моя любовь, - одними губами прошептал Сергей, отстраняясь, и тихо вышел из кабинета. Последний раз Мончинский так напивался ещё в академии, а пил из-за безответной любви вообще впервые. Не то чтобы он горел желанием прожить подобный опыт, но кто его спрашивал. Видимо, всё когда-то бывает в первый раз. Врут люди, которые утверждают, что алкоголь заглушает боль. По ощущениям Сергея словно наизнанку выворачивали, попутно распарывая грудную клетку. Мончинский закрыл лицо руками, ему было просто кошмарно плохо: голова раскалывалась, в ушах шумело, а картинка перед глазами всё время расплывалась. Духота бара стала невыносимой, и он, шатаясь, вышел на улицу подышать свежим воздухом. Ночной прохладный ветер обдувал лицо, и тошнота почти отпустила. Сергей бесцельно бродил по городу, чтобы хоть немного протрезветь. Не помня себя, он без сил опустился на какую-то лавочку, запрокинув голову вверх и уперевшись глазами прямо в звездное небо. - Ну почему я? Почему умереть от любви должен именно я? - не то разговаривая сам с собой, не то спрашивая у кого-то, недоумевал Мончинский, - интересно, кем меня заменят? - лениво ползла пьяная мысль, - хотя это неправильный вопрос. Сколько нужно времени, чтобы найти мне замену? Зная репутацию Владимира, работать с ним мало кто захочет, а сможет и того меньше. Скорее всего, опять подсунут ему желторотого новичка, как меня когда-то... Он, наверно, тоже меня быстро забудет, - Сергей закусил губу, почему-то эта мысль ранила больнее, чем собственная скорая смерть. Мончинский обещал себе не плакать, ведь уже давно всё решил, но на глазах предательски выступили слезы. Он молод, ему нет даже тридцати - вся жизнь впереди! Была впереди. Сейчас от нее остались лишь жалкие крохи. Из горла против воли вырвались всхлипы, а новая волна отчаяния и боли скрутила тело, заставляя съежиться в комок. На мокрый асфальт посыпались кровавые лепестки, Сергею казалось, что еще немного, и он туда же выплюнет легкие. Нет, умирать здесь точно нельзя! Еще не хватало, чтобы его труп приехал опознавать Владимир. Собрав всю волю в кулак, Сергей попытался встать. Всё же умирать ему не хотелось. Не здесь и сейчас, не завтра в другом месте, а в принципе не хотелось, но, к сожалению, придется, и с этим нужно смириться, что никак не получалось.

***

Владимир никогда и никому не рассказывал об отце, слишком болезненные и личные воспоминания. Исключением был Сережа, которому он смог довериться, но все равно в подробности не посвящал. Совсем скоро годовщина смерти, и чем ближе подходил этот день, тем тяжелее было Репину. Привычный образ строгого следователя давал трещины, все буквально валилось из рук, ему титанических усилий стоило просто выполнять свои повседневные обязанности и ходить на работу. Сергей заметил странное поведение Владимира еще в прошлом году, но тогда они не были достаточно близки, чтобы он мог его поддержать, сейчас же все иначе. Когда Репин в очередной раз уронил папку с документами, Мончинский подошел к нему и положил руку на плечо, напряженное еще больше обычного. - Отец, да? - тихо спросил он. Владимир кивнул. - Володя, посмотри на меня, пожалуйста, - Сергей аккуратно развернул его к себе и заглянул в красные и опухшие глаза, - понимаю, тебе сейчас очень плохо, и ты не хочешь об этом говорить, но я не могу просто стоять и смотреть. Пусть я довольно мало знаю, но все равно за тебя беспокоюсь и хочу поддержать. Я могу хоть чем-то помочь? Репин долго сомневался, прежде чем ответить, Сергей терпеливо ждал. - Я планировал взять отгул на день и посетить одно место. Ты... мог бы поехать туда вместе со мной? - в нерешительности спросил Владимир. - Конечно могу! Если тебе станет легче, я только за. И отгул возьмем минимум на три дня, в таком состоянии я тебе работать не позволю, даже не проси. На том и договорились. Утром Мончинский никак не предполагал, что вечером окажется в маленькой старой церквушке на окраине города. Было много вопросов, но он не решался их задать, полностью доверившись Владимиру. Массивная деревянная дверь со скрипом отворилась, и в нос ударил запах ладана. Внутри было довольно темно, повсюду висели выцветшие иконы, освещаемые лишь тусклыми огнями свечей, а под ногами кряхтели деревянные половицы. Поставив свечу за упокой, Владимир прикрыл глаза и стал тихо молиться. Сергей последовал его примеру и спустя минут десять ощутил странное чувство спокойствия и умиротворения, которого ему так не хватало в последние дни. Оно заполнило его целиком, вытесняя из головы все тревожные мысли о смерти. Впервые с начала болезни он мог свободно дышать полной грудью, не чувствуя дискомфорта. - Пошли, - Репин дернул Мончинского за рукав, и тот послушно последовал за ним. Когда они вышли на улицу, на удивление, первым разговор начал Владимир: - Даже ничего не спросишь? - А мне можно? Я не хочу своими расспросами ставить тебя в неловкое положение. - Тебе можно, - уверенно ответил Репин, - спрашивай всё что хочешь. - Почему мы приехали именно сюда? Я, конечно, знал, что ты верующий, но не думал оказаться в таком месте. - Мы с отцом часто ходили в эту церковь, поскольку жили неподалеку, она тогда выглядела намного ухоженнее. Меня ведь к Богу именно он привел, и каждую годовщину я приезжаю сюда, потому что... чувствую, словно он рядом, просто уехал куда-то очень далеко, но скоро обязательно вернется. Сергей во все глаза смотрел на Владимира. "Он мне доверяет. Доверяет настолько, что готов открыться и рассказать об этом" - крутилась в голове невероятная мысль. - Ты всегда говоришь только об отце, мама с вами не жила? - А у меня ее никогда и не было, - уголки его губ приподнялись в грустной усмешке, - я детдомовский, биологических родителей не помню совсем. Отец меня буквально с улицы подобрал, а потом и усыновил к облегчению воспитателей. Знаешь, я ведь в детстве был сущим кошмаром всего детдома, постоянно сбегал, в драки лез. Короче говоря, был просто ужасно проблемным ребенком. Меня несколько раз из семей возвращали, потому что никто справиться не мог, а я и не горел желанием с чужими людьми жить, еще и притворяться, будто они мои родители. Воспитатели вместе с директором на мне крест поставили, даже не предлагали никому. Когда отец меня забрать хотел, все, кто только можно и нельзя, его отговаривали, уверяя, что от меня проблем выше крыши, а он молодой, еще своих нормальных детей завести может. Отец на все их доводы только рукой махнул: «Вот этого чертяку забираю, и точка». Так мы вместе и жили. От наплыва приятных воспоминаний на лице Владимира сама собой появилась улыбка. Он и не подозревал, как сильно ему было необходимо выговориться кому-то. С каждым словом Репин ощущал облегчение, будто выкладывал по камню из тяжелого мешка, который нес годами. - Он всему меня научил. Человек, которого ты видишь сейчас - это полностью его заслуга. Я на службу в управление пошел, потому что хотел быть похожим на отца. Он такие истории мне рассказывал, просто дух захватывало, я с открытым ртом слушал и параллельно мечтал, как поступлю в управление, стану следователем и отец будет мной гордиться. - Конечно, он гордится тобой, можешь даже не сомневаться. Владимир, ты - один из самых замечательных людей, которых я знаю, и сейчас не преувеличиваю "по дружбе". Давно хотел тебе сказать, что искренне тобой восхищаюсь. Ты изменил мою жизнь и меня самого, и я за это тебе безумно благодарен, правда, - Сергей подошел к Владимиру и крепко его обнял. На удивление сердце даже не колыхнулось, он не почувствовал ни смущения, ни радости ни других сильных эмоций. Только спокойствие и абсолютная любовь к этому человеку. Мончинскому казалось, что он наконец понял, о чем ему тогда говорил Владимир. В этот момент все ушло на второй план, даже скорая смерть показалась чем-то незначительным и больше не пугала. Да, он умрет, но ведь это все равно бы случилось, рано или поздно, но обязательно случилось. В таком случае отдать жизнь ради Владимира ему тем более не жалко. - Спасибо, - совсем тихо проговорил Репин, неуверенно обнимая его в ответ. - За что? - не понял Сергей. - За всё. Оба молчали. - Наверное, нужно что-то сказать, но у меня вообще нет никаких мыслей. - С тобой хорошо даже просто помолчать, - не задумываясь ответил Репин, - Знаешь, Сереж, ведь ближе тебя у меня никого нет.