Колыбельная для монстра

      Февраль 2123 года. 04:20 утра.              Насосы гудели так, будто здание билось в эпилептическом припадке. Гул ввинчивался в череп, перекрывая даже тяжелый, булькающий храп Минги за перегородкой. Тот дрых так, что жестяные листы дрожали в такт его дыханию.       Хонджун с силой вдавил ладони в глазницы, пытаясь выскрести из них песок затянувшегося недосыпа. В отражении стекла на него смотрел какой-то мертвяк, которого по ошибке забыли прикопать. Зеленый свет раствора только добавлял коже трупной бледности.       А в капсуле висел он. Тенебрис. Кусок застывшей ночи, обвешанный датчиками, которые здесь выглядели как дешевая бижутерия на покойнике.       Хонджун ткнул стилусом в консоль. График метаболизма напоминал кардиограмму дохляка: почти прямая линия, которая лишь изредка подергивалась в конвульсиях.       — Ну давай, покажи мне хоть что-то, — голос Хонджуна, пропитанный гарью и дешевым стимом, звучал как скрежет ножа по стеклу. — Мне насрать на протоколы, просто не делай вид, что тебя больше нет. Ты показатели свои видел? Ты не просто перестал заживать. Ты, мать твою, разучиваешься быть живым.       Он припал лицом к стеклу. Разрывы на боку монстра — те самые, которые три месяца назад пугали его своей глубиной — сейчас напоминали гнилые, серые язвы. Раствор вокруг мутнел и застаивался.       — Минги опять гундел, что ты «дорогостоящий кусок дерьма», — Хонджун постучал костяшками по бронестеклу, оставляя жирные следы. — А я молчал. Что мне ему ответить? Что я — бывший гарнизонный пёс, запертый в этой яме? Что ты — единственный здесь, с кем я могу нормально помолчать, не притворяясь своим? Я вижу, как твои вены дохнут по миллиметру, и сам чувствую, как гнию здесь вместе с тобой.       В капсуле — ни звука. Раньше, стоило подойти, эта тварь дергалась, пускала ядовитую взвесь в раствор. Сейчас — пустое место.       — Помнишь, каким ты был? — он перешел на шепот, прижимаясь лбом к холодной поверхности. — Ты был угрозой. Ты должен был вскрыть этот мир, как консервную банку. А сейчас… — Хонджун криво ухмыльнулся, глядя в бездонные провалы там, где у твари были глаза. — Сейчас ты просто мой единственный свидетель. Ты хотя бы знаешь, почему меня до рвоты воротит от всей этой «чистоты» Авроры? От этих правильных уродов, которые вышвырнули меня в сточную канаву, а теперь делают вид, что спасают человечество?       С рыком он дернул регулятор седативного вниз. Раньше он заливал в него тонны химии, чтобы тварь не разнесла лабораторию в щепки, теперь — пытался выжать из неё хоть каплю жизни, как из дохлой батарейки.       — Давай, ну же, — он ударил кулаком по стеклу, до боли в разбитых костяшках. — Очнись. Не давай им повода считать, что их грёбаные идеалы чего-то стоят. Если ты сдохнешь, с кем я останусь в этой дыре?       Хонджун щелкнул тумблером, вырубая основной свет. Осталось только ядовитое зеленое свечение.       — Так что давай, спящая красавица. Не подведи. Сделай одолжение: когда решишь очнуться, не убивай нас сразу. Дай мне хотя бы пять минут форы. Чисто чтобы я успел ткнуть Минги мордой в монитор и заявить: «Ну что, придурок? Я же говорил, что это прорыв, а ты уже подыскивал нам место на кладбище».       Он помедлил у выхода, коснувшись панели двери.       — И ради всего святого, — добавил он уже почти без иронии, — кончай жрать электричество. Если из-за тебя вырубится фильтр воздуха, Минги нас обоих закопает прямо здесь, под полом. И поверь, он даже не вспотеет.       Он вышел, оставив Тенебриса в тишине, пропитанной запахом химии и ожиданием неизбежного.

***

      Начало марта 2126 года.       Гул захлопнувшейся двери все еще вибрировал в костях, когда Хонджун наконец позволил себе выдохнуть. Легкие обожгло привычной вонью канифоли, но теперь к ней примешивался запах дорогого одеколона и стерильности — запах Сонхва. Хонджун резко развернулся к верстаку и смахнул ладонью гору мелких деталей. Они посыпались на пол с издевательским звоном.       — Сволочь… — выплюнул он, упираясь руками в край стола. — Какая же он расчетливая, вылизанная сволочь.       Он смотрел на капсулу-передатчик, которая лежала среди мазутных пятен, как чужеродный кристалл. Она манила и пугала одновременно. Хонджун чувствовал, как за его спиной из-за перегородки бесшумно вышел Минги. Огромная тень механика накрыла верстак.       — Он прав, Хон, — голос Минги был непривычно низким, лишенным его обычной ворчливости.       Хонджун вскинулся, его глаза горели лихорадочным блеском: — В чем он прав? В том, что пришел спустя пять лет торговать жизнями? Или в том, что он называет Юнхо «объектом»? Он пришел не долг отдавать, Минги. Он пришел купить мою голову, чтобы приставить ее к своему гребаному отряду.       Минги медленно подошел к двери жилого отсека, где за полуприкрытым полотном застыл Юнхо. Парень молчал, но Минги чувствовал его присутствие — Юнхо всегда «звучал» в тишине по-особенному.       — Он прав в том, что нас накроют, — Минги кивнул на заваленный мусором переулок за окном. — Ты сам знаешь, Джун. Юнхо не может вечно прятаться за ржавыми листами обшивки. Он... он светится в этой тьме, как чертов маяк. Сонхва — ищейка, и если он его вычислил, то другие — лишь вопрос времени. «Буря» — это броня. Для Юнхо это шанс перестать быть дичью.       Хонджун резко обернулся, его лицо исказилось в гримасе боли: — И ты предлагаешь мне добровольно надеть ошейник Разведки? Вернуться к тем, кто вышвырнул меня, как сломанный инструмент?       — Я предлагаю тебе спасти малого, — Минги сделал шаг вперед, нависая над Хонджуном. — Соглашайся. Иди к Сонхва. У него есть ресурсы, есть защита. Бери Юнхо и уходи из этого навоза.       Хонджун замер, глядя на друга. В его груди что-то оборвалось.       — Иди? — переспросил он шепотом. — А ты?       Минги дернул углом рта, пытаясь изобразить подобие своей обычной кривой ухмылки, но вышло паршиво. Он выгнул бровь и картинно обвел рукой мастерскую, заваленную хламом.       — В смысле — «я»? Хон, он звал тебя. Я ему на кой сдался? Разведка — это для таких правильных, отутюженных парней, как Сонхва. Для тех, кто умеет ходить строем и не материться через слово. А я? Я часть этого пейзажа, Джун. Я — ржавчина. Я здесь родился, я здесь и догнию, ковыряясь в сдохших фильтрах.       — Нет, — Хонджун сделал шаг к механику, его голос окреп, в нем прорезались те самые командные нотки, которые он, казалось, похоронил пять лет назад. — Нет, Минги. Никаких «уходи». Если мы идем в это пекло, мы идем вместе. Я не оставлю тебя здесь гнить в одиночку, пока я буду прикрывать спину офицеру-предателю.       Минги хотел что-то возразить, но Хонджун перебил его, схватив за тяжелое плечо: — Ты мой механик. Ты лучший, кто может заставить работать даже кусок консервной банки. Сонхва нужен вирусолог? Он его получит. Но он получит и тебя. Без тебя я с места не сдвинусь. И пусть он подавится своими условиями.       Хонджун сгреб капсулу с верстака. Металл обжег ладонь холодом. — Либо мы все трое выходим отсюда, либо «Клешня» станет нашей общей братской могилой. Других вариантов нет.

***

      Стерильный воздух района Утопии всегда казался Сонхва безвкусным, но после визита в «Клешню» он впитывал его как губка. Входной шлюз «Эпицентра» привычно просканировал сетчатку, и тяжелая бронированная дверь скользнула в сторону, открывая вид на сердце отряда «Буря».       В общей гостиной пахло крепким кофе и пороховой гарью — Ёсан устроился за голографическим столом, методично разбирая свой дрон-разведчик, а Уён, закинув ноги на диван, что-то эмоционально доказывал Чонхо, который с каменным лицом чистил ствол своей винтовки.       — О, Марс вернулся! — Уён вскинул руку, но тут же замолк, почуяв неладное.       Сонхва шел через зал, не снимая куртки, пропитанной запахом прогорклого жира и ненависти Хонджуна. Его шаги по металлическому полу отдавались слишком гулко.       — Ты опоздал на два часа, — раздался резкий, как щелчок предохранителя, голос со стороны кухонной зоны.       Сан стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди. Его лицо, обычно мягкое с братом, сейчас напоминало маску из холодного фарфора. В глазах плескалась не просто тревога — там горела холодная ярость.       — Были дела в Нижнем городе, — коротко бросил Сонхва, направляясь к медицинскому блоку, чтобы скинуть снаряжение.       — «Дела»? — Сан оттолкнулся от косяка и преградил ему путь. — Ты пахнешь как помойка. Нет, хуже. Ты пахнешь им. Ты серьезно поперся в ту дыру, Сонхва? Снова?       В гостиной повисла мертвая тишина. Ёсан перестал крутить отвертку, Уён медленно сел прямо. Все в отряде знали, что тема Хонджуна для братьев — это оголенный провод под напряжением в десять тысяч вольт.       — Нам нужен специалист, Сан. Лучший. Ты это знаешь не хуже меня, — Сонхва остановился, глядя брату прямо в глаза.       — Нам нужен врач, а не предатель! — Сан сделал шаг вперед, и в его голосе прорезался металл. — Тебе мало того, что он едва не утянул тебя на дно пять лет назад? Ты пошел к этому эгоистичному ублюдку, который клал на устав, на жизни, на всё, кроме своих пробирок. Скажи мне...       Сан сделал паузу, его губы искривились в болезненной, язвительной усмешке, от которой у Сонхва внутри что-то хрустнуло.       — Ты там хоть на коленях перед ним не ползал? Не умолял этого «гения» снизойти до нас, простых смертных? Или он вытер об тебя ноги, как обычно, а ты просто попросил добавки?       Сонхва почувствовал, как по скулам пошли желваки. Плевок Хонджуна на его берце всё еще ощущался физическим грузом. Он вспомнил чистого, «фарфорового» Юнхо, вспомнил рычащего Минги и ту безысходность, которой дышала каждая щель в «Клешне».       — Он придет, Сан. И ты будешь работать с ним плечом к плечу, — тихо, но с пугающей убежденностью произнес Сонхва. — Потому что когда за стенами тебя начнет жрать вирус, тебе будет плевать, кто держит шприц — святой или предатель.       — Я лучше сдохну, чем позволю этому яду коснуться моей кожи, — прошипел Сан, сокращая дистанцию до минимума. — Ты ослеп, брат. Ты всегда был к нему слеп. Он разрушит «Бурю» так же, как разрушил твою репутацию в Бастионе.       — «Буря» — это я, — Сонхва положил руку на плечо Сана, и тот почувствовал, как пальцы брата подрагивают от едва сдерживаемого напряжения. — И я сделаю всё, чтобы мы вернулись живыми. Даже если для этого мне придется вытащить из ада самого дьявола.       Сонхва обошел брата и скрылся за поворотом коридора, оставив после себя шлейф тяжелого молчания и запаха гари, который медленно пожирали мощные фильтры «Эпицентра». Сан стоял неподвижно, глядя в пустоту, пока Уён не рискнул подать голос.       — Прямо в Красную зону, значит… — Уён почесал затылок. — Если Марс реально решил втащить в наш штаб этого безумного доктора, то нам пора закупать святую воду.       — Заткнись, Уён, — отрезал Сан, развернулся и быстрым шагом направился в тренировочную зону. Ему нужно было что-то ударить.

***

      Тренировочный зал штаб-квартиры встретил Сана стерильным гулом систем кондиционирования. Воздух здесь был сухим и колючим, пропитанным озоном, но для Сана он вонял гарью и гнилью Нижнего города.       Сан с остервенением вбивал кулаки в полимерный манекен. В его голове, вместо безликой цели, стояло лицо Хонджуна — наглая ухмылка человека, который возомнил себя богом среди пробирок. Удар. Разворот. Локоть. В воображении Сана манекен истекал черным ихором.       — Эгоистичный... выродок... — рычал он, нанося удар ногой. Манекен с грохотом врезался в стену. — Ты залез в его голову, Сонхва, и выпьешь его досуха. Опять.       Кулаки были разбиты в кровь. Кровавые пятна на идеально белом полу раздражали, как клякса на чистовом документе. Его «контролируемый психоз» перестал быть контролируемым.       Вакуум его ярости лопнул, когда пневматика шлюза сыто рыгнула. В зал ввалился Уён. Он даже не посмотрел на Сана — сразу прошел к терминалу, как будто заходил не в тренировочный зал, а в курилку.       Сан не остановился. Кулак ушел для последнего, выверенного удара в полимерную башку, но за мгновение до контакта Уён швырнул тяжелую титановую болванку мастер-ключа прямо на сенсоры. Система подавилась командой блокировки, мгновенно погасив голограмму.              Кулак прошил пустоту. Инерция швырнула тело вперед, хромированный пол с готовностью принял удар.       Звук падения — тяжелый, глухой — отозвался в ребрах. Сан остался лежать, вжавшись щекой в пластик, тяжело выхаркивая воздух. В трицепсах бился лихорадочный тик.       Уён присел на корточки в паре метров, не делая попыток протянуть руку — знал, что в такие моменты Сан может непроизвольно вцепиться в горло. Он просто сидел, глядя, как с разбитых костяшек на идеально белый пол срываются темные капли.       — Ты помнишь, как в Академии мы пари держали, кто быстрее уложит манекен? — тихо спросил Уён, глядя не на Сана, а на свои пальцы. — Ты тогда всегда выигрывал. Даже не вспотев. Просто стоял и лыбился, как полный идиот.       Сан дернулся — едва заметно, почти на уровне рефлекса.       — В тот раз, когда тебя закрыли в карцере за мою выходку, ты даже не злился, — Уён настойчиво продолжал, его голос был мягким, как будто он пытался нащупать пульс у мертвеца. — Ты просто сказал: «Уён-а, в следующий раз не спались».       Сан лежал неподвижно. Казалось, он вообще не дышит.       — Я каждый раз прихожу сюда, Сан. Каждый гребаный раз. И каждый раз надеюсь, что ты не просто ударишь мишень, а обернешься и скажешь мне какую-нибудь тупость, как тогда, — Уён наконец перевел взгляд на него. В его глазах не было злости, только упрямство человека, который отказывается хоронить друга при жизни. — Ты думаешь, это круто? Ломать себя об стены, чтобы не думать о том, что происходит в голове у твоего брата?       Сан поднял голову. В его черных глазах читалась только глухая ярость, смешанная с узнаванием.       — После инцидента в Секторе «Зеро», когда тебя хотели списать в утиль и закрыть в психиатрическом блоке до конца твоих дней, кто тебя вытащил? Кто пошел к генералам, поставил на кон свою репутацию и взял ответственность за «безумного пса» на себя? — голос Уёна стал жестче. — Не надо так с ним. Он не слабый. Он не предатель. Он просто пытался спасти единственное, что у него осталось от семьи. Он вытащил тебя из того ада, а ты теперь плюешь ему в лицо каждый раз, когда он пытается быть с тобой рядом.       — Он связался с ним, — прохрипел Сан. Слова дались ему с трудом, как будто он выплевывал осколки стекла.       — Он связался с тем, кто был его жизнью задолго до того, как ты начал играть в солдатика, — отрезал Уён. — И если ты думаешь, что Сонхва не видит твою ненависть, ты ошибаешься. Он видит. И каждый раз, когда ты так себя ведешь, ты ломаешь его еще сильнее, чем свои кулаки.       Сан снова лег на пол, уставившись в потолок. В зале повисла тишина, тяжелая, как свинец. Уён не ждал ответа. Он знал, что достучаться до Сана сейчас — всё равно что пытаться растопить лед в Красной Зоне дыханием. Но он должен был это сказать.       Уён поднялся, отряхивая брюки.       — Мазью регенеративной закинься, — бросил он, уже нажимая панель выхода. — Не позорься. Сонхва сегодня не в духе, если увидит тебя в таком виде, будет выносить мозг обоим. А я, в отличие от тебя, всё еще хочу дожить до конца смены.       Створки сошлись с глухим щелчком.       Сан остался лежать на идеальном белом полу, глядя на свои руки. Кровь продолжала капать, расползаясь по пластику. Уён был прав — и от этой правоты внутри Сана начинало по-настоящему болеть. Он мог ненавидеть выбор брата, мог презирать слабость Сонхва к этому «лабораторному гению», но он не мог игнорировать тот факт, что его собственная жизнь сейчас висит на плечах человека, которого он так яростно пытался оттолкнуть.

***

      Сонхва сидел в своем кабинете, где воздух был настолько стерильным, что казался сухим пайком — безвкусным и царапающим легкие. Единственным источником света служили мониторы, заливавшие его лицо мертвенно-голубым сиянием. На одном экране издевательски мигал список вакансий «Бури», на другом — бесконечные, как петля Мёбиуса, формы запросов в Министерство Ресурсов. Его пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение липкой копоти Нижнего города, методично выбивали дробь по столешнице.       Когда по зашифрованному каналу пришел ответ, Сонхва не вздрогнул. Он просто почувствовал, как внутри провернулся ржавый механизм, сдирая остатки человеческого терпения.       — Ты хоть понимаешь, что просишь, Хонджун? — голос Сонхва не просто вибрировал, он скрежетал, как металл по бетону. — Я уже пробил твое восстановление. Это стоило мне трех месяцев политических танцев на костях и кучи личных одолжений, за которые с меня еще спросят. Но Минги? У него в личном деле — выжженное поле. Приводы за кражу запчастей, нелегальные модификации и пять лет жизни в сточной канаве. У него даже сраного диплома Академии нет. Для Системы он не человек, он — статистическая погрешность, шум в эфире.       — Тогда наслаждайся своим «первым сортом» из Академии, Марс, — голос Хонджуна в динамике был пропитан такой густой иронией, что её можно было соскребать ножом. — Набирай себе мальчиков с золотыми дипломами. Пусть они ищут вирусы в перчатках и теряют сознание, когда у них в по среди Пустоши заклинит фильтр или разнесет турель. Ты хотел лучший отряд? Минги — это сердце любого железа. Он слышит микротрещины в броне раньше, чем их видит твой сраный сканер. Либо он в штате с полным соцпакетом и правом материться на твой устав, либо забудь этот номер. Я не оставлю его догнивать здесь одного.       Сонхва закрыл глаза, до боли массируя переносицу. Перед внутренним взором встала стена из бюрократического дерьма, которую ему предстояло прошибить собственной головой. Личные гарантии. Спецразрешение за подписью Генерального штаба. Если этот гигант-механик решит вскрыть серверную Разведки или просто приварит чьи-то ботинки к полу в столовой — Сонхва не просто вылетит со службы. Его сотрут.       — Твою мать, Ким Хонджун... — Сонхва выдохнул это с такой искренней, физической обреченностью, что тишина в кабинете на секунду стала живой. — Ладно. Я оформлю его как вольнонаемного специалиста-контрактника. Статус: «Незаменимый технический актив». Испытательный срок — месяц. Но запомни: я лично подписываюсь под каждым его косяком. Если он решит, что устав — это туалетная бумага, я не смогу его прикрыть.       — Он не облажается, — отрезал Хонджун. В его голосе на мгновение промелькнула та старая, почти забытая гордость за своих.       — Теперь по существу, — Сонхва выпрямился, его взгляд пригвоздил к экрану профиль Чон Юнхо, который он создал из пустоты. — Юнхо. Мне не нужны сюрпризы, Док. Если у него в крови найдут хоть каплю вируса или если его ДНК начнет выдавать фокусы с мутациями — я пристрелю его прямо в лаборатории, не дожидаясь приказа сверху. Что у него внутри?       — Внутри он чище, чем твои помыслы в первый день службы, — хмыкнул Хонджун, и Сонхва буквально кожей почувствовал, как тот кривит губы. — Его ДНК — эталон. Ни Стигмы, ни следов хим-обработки. Никаких «сюрпризов», Сонхва. Он... феномен.       — Где ты его взял? — вопрос упал тяжело, как гильотина. — Парень с такой внешностью и «чистой» кровью не заводится в трущобах спонтанно, как плесень.       — Подобрал на окраине Серой Зоны три года назад, — Хонджун заговорил медленнее, выстраивая ложь так умело, что она ложилась в пазы реальности, как влитая. — Разбитый частный транспорт, какая-то экспедиция толстосумов из Меридиана, решивших поиграть в исследователей старых руин. Пыль, запах ржавчины и мокрого бетона — они думали, что это безопасная прогулка среди камней. Все в фарш, а этот... сидел в капсуле жизнеобеспечения. Память — как стертый диск, зато здоровье — как у племенного жеребца. Я вытащил его раньше, чем Рвачи добрались до капсулы.       Сонхва молчал. История была дырявой, как рыболовная сеть, но она была удобной. Она объясняла всё: и его «элитный» вид, и чистую кровь, и отсутствие в базах данных.       — Понятно, — Сонхва снова застучал по клавишам. Пальцы летали над сенсорной панелью, взламывая протоколы, которые он сам же когда-то помогал настраивать. — Я меняю его статус. Теперь он не беспризорник «Объект Икс». Теперь Чон Юнхо — «Стажер-аналитик, уроженец 4-го сектора Меридиана». Пострадавший при инциденте с частным транспортом в приграничье, проходил длительную реабилитацию в закрытом медицинском центре под моим патронажем. Статус: «Под прямым надзором Разведкорпуса. Особый допуск».       Сонхва нажал Enter, и система глухо пискнула, принимая изменения. Теперь любой патрульный, считав чип Юнхо, увидит надпись, горящую предупреждающим алым: «Объект Разведки. Руки прочь».       — Жду вас на КПП «Север-3» через пять часов, — Сонхва перешел на официальный тон, чтобы не дать Хонджуну почувствовать ту панику, которая медленно заливала его желудок жгучей кислотой. — И скажи своему механику, чтобы он хотя бы попытался выглядеть как гражданский специалист, а не как бандит, который только что ограбил склад химреактивов. У меня и так личное дело трещит по швам.       Связь оборвалась коротким, сухим щелчком, оставив после себя лишь низкочастотный гул серверной. Сонхва откинулся на спинку кресла, чувствуя, как затекла шея, а в висках начинает пульсировать тупая, тягучая боль. Он только что засунул руку в пасть зверю, которого сам же и выкормил. «Буря» должна была стать безупречным механизмом Авроры, а превращалась в цирк уродов, где у каждого в кармане лежала чека от гранаты.       Он знал, что идет по тонкому льду. За стенами его стерильного кабинета, за пределами контроля Авроры, начинались миры, которые не знали пощады: сухие соленые Пустоши, где за каждым барханом могли прятаться Крушилы, мясные джунгли Красной зоны, сочащиеся ядовитым соком, и ядовитый пепел Мертвых земель. Сонхва понимал: если они не справятся, то «Буря» не просто развалится. Она станет искрой.       Где-то там, в глубине его выжженной души, билась одна-единственная мысль: если этот план провалится, гореть будет не только его карьера. Гореть будет весь этот фальшивый рай под Куполом, а сама Аврора захлебнется в хаосе, который она так долго пыталось сдерживать. И никакие капсулы «Стикс» не спасут штаб, если Перекидыши направят стаи Рвачей и Ползунов прямо на Белую зону.       Возможно, именно такие отбросы, как Минги, способный пересобрать движок на коленке посреди руин, и «феномены» с фальшивыми именами, как Чон Юнхо, были единственными, кто мог выжить и станцевать в пламени, если реальность окончательно порвется на Черных Скалах — там, где враждебная Халазия вгрызлась в обсидиан и выкачивает саму жизнь из Разлома.       Сонхва откинулся на высокую спинку кресла, и тихий скрип дорогой синтетической кожи прозвучал в пустом кабинете как сухой хруст кости. Он закрыл глаза, но вместо успокаивающей темноты на внутреннюю сторону век выплеснулось слепящее, яростное солнце Северного Бастиона.       Тогда, в девятнадцатом, воздух пах не озоном и отчаянием, а нагретым бетоном, степной полынью и оружейной смазкой. Хонджун стоял на краю смотровой площадки, ветер трепал его тогда еще светлые волосы, а в руках он вертел пустую гильзу, выбивая ей по перилам рваный, сумасшедший ритм.       — Посмотри на это, Хва, — Хонджун не оборачивался, но Сонхва чувствовал его улыбку — дерзкую, колючую, обещающую либо революцию, либо эшафот. — Они строят стены, чтобы не видеть, как мир жрет сам себя. Думают, что если запереться в стерильной банке, то плесень их не достанет. Но Стигма уже здесь. Она в воде, в еде, в их гребаных чертежах.       Сонхва тогда подошел со спины, накрывая ладонью его пальцы, сжимающие гильзу. Металл был горячим от солнца. Он помнил мягкость кожи Хонджуна под своими загрубевшими от вечных тренировок пальцами.       — Тише, Джун. Нас могут услышать. Ты же знаешь, мой отец ищет любой повод, чтобы закрыть твой проект.       — Твой отец видит во мне угрозу, потому что я ищу лекарство, а не способ сделать карательные отряды еще эффективнее, — Хонджун резко развернулся, и его глаза, тогда еще полные живого, невыжженного света, впились в лицо Сонхва. — Ты ведь не такой, как они. Скажи мне, что ты не просто функция. Скажи, что под этой формой еще бьется сердце, а не тикает таймер.       Сонхва не ответил. Он просто притянул его к себе, вдыхая запах реагентов и дешевого армейского мыла, зарываясь носом в изгиб шеи. Он верил, что сможет стать буфером. Что его идеальная служба, его статус «золотого мальчика» и бесконечные отчеты станут той броней, которая защитит Хонджуна от Системы.       Он ошибался. Броня не выдержала. В апреле двадцать первого года она лопнула, разлетаясь осколками, которые до сих пор сидели у него под кожей. Сонхва до тошноты четко помнил холод плаца, мелкий, противный дождь, превращавший пыль в липкую кашицу, и Хонджуна — бледного, со всклокоченными волосами, которого двое конвоиров держали под руки.       Его собственный голос, зачитывающий приговор, казался чужим, записанным на бракованный носитель. «...за измену, за несанкционированные исследования, за нарушение кодекса безопасности...» Каждое слово было гвоздем. Когда Сонхва подошел к нему, чтобы сорвать нашивки, Хонджун не отвел взгляд. Он смотрел прямо в душу, и в этом взгляде было всё: осознание предательства, горькое понимание их общей слабости и тихая, как шелест змеи, ненависть.       Сонхва рванул ткань. Звук раздираемого сукна до сих пор преследовал его по ночам. Вместе с куском материи он вырвал из себя всё, что позволяло ему называться человеком. Хонджун тогда не произнес ни слова, лишь уголок его губ дернулся в презрительной судороге. Сонхва спас ему жизнь, заменив расстрел на изгнание, но для Хонджуна он стал тем, кто нажал на спуск.       — ... Сонхва? Ты здесь? — голос из интеркома ворвался в воспоминания, как шум помех.       Сонхва вздрогнул. Его пальцы судорожно сжали край стола, впиваясь в полированный пластик. Он медленно выдохнул, вытесняя из легких запах полыни и старой крови, заменяя его безвкусным фильтрованным кислородом кабинета.       — Да, Ёсан. Слушаю.       — Ты уже полчаса не отвечаешь на запросы, — голос Ёсана был ровным, почти механическим, но Сонхва уловил в нем тень беспокойства, которую тот умело маскировал под профессионализм. — Повара в столовой третьего сектора уже начали гадать, не забыли ли вы, что органике требуется подпитка. Чонхо и Уён уже там. Чонхо пытается убедить Уёна, что синтетический стейк — это почти как настоящий, а Уён... в общем, они скоро разнесут столовую, если их не отвлечь.       Сонхва посмотрел на экран, где всё еще светилось сфабрикованное досье Чон Юнхо. Ложь была идеальной. Такой же идеальной, как и его жизнь, состоящая из секретов и чужих грехов.       — Иду, — коротко бросил он, отключая связь.       Он поднялся, поправил воротник кителя, проверяя, чтобы ни одна складка не выдавала того хаоса, который творился у него в груди.       Он снова был Марсом. Холодным, безупречным, готовым вести этот отряд, едва держащийся на нитках лжи и старых обид, прямиком в пасть к Тенебрисам.       Сонхва вышел из кабинета, и автоматические двери закрылись за его спиной с герметичным, окончательным шипением, отрезая прошлое от настоящего. В коридоре его ждала стерильная белизна, длинные ряды ламп и тяжесть кобуры на бедре.       Стерильная тишина давила на перепонки, но Сонхва шел ровно, каждым шагом впечатывая эмоции глубже в бетон. В конце коридора, у поворота к медицинскому блоку, он увидел фигуру Сана. Брат двигался рвано, его плечи были напряжены так, будто он до сих пор чувствовал на себе вес манекена. Сонхва невольно перевел взгляд на его руки — костяшки были разбиты, темная, уже подсыхающая кровь мазала пальцы.       Сан остановился у входа в медблок, словно почувствовав чужой взгляд. Он обернулся. В его черных глазах, когда они столкнулись со взглядом Сонхва, читалось столько глухой, выжженной боли и немого обвинения, что Сонхва на секунду сбился с шага. Ему хотелось окликнуть его, сказать: «Сан-а, я делаю это, чтобы мы выжили», но голос застрял в горле. «Марс» не имел права на оправдания перед лицом бунта.       Сан не произнес ни слова. Он просто смотрел на Сонхва — секунду, другую — с той брезгливостью, которая ранила сильнее любого удара, а затем резко развернулся и скрылся за створками медицинского отсека.       Сонхва не обернулся. Он знал, что на мониторе системы наблюдения, замигавшем у стены, камера сейчас фиксирует две удаляющиеся друг от друга фигуры. Отряд «Буря» трещал по швам еще до прибытия врага, и Сонхва был тем, кто затягивал петлю.       Он сделал глубокий вдох, вытесняя из легких фантомный запах полыни и старой крови, и продолжил путь к столовой. Тяжесть кобуры на бедре больше не казалась якорем реальности. Теперь она была единственным другом в этом фальшивом, стерильном мире, который он сам же и обрек на сожжение.