Колыбельная для монстра

      ПРОЛОГ       Небо над Черными Скалами разошлось по швам не с грохотом, а с влажным, утробным треском, с каким рвется перетянутая, гниющая плоть. В тот год, где-то в середине двухтысячепятидесятых, воздух внезапно приобрел стойкий привкус окислившегося свинца и свернувшейся крови. Синклит Халазии, возомнивший себя архитекторами нового мироздания, с хирургической методичностью вскрыл материю пространства, словно грудную клетку. Они фанатично вгрызались в обсидиан, выкачивая энергию из свежих ран реальности, но вместо бесконечного источника вытащили наружу саму смерть.       Из прорехи, зияющей абсолютным, поглощающим любой свет ничто, на покрытый пеплом базальт ступили они. Тенебрисы. Исполинские, сгорбленные фигуры, чья плоть напоминала слюду, густо перемазанную отработанным, смердящим мазутом. Под их чешуей, в черных, вздувшихся венах пульсировал густой, тяжелый ихор. Там, где природа задумывала глаза, зияли лишь бездонные провалы. Пасти, расположенные пугающе низко, скалились рядами клыков, похожих на иглы глубоководных удильщиков. Они не шли завоевывать. Они волочили за собой холод своей Изнанки, оскверняя и отравляя само пространство одним лишь фактом своего существования.       А следом, словно гной из открытой раны, поползла «Стигма». Вирус не убивал, он переписывал геном с издевательской, садистской скоростью. Люди, вдыхавшие этот тяжелый, сладковато-металлический воздух, харкая желчью и сдирая с себя собственную кожу, превращались в слепые, ведомые одним лишь инстинктом расширения колонии органические механизмы. Бродячие. Их суставы выворачивались под немыслимыми углами, кости с тошнотворным хрустом прорывали эпидермис, образуя самозатачивающиеся тридцатисантиметровые лезвия, а лица заплывали плотью, превращаясь в сплошное месиво.       Человек у панорамного окна сплюнул на идеально чистый полимерный пол. Слюна была вязкой, горькой от дешевого стимулятора и отдавала гарью. Его пальцы, стянутые безупречным белым манжетом, судорожно вцепились в край пульта управления так, что побелели костяшки, а под коротко остриженными ногтями лопнули капилляры. Желудок свело болезненной, тугой судорогой, кислота обожгла гортань. Он смотрел на мониторы.       На тысячах экранов транслировалась агония. Эфир захлебывался статикой и обрывками криков, которые уже не имели ничего общего с человеческой речью. Целые кварталы захлебывались в живом, визжащем море разорванной плоти, перекатывающемся через наспех возведенные бетонные баррикады.       Палец, липкий от проступившего холодного пота, лег на сенсор главной консоли. Амбициозный экспериментальный проект «Город Будущего», задуманный как автономный биосферный полигон, прямо сейчас превращался в последнюю гробницу цивилизации.       Три тысячи квадратных километров суши. Композитное бронестекло колоссальной толщины.       Он с силой вдавил сенсор.       Внешние шлюзы взвыли. Механический, костоломный скрежет исполинских замков разорвал барабанные перепонки тем, кто стоял на периметре. Автоматические плазменные турели выплюнули первый слепящий залп по надвигающейся волне тел, выжигая кислород до состояния сухого, режущего глотку вакуума. Крышка захлопнулась. Безупречная дуга Купола Авроры отсекла их от гниющего мира, навсегда законсервировав остатки общества в стерильной, гудящей от низкочастотных вибраций Главного Реактора стеклянной банке.       Мужчина отвернулся от экранов, не обращая внимания на тех, кто остался по ту сторону Стены. Он с силой растер лицо дрожащими ладонями, размазывая по коже едкий пот. Достал сигарету — помятую, пропитанную запахом страха и сырости карманов. Чиркнул зажигалкой. Огонек дергался в такт его сбивчивому, лающему дыханию. Горький, отдающий жженой пластмассой дым наполнил легкие, оседая на языке тяжелым смолистым осадком.

***

      Поздняя осень 2122 года. 03:15 утра.       Прибой возле «Авроры» пах не морем. Он вонял химической стерильностью, дохлой рыбой и старой ржавчиной — обычный парфюм для задворок цивилизации, которую заперли под стеклянный колпак. Хонджун сплюнул густую, горькую слюну, перемешанную с пеплом дешевой сигареты, которая тлела в углу его рта. Сигарета была дрянной: табак отдавал горелой пластмассой и сыростью, но это было единственное, что заставляло его легкие чувствовать, что они еще работают.       Он стоял на кромке серого песка, где маслянистые волны лениво лизали его тяжелые ботинки. Где-то там, за спиной, высился Купол — огромная светящаяся опухоль «благополучия», а здесь, в тенях Стены, мир задыхался в собственном дерьме.       — Ну и что за мусор нам выплюнула бездна на этот раз? — прохрипел он, обращаясь скорее к ветру, чем к кому-то конкретному.       В десяти шагах от него, среди выброшенных на берег пластиковых канистр и обрывков рыболовных сетей, лежало оно.       Хонджун не спеша подошел ближе, каждый шаг отзывался протестующим скрипом в коленях. Он остановился, глядя вниз. Если бы у дьявола был неудачный выкидыш, он выглядел бы именно так. Существо было огромным, неестественно длинным, и его плоть не имела ничего общего с мягкой человеческой кожей. Поверхность тела была покрыта плотными, как слюда, черными чешуйками. В тусклом свете, пробивающемся сквозь смог, они отливали нездоровым антрацитовым блеском, словно были смазаны отработанным маслом.       Хонджун присел на корточки, поморщившись от резкого запаха озона и гнили. Он вытащил нож — старое лезвие с зазубринами — и лениво ткнул им в бок существа. Под чешуей что-то отчетливо пульсировало. Темные, почти черные вены, вздувшиеся на животе монстра, медленно перекачивали густой ихор.       — Тенебрис, — выдохнул Хонджун, и это слово осело на языке металлическим привкусом страха, который он привык маскировать под скуку.       Он потянулся рукой к голове существа. Там, где у нормальных тварей должны быть глаза, зияли бездонные, абсолютно черные провалы. Ни век, ни радужки — просто пустота, способная всосать в себя весь свет этого жалкого мира. Пасть, расположенная пугающе низко, была слегка приоткрыта, обнажая ряды острых клыков. Хонджуну вспомнились глубоководные удильщики из старых атласов — такие же уродливые, такие же чужие.       Его пальцы, затянутые в потрепанную перчатку, коснулись чешуи. Холодная. Смертельно холодная, как лед из самых глубоких слоев Изнанки.       — Принесло же тебя в наш райский уголок, — пробормотал он, наблюдая, как из-под чешуйки вытекает капля темной жидкости.       Эта тварь выглядела как воплощенный ночной кошмар, который по ошибке материализовался в физическом мире. Тенебрис не просто лежал на песке — казалось, он осквернял само пространство вокруг себя. Хонджун почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок, а волоски на загривке встали дыбом. Его тело, отравленное годами выживания, кричало о том, что нужно бежать, но пальцы судорожно сжали рукоять ножа.       Он посмотрел на свои руки — они слегка дрожали, и это его взбесило. Он затянулся в последний раз, позволив дыму обжечь горло до слез, и швырнул окурок прямо в открытый провал глаза монстра. Окурок зашипел, коснувшись влажной плоти, но существо даже не дернулось.       Хонджун поднялся, отряхивая штаны от липкого песка. Он окинул взглядом горизонт, где Купол Авроры резал небо своей безупречной дугой. Внутри — вылизанный до блеска террариум, снаружи — черные вены иномирной дряни.       Хонджун коснулся изуродованного разъема нейрокомма за ухом; девайс отозвался резкой, колючей вспышкой боли, от которой коренные зубы заныли, словно в них с размаху вогнали ржавую иглу. Во рту мгновенно разлился кислый привкус электролита и старых батареек.       — Минги, завязывай там глотать пыль и тащи свою задницу к кромке воды, — прохрипел он в канал, чувствуя, как гортань царапает сухой, лающий кашель. — Хватай грузовую платформу и все запасы седатива, что у нас есть. Живо. У нас тут... гость. И если твои кишки решат вывернуться наружу от этого зрелища, Минги, лучше глотай всё обратно. Мои ботинки слишком дороги мне, чтобы ты заляпал их своей блевотиной.       Он опустил руку, глядя, как маслянистая пена обволакивает неподвижные, иссиня-черные конечности Тенебриса. Тварь казалась куском застывшей первородной тьмы, который океан, поперхнувшись, выплюнул из самого чрева ада прямо под равнодушные зрачки автоматических турелей Авроры. Хонджун сплюнул вязкий комок слизи, перемешанный с пеплом. Впереди маячил бесконечный, пропитанный вонью разлагающейся органики и химикатов день — именно такой сорт дерьма он привык пережевывать на завтрак, обед и ужин.

***

      Начало марта 2126 года. 14:42.       Нижний город вонял одинаково паршиво в любой день недели: смесью дешевого озона, горелой изоляции и прогорклого жира из уличных закусочных, где мясо видело животное только на рекламных плакатах прошлого века. Сонхва шел сквозь этот кисель из смога и человеческого отчаяния, и его начищенные берцы казались здесь чем-то инородным, как скальпель в куче навоза.       Мастерская «Клешня 7-бис» пряталась в складках запекшихся в окалине переулков, зажатая между нелегальным борделем и точкой по переработке пластика. Сонхва знал эти координаты пять лет. Он хранил их в голове, как заряженный патрон в патроннике — на самый крайний случай. И вот, чека выдернута.       Дверь, сваренная из листов обшивки старого транспорта, скрипнула так, будто у нее случился инфаркт. Внутри пахло канифолью, машинным маслом и чем-то неуловимо кислым — химикатами.       В полумраке, среди нагромождения шестеренок и вскрытых туш дронов, стоял парень. Высокий, атлетично сложенный, он выглядел здесь на удивление... чистым.       Кожа этого парня была преступлением против законов Нижнего города. Она не знала ни кислотных дождей, ни серой пыли, ни въевшейся в поры копоти от сжигания синтетики. В свете мерцающих люминесцентных ламп, которые гудели над головой, как рой умирающих насекомых, он казался фарфоровым изваянием, случайно забытым в куче металлолома. Сонхва замер. В голове щелкнуло: «Ошибка». Парень не был выродком из Меридиана. Никаких стеклянных глаз. Никакого пафоса. Он выглядел... неправильно. Словно его создали в лаборатории, но забыли нанести текстуру реальности. Слишком чистый. Слишком светлый.       — Вы что-то хотели? — голос парня был лишен страха, который обычно обволакивал Сонхва, как липкая паутина, стоило ему войти в жилой сектор трущоб.       Сонхва медленно перевел взгляд на него. Черная куртка разведчика, туго перетянутая ремнями, казалась здесь пятном абсолютной пустоты. Он не привык, чтобы на него смотрели так — прямо, с каким-то странным, почти детским любопытством, которое пробирало до костей сильнее, чем направленное дуло винтовки.       — Я ищу Ким Хонджуна, — слова Сонхва упали в тишину мастерской тяжелыми свинцовыми каплями. — Он здесь?       Парень не ответил сразу. Он склонил голову набок, и Сонхва на мгновение показалось, что вся его тщательно выстроенная броня — и кевлар, и ледяное спокойствие — просто осыпалась к ногам бесполезным мусором. Этот незнакомец не просто ждал, он будто прислушивался к чему-то внутри Сонхва, к тому самому дребезжащему эху выгоревшей души, которое офицер годами прятал от посторонних глаз.       — Он вышел с Минги на рынок. Обменять пару плат на нормальные фильтры для воды, — парень сделал шаг вперед, и в его движениях была грация, совершенно не свойственная обитателям этого железного склепа. — Скоро будет.       Слова смолкли, но в глазах парня вспыхнуло любопытство, которое принялось жрать его изнутри, точно низкосортный мазут, разъедающий форсунки старого дизеля. Его ладонь дернулась вверх — неосознанный, почти инстинктивный жест, тяга к ослепительной, хирургически чистой, пугающе яркой белизне литеры «А» на плече офицера. Сонхва отпрянул так резко, словно в этот круг вогнали разрядник; подошвы сапог скрежетнули по металлической крошке, а лопатки с глухим стуком встретились с ребром стеллажа, заставив ржавое железо на полках испуганно звякнуть.       Собеседник застыл. В расширенных зрачках отразилась та мутная досада, с какой смотрят на сорвавшуюся с карниза редкую птицу, чьих перьев так и не коснулись пальцы. Он медленно, сантиметр за сантиметр, свернул ладонь обратно к груди, не сводя взгляда с пустых подушечек пальцев, так и не узнавших текстуру кевлара. Ногти с силой впились в кожу, выбивая белые пятна на ладони, пока рука не превратилась в тесный, дрожащий кулак — он пытался запереть в нем само фантомное тепло, исходившее от этой недосягаемой эмблемы. Лишь когда костяшки побелели до предела, он разжал пальцы, позволив кисти безвольно повиснуть вдоль туловища, и снова вскинул голову.       — А зачем он вам? — вопрос прозвучал мягко, но в нем слышался какой-то странный подтекст, будто парень пытался нащупать пульс у манекена. — Обычно люди в такой форме приходят сюда, чтобы забирать, а не искать.       Сонхва не шелохнулся. В горле пересохло, отдавая горечью утреннего пайкового стимулятора, который всё еще жрал его слизистую. Он знал, что Хонджун запретил бы этому парню открывать рот. Знал, что любая задержка здесь — это риск того, что «Марс» внутри него окончательно сожрет остатки человека.       — Мне нужно вернуть долг, — хрипло ответил Сонхва, и в этой лжи было столько правды, что его собственные легкие на секунду отказались качать этот отравленный воздух.       Он прислонился к верстаку, стараясь не смотреть на парня — это «светлое пятно» слишком сильно резало глаза, привыкшие к тьме и монохромным интерфейсам. Ожидание превращалось в пытку. Капающее из пробитого радиатора масло отбивало ритм, похожий на обратный отсчет.       А потом дверь «Клешни» взвыла, пропуская внутрь сквозняк и тяжелый топот.       —... клянусь, если этот урод с рынка еще раз предложит мне восстановленные чипы вместо новых, я приварю его задницу к…       Голос Минги оборвался на полуслове. Огромный механик застыл в проеме, закрывая собой того, кто шел следом. Воздух в мастерской мгновенно стал колючим, наэлектризованным, как перед ударом молнии. Из-за плеча гиганта показался Хонджун.       Его взгляд — некогда живой и пылающий — теперь был похож на холодную сталь, закаленную в ледяной воде. Он увидел Сонхва. Его пальцы, сжимавшие лямку сумки, побелели, а костяшки затрещали в абсолютной тишине.       — Ты, — выплюнул Хонджун. В этом звуке не было удивления, только бездонная, выдержанная годами ненависть, от которой по коже Сонхва пробежал мороз, заставляя мышцы под формой непроизвольно сократиться. — А ну отошел от него! Живо!       Хонджун шагнул вперед, отодвигая Минги. Он выглядел как человек, который пять лет спал на битом стекле и научился получать от этого удовольствие. Его взгляд впился в лицо Сонхва, выискивая там хоть каплю раскаяния, но наткнулся лишь на привычную маску бога войны.       — Проваливай к своим лощёным ублюдкам, — Хонджун выдавил это вместе с хрипом, будто его сейчас вывернет прямо на сапоги офицера. — Исчезни. Пока я не забыл, что считал тебя человеком. Здесь тебе не Гарнизон. Один косой взгляд — и тебе намотают кишки на кулак. Никакой папочка-генерал не поможет. Свалил. Нахрен. Отсюда.       Хонджун выкрикнул последнее слово прямо в лицо офицеру, едва не сорвавшись на хрип. Он тяжело дышал, и в этой тишине было слышно, как свистит его сожженное дешевым табаком легкое. Сонхва не шелохнулся — эта неподвижность бесила Хонджуна сильнее, чем если бы тот ударил его в ответ. Он занес руку, то ли чтобы толкнуть Сонхва к выходу, то ли чтобы ударить, но замер.       В эту секунду воздух между ними разрезал не металл, а голос — мягкий, почти небрежный. Юнхо стоял в глубине мастерской, стискивая пальцы на рукояти массивного разводного ключа. Кожа его ладони, въевшаяся в металл через слои отработанного масла, ощущала каждый зазубренный скол; инструмент казался естественным продолжением его скелета — лишней костью, выросшей для того, чтобы крушить или созидать.       — Хонджун, ну чего ты… — Юнхо медленно перевел взгляд с искаженной, точно пожеванный пергамент, физиономии Хонджуна на Сонхва. Офицер стоял монолитом, высеченным из антрацита, и в этой неподвижности сквозило нечто дистиллированное.       Юнхо чуть склонил голову набок, и в этом жесте было слишком много искренней, неуместной здесь заботы.       — Он ведь просто сказал про долг. Нам бы не помешали эти кредиты...       — Юнхо, помолчи! — Хонджун выплюнул слова вместе с порцией желчи. За его спиной Минги мелко, по-собачьи вздрогнул, вжимая голову в плечи. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, кто это. Это не человек, это исполнительный механизм. У него вместо крови — устав, а вместо сердца — приказ.       Хонджун сократил дистанцию, вторгаясь в личное пространство Сонхва. От него несло застарелым табачным перегаром и паленой изоляцией — амбре изгнанников, которое Сонхва впитывал сейчас кожей, чувствуя, как этот запах разъедает его вылизанную до блеска ментальную броню.       — Живо в комнату, — Хонджун бросил это через плечо, даже не обернувшись, потому что всё его внимание, весь его ядовитый взгляд был намертво пригвожден к Сонхва. — Брысь отсюда. И не смей подслушивать у перегородки, я проверю.       Юнхо так и застыл с открытым ртом, задыхаясь от немого возмущения. Его брови взлетели вверх, а губы сложились в капризную, почти уродливую гримасу обманутого ребенка, которому в разгар кровавого аттракциона просто выдернули вилку из розетки. Он посмотрел на тяжелый ключ в своей руке, потом на затылок Хонджуна — в этом взгляде плескалась такая густая, вязкая досада, будто его лишили права присутствовать при вскрытии редкого насекомого.       — Да больно надо, — выдохнул он, и в этом выдохе слышался скрежет песка.       Юнхо резко размахнулся. Тяжелый металл вылетел из руки, рассекая спертый воздух, и с оглушительным, костоломным грохотом врезался в груду ржавых шестеренок. Вспыхнул сноп рыжих искр, и в этот момент вздрогнули все трое: Минги — от привычного страха, так и оставшись стоять соляным столбом, Хонджун — от неожиданной ярости соратника, а Сонхва — от того, как этот хаотичный звук полоснул по его выверенному ритму.       В глубине зрачков Юнхо на мгновение вспыхнул и погас странный, нехороший золотистый отсвет, прежде чем он резко развернулся и зашагал к фальш-стене, вбивая пятки в гофрированный пол.              Каждый шаг отзывался в пустотах мастерской гулким, металлическим кашлем. Дойдя до жилого отсека, Юнхо наотмашь толкнул дверь. Хлипкая конструкция не выдержала. Петли взвизгнули, выплевывая шурупы. Полотно с треском рухнуло внутрь. Вверх взметнулось облако серой пыли.       Минги сделал было полшага к проему, его огромная ладонь дернулась, будто он хотел подхватить падающий металл или самого Юнхо, но он тут же замер. Бросив короткий, растерянный взгляд на Хонджуна, механик сжал кулаки и остался на месте, снова превращаясь в угрюмую тень за спиной лидера.       Наступила тишина, такая плотная, что ее можно было ощутить на вкус — как привкус меди на языке. Хонджун даже не вздрогнул. Он слишком привык к тому, что в «Клешне» всё вечно разваливается, идет прахом или летит к чертям, чтобы отвлекаться на такие мелочи. Его мир сейчас сузился до зрачков Сонхва, и никакой грохот не мог заставить его разорвать этот контакт.       Через пару секунд из проема, окутанного пылью, снова высунулся Юнхо. От его недавнего пугающего взгляда не осталось и следа — теперь он смотрел на вырванные петли с чистым, искренним недоумением.       — Зашибись... — приглушенно выдал он.       С коротким кряхтением он вытащил дверь обратно, попытался втиснуть ее на место, но металл лишь жалобно звякнул и окончательно перекосился. Бросив безнадежную затею, Юнхо просто прислонил полотно к стене, закрывая зияющий проход лишь наполовину, и скрылся в темноте отсека. Оглушительная тишина в мастерской снова сомкнулась над присутствующими, став тяжелее на несколько тонн.       Тишина в «Клешне» после ухода Юнхо не просто восстановилась — она зацементировалась. Минги, чья массивная фигура в этом подвале внезапно стала казаться слишком громоздкой и лишней, шумно втянул ноздрями едкий воздух. Он перевел взгляд с перекошенной двери на Хонджуна, чьи плечи были натянуты так, словно под кожей вместо мышц лопались стальные тросы.       — Пойду гляну, как он там. А то этот олух и правда пальцы прищемит или решит, что мир закончился, — буркнул Минги, обходя Сонхва по широкой дуге, как обходят неразорвавшийся снаряд.       Проходя мимо офицера, он на мгновение замер. Его взгляд — тяжелый, как удар кувалдой, пропитанный недоверием и мазутом — на секунду придавил Сонхва к месту. В этой немой угрозе не было ярости Хонджуна, только холодная готовность действовать по команде.       — Если что, Джун, просто свистни, — уронил он, не глядя на друга. — Вышвырну этот мусор к ближайшему мусоросжигателю.       Механик исчез в полумраке за прислоненной дверью, и двое мужчин остались наедине в окружении потрохов мертвых машин.       Сонхва не шелохнулся. Только едва заметная жилка на виске подрагивала в такт гудению ламп. Он чувствовал всем телом, как за перегородкой замерли двое. Юнхо и Минги стояли там, в паре метров, отделенные лишь искореженным листом металла и облаком оседавшей пыли. Их тяжелое, затаенное присутствие ощущалось почти физически, точно наставленный в затылок ствол, и эта мысль царапала Сонхва изнутри, как ржавая проволока.       — Ты завел себе интересную компанию, — голос Сонхва был лишен интонаций, сухой и безвкусный, как пайковая галета. — Не боишься, что такая «чистота» привлечет ненужное внимание сверху? В этом навозе жемчуг долго не живет — либо раздавят, либо украдут.       Хонджун не выдержал. Он резко шагнул вперед, и в его глазах Сонхва увидел отражение того самого дня на плацу — холодную сталь и пепел. Хонджун сплюнул на пол, прямо к носку начищенного, до зеркального блеска доведенного берца офицера. Темная капля сорвалась с губ, оскверняя эту идеальную поверхность, как плевок в вечность.       — Тебе-то что? — голос Хонджуна вибрировал от сдерживаемой ярости, он отдавал горечью дешевого курева и пятилетним ожиданием реванша. — Ты здесь не для того, чтобы давать советы по воспитанию. Свое «право голоса» ты оставил в Гарнизоне, когда выбрал сторону тех, кто носит перчатки, чтобы не марать руки о дерьмо. Говори, зачем пришел, и убирайся обратно в свой вылизанный рай, пока я не позвал Минги помочь тебе ускорить шаг. У тебя ровно тридцать секунд, Марс. Время пошло.       Сонхва почувствовал, как к горлу подкатывает желчь. Прозвище «Марс» ударило под дых сильнее, чем мог бы любой кулак. Оно воняло гарью карательных операций и холодом изоляторов Внутренней Безопасности. Хонджун не знал о «Буре», не знал о Разведке — для него перед ним всё еще стоял тот самый палач, который когда-то лишил его неба, сорвав нашивки вместе с кусками кожи и гордости.       Сонхва медленно расстегнул верхнюю пуговицу куртки, чувствуя, как под кевларом закипает кровь, превращаясь в токсичный коктейль. Тридцать секунд. Секундная стрелка в его голове отбивала удары по наковальне.       Сонхва даже не взглянул на свои берцы. Плевок медленно стекал по черной коже, оставляя мутный след, похожий на дорожку слизняка на могильной плите. Он поднял глаза, и в их глубине не было ни гнева, ни обиды — только сухая, вымороженная пустота человека, который привык считать потери еще до начала боя.       — Тридцать секунд — это роскошь, Хонджун. Обычно у меня есть только пять, прежде чем всё взлетит на воздух, — голос Сонхва был тихим, но он прорезал гул ламп, как бритва — плоть. — Мне нужен вирусолог. И не из тех кабинетных крыс Меридиана, которые падают в обморок от запаха несвежей крови. Мне нужен тот, кто сможет работать в «красной зоне», под обстрелом, по локоть в ихоре и дерьме. Тот, кто не боится запачкать руки, потому что чистыми они у него не были со времен Трибунала.       Хонджун коротко, лающе рассмеялся. Этот звук больше походил на кашель туберкулезника. Он качнулся на пятках, и в его взгляде вспыхнула издевательская искра.       — Вирусолог? — Хонджун прищурился, вытирая грязную руку о еще более грязный комбинезон. — И ты, великий Марс, бог зачисток и эталон гарнизонной выправки, притащил свою задницу в этот подвал, чтобы вспомнить о моем существовании? Пять лет ты знал, где я гнию, Сонхва. Пять лет ты спал на хрустящих простынях, пока я латал местных выродков за пачку просроченных антибиотиков. И теперь тебе что-то нужно?       — Ты — лучший, — Сонхва произнес это без тени лести, как констатацию технической характеристики. — И ты это знаешь. Рейды в красную зону — это не прогулка за периметр. Это билет в один конец для любого, у кого нет зубов и хребта из титана.       — Мой хребет ты выставил на всеобщее обозрение на плацу, когда срывал с меня нашивки, — Хонджун шагнул еще ближе, так что Сонхва почувствовал его горячее, неровное дыхание, пахнущее крепким кофе и злостью. — Пошел вон. Найди себе другого смертника. У меня здесь мастерская, запчасти и жизнь, в которой нет места твоим приказам.       Сонхва не дрогнул. Он медленно перевел взгляд на перекошенную дверь, за которой скрылся Юнхо. В его голове выстроилась логическая цепочка, холодная и беспощадная, как алгоритм системы наведения.       — Тот парень... — Сонхва едва заметно кивнул в сторону жилого отсека. — Он слишком яркий для этой дыры, Хонджун. Его кожа, его взгляд... Он здесь как кусок сахара в чашке с мочой. Рано или поздно это заметят. И это будут не мелкие сошки из местной банды, а те, кто умеет вырезать подобные «аномалии» вместе с корнем.       Хонджун замер. Его челюсть сжалась так, что стали видны желваки, а пальцы судорожно вцепились в ремень сумки.       — Не смей, — прошипел он. — Даже не думай его трогать.       — Я не собираюсь его трогать, — Сонхва наконец позволил себе тень кривой, горькой усмешки. — Но я знаю, как работает машина. Твой «ангелок» — ходячая мишень. Рано или поздно «Клешню» накроют. И тогда не поможет ни твой механик, ни твои связи с черным рынком. В моем отряде... в «Буре»... у него будет прикрытие. Статус объекта под защитой Разведки. Если тебе плевать на свою жизнь — твое право, ты её давно выкинул. Но подумай о нем. Ты ведь не просто так держишь его за фальш-стеной.       Хонджун молчал. Тишина в мастерской стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Слышно было, как за стеной Юнхо что-то уронил — металлический звон отозвался в висках Сонхва пульсирующей болью.       — Ты предлагаешь мне продать себя за его безопасность? — голос Хонджуна стал бесцветным.       — Я предлагаю тебе единственный шанс выжить для вас обоих, — Сонхва выудил из внутреннего кармана небольшую плоскую капсулу — передатчик старого образца, который не отслеживается стандартными сканерами СВБ.       Он положил его на замасленный верстак, рядом с раскуроченным дроном. Металл капсулы тускло блеснул в свете ламп.       — Здесь координаты и частота. У тебя есть двенадцать часов, чтобы решить, что для тебя важнее: твоя гордость или то, что вы оба останетесь целы, когда в эту дверь постучат прикладами.       Сонхва развернулся, не дожидаясь ответа. Его плащ взметнулся, как крыло стервятника. Он шел к выходу, чувствуя на своей спине взгляд Хонджуна — тяжелый, полный невысказанных проклятий и той самой ядовитой тоски, которая за эти пять лет стала их общим воздухом.       Дверь мастерской взвизгнула напоследок, выпуская офицера в кислый смог Нижнего города. Сонхва вдохнул отравленный воздух, и на языке остался привкус меди и поражения, которое он только что выдал за предложение, от которого невозможно отказаться. Он знал, что Хонджун придет. Потому что в этом мире честность была слабостью, а привязанность — самым эффективным способом управления. И Сонхва только что нажал на нужный рычаг, ненавидя себя за то, как легко это у него получилось.