Колыбельная для монстра

      Конец ноября 2123 года.       Хонджун сидел неподвижно, вперившись в одну точку на мониторе. График нейронной активности, который он выстраивал месяцами, превратился в едва заметную рябь — безнадежную кардиограмму умирающей идеи. Вязкий привкус старой батарейки во рту стал отчетливее, когда цифры на экране окончательно завалились в ноль. Все его теории о симбиозе, о возможности диалога с этой бездонной сущностью рушились, осыпаясь трухой. Он чувствовал себя паршивым могильщиком, который год продержал бога в подвале, чтобы в итоге просто задокументировать его разложение.       Минги свалил еще час назад — нервы гиганта не выдержали этой агонии. Он ушел, оставив после себя лишь вонь дешевого стимулятора и плевок на бетонном полу. Хонджун остался один в гудящей, вакуумной тишине мастерской, где пахло озоном и предчувствием катастрофы.       Внезапно звук изменился. Тихий, баюкающий гул циркуляционных насосов перекрыл резкий, сухой треск, похожий на выстрел в закрытом пространстве. Хонджун вздрогнул, медленно, с неохотой оборачиваясь к капсуле.       Внутри багрового раствора, напоминавшего переспелое, забродившее вино, началось движение. Черная чешуя существа, до этого казавшаяся прочнее титанового сплава, пошла трещинами. Она не отваливалась пластами — она крошилась, превращаясь в мельчайшую угольную пыль, которая моментально окрашивала воду в непроницаемый, маслянистый цвет абсолютной тьмы.       — Что за чертовщина... — прохрипел Хонджун, почти вжимаясь лицом в ледяное стекло.       Из глубины резервуара донесся звук, от которого заломило зубы, а по позвоночнику прошило электрическим разрядом — громкий, отчетливый хруст ломающихся костей. Массивный горб судорожно выгнулся, и шипы, венчавшие позвоночник, начали скрежетать по армированному стеклу, оставляя за собой борозды, похожие на шрамы. Но они не искали свободы — они втягивались. С тихим, влажным чавканьем костяные наросты уходили внутрь тела, словно складывающиеся антенны сломанного радио.       Процесс напоминал кошмарный сон, прокрученный задом наперед. Огромные лапы с когтями-лезвиями мелко дрожали, сокращаясь и истончаясь. Пальцы удлинялись, суставы выворачивались под невозможными углами, возвращаясь в рамки человеческой анатомии.       Двухметровая гора яростных мышц и иномирной чешуи «сдувалась», коллапсируя внутрь себя, как умирающая звезда.       Хонджун посмотрел на датчики — терминалы плясали безумную джигу. Температура внутри подскочила до критической отметки, раствор закипал, пузырясь и скрывая в черной взвеси детали этой жуткой, интимной метаморфозы.       Хрясь!       Лицевые кости деформировались. Удлиненная, хищная пасть сжималась, формируя человеческие челюсти и острые скулы. В какой-то момент давление биологической энергии стало таким плотным, что армированное стекло покрылось стремительной сетью трещин. Хонджун едва успел отпрянуть, закрывая лицо локтем.       Грохот взрыва выбил воздух из легких. Стеклянная стена разлетелась на тысячи бритвенно-острых осколков, и волна горячего, пахнущего жженой органикой раствора выплеснулась на пол. Черная жижа залила серверные стойки, терминалы шипели и плевались искрами.       Короткое замыкание вырубило основной свет, оставив только аварийные красные маяки, которые начали вращаться, заливая разрушенную лабораторию ритмичным, кровавым сиянием.       Хонджун, тяжело дыша и вытирая лицо от липкой, обжигающей жидкости, поднялся на колени. Посреди лужи черного шлама и битого стекла лежало тело.       Это был мужчина. Обнаженный, пугающе бледный, он казался воплощением стерильной чистоты среди этого технического гноя. Кожа была лишена малейших изъянов — ни одного следа от рваных ран, с которыми он был найден, ни одной поры, забитой копотью Нижнего города. Идеальная, гладкая поверхность, словно его только что напечатали на принтере высшего класса. Он был без сознания. Темные влажные волосы прилипли к мраморному лбу. Только едва заметное, прерывистое движение грудной клетки говорило о том, что эта биологическая машина всё еще качает жизнь.       Тяжелая дверь мастерской с лязгом впечаталась в стену. В проеме вырос Минги, сжимая в руках коробку с деталями, которая тут же с грохотом упала на бетон, рассыпая болты к чертям.       Минги застыл, бешено вращая зрачками. Он видел развороченную капсулу, видел искрящие щитки, но его мозг упорно отказывался принимать картинку голого мужика, валяющегося посреди этого техногенного говна.       — Хонджун... — голос Минги сорвался на сиплый шепот. — Где... где эта гребаная тварь? Твою мать, Джун, она че, вырвалась?! Сбежала, блять?!       Минги лихорадочно зыркнул по темным углам, ожидая, что из теней сейчас вылетит когтистая хреновина и откусит ему башку. Он судорожно нашарил рукой тяжелую арматурину у входа, сжимая её так, что костяшки побелели.       — Да угомонись ты... — Хонджун медленно, превозмогая дрожь в коленях, поднял руку и ткнул пальцем прямо в лежащее у их ног тело. — Никуда он не делся. Смотри в оба, придурок... Это он и есть.       Минги замер. Арматурина в его руке заметно дрогнула. Он перевел взгляд на мужика в луже черного шлама, потом на Хонджуна, и его лицо приобрело землистый оттенок.       — Ты че, блядь, издеваешься? — прохрипел он. — Хочешь сказать, этот... вот этот хрен с горы и есть наш монстр, на которого мы вгрохали год жизни и вагон седативов?       — Я нихрена не издеваюсь, я это вижу, — Хонджун вытер лицо ладонью, размазывая черную жижу по щекам. — Похоже, наш образец решил, что чешуя нынче не в моде. И теперь нам, судя по всему, придется со всем этим пиздецом как-то разгребаться.

***

      Начало марта 2126 года.       Бронированный транспорт Разведки лязгнул герметичными створками, отрезая их от внешнего мира. Внутри пахло озоном — резким химическим запахом, от которого у любого обитателя Техно-Трущоб начинало першить в горле. Сиденья из анатомического полимера проваливались под ними, слишком услужливо принимая форму тел, привыкших к жестким ящикам из-под патронов. Эта избыточная мягкость раздражала, заставляя мышцы сводиться судорогой от невозможности найти опору.       Минги втиснул свои габариты в кресло, почти упираясь коленями в подбородок. Но даже его мощной фигуре в этом стерильном отсеке было просторнее, чем длинному, нескладному Юнхо, которому приходилось то и дело пригибать голову. Минги нервно скреб огромными пальцами по гладкому подлокотнику, оставляя жирные следы мазута, и тяжело дышал — непривычно чистый кондиционированный воздух машины казался слишком искусственным.       Хонджун сидел напротив, сцепив пальцы в замок. Его руки выглядели подозрительно гладкими для человека из трущоб. На рынке Нижнего города копеечные гели оставляли уродливые рубцы, а качественные медицинские составы стоили целое состояние. Хонджун же, зная химические формулы до последнего радикала, варил регенерат сам — чистый, эффективный, превосходящий по качеству дорогие бренды. Он не только сводил собственные шрамы, но и выгодно барыжил им на черных рынках периферии.       Юнхо сидеть спокойно не мог. Он то и дело дергал Минги за плечо, свободной рукой указывая на бронестекло.       — Минги, смотри! Это что, трубы шестого гарнизона? А почему они пустые? А это для чего? Хонджун, ты видел, какая там высота?       Его зрачки метались от одной детали к другой, дыхание сбивалось. Вся его жизнь прошла в тесных, полутемных стенах «Клешни» среди ржавчины и кабелей; он практически никогда не выбирался за пределы своего рабочего сектора. И теперь этот безумный, огромный мир прорывался к нему лавиной. Юнхо хотел потрогать и спросить обо всем и сразу.       — Юнхо, — голос Хонджуна прозвучал тихо, но в нем слышалась сталь. — Сядь ровно. Перестань вести себя как дикарь, нас уже могут снимать внутренние камеры.       Юнхо обиженно надулся, дернул плечом и нехотя отвалился от стекла. Он выпрямился, уставившись на свои колени с самым несчастным видом, но послушания хватило ровно на секунду. Как только броневик пересек внутреннюю границу и за окном лопнула желтушная пелена промышленного смога, открывая чистый, хирургический свет Центрального сектора, Юнхо снова рванул к окну, едва не ударившись лбом о стекло. Свинцовая серость Техно-Трущоб исчезла, уступая место слепящему, нереальному великолепию Утопии.       — Ого… Смотри! Минги, да посмотри же ты! Тут все такое белое! А это что за деревья там, дальше? Они настоящие? Хонджун, глянь, там, за домами, вода синяя, как на картинках!       — Юнхо, я кому сказал, отсядь от стекла, — уже жестче оборвал его Хонджун, перехватывая его руку. — Прекрати глазеть на каждый столб.       — Хон, отвали от него, — глухо проворчал Минги, не выдерживая. Он поглубже спрятал свои грязные руки между коленями и хмуро зыркнул на лидера. — Пусть смотрит. Он за пределами нашего жилого блока вообще ничего в жизни не видел.       Хонджун промолчал, медленно разжимая пальцы. Он лишь крепче сжал лямку своей брезентовой сумки, так, что ткань жалобно треснула, и перевел тяжелый взгляд на отражение Юнхо в стекле.       Впереди, прямо по центру колоссальной светящейся сети защитного купола, вырастала Цитадель — монументальное, давящее своей геометрией строение, раскинувшее черные крылья над всей Авророй. Транспорт плавно огибал изумрудные массивы Золотого Пояса. Ни копоти, ни хаоса переулков Техно-Трущоб. Здания Утопии вонзались в небо, как новые скальпели из лотка, а вода в искусственных озерах элитного сектора казалась пугающе мертвой из-за своего неестественно синего цвета. Этот идеальный мир смотрел на прибывших с окраины с холодным, монолитным презрением.       Юнхо продолжал сыпать восторженными вопросами, завороженно разглядывая безупречные фасады Центрального сектора, и его искренняя, почти детская радость заполняла весь отсек. Минги рядом с ним становился все мрачнее, сильнее вжимаясь в сиденье от давящего чувства собственного несовершенства и въевшейся под ногти грязи.       Транспорт начал замедляться, проглатываемый посадочным шлюзом Цитадели. Лязг магнитных фиксаторов ударил по нервам. Юнхо наконец нехотя оторвался от стекла, оставляя на щеке глубокую красную вмятину от жесткого полимера.       Хонджун обвел их взглядом. Один — злой, раздавленный чужой роскошью и забившийся в угол, второй — сияющий от восторга и готовый бежать исследовать эту сверкающую клетку. И среди них двоих только Хонджун по-настоящему понимал, куда они вернулись. Он вдохнул этот стерильный, отфильтрованный воздух Центра, который когда-то принадлежал ему по праву рожденного здесь, и на мгновение прикрыл глаза. Горький вкус здешней безупречности за пять лет в грязи никуда не исчез — он просто стал ядом, который Хонджун был готов скормить этому городу до последней капли.       Толчок тормозов оборвал его мысли. Транспорт встал. Хонджун первым поднялся с полимерного кресла, бросив на парней короткий, собирающий взгляд: «Идем». Они вышли в слепящий холод подземного терминала и двинулись по бесконечному белому коридору, где их шаги множились гулким эхом.       Гермодвери «Эпицентра» сомкнулись за их спинами с таким звуком, будто гигантская стальная пасть наконец проглотила добычу. Воздух здесь был другим — не просто чистым, а выхолощенным, лишенным запахов жизни, замененным искусственным холодком кондиционеров, который мгновенно впился в поры, вытесняя липкий пот Техно-Трущоб.       Они стояли в Зале Брифингов. Исполинский голографический стол в центре пульсировал призрачно-синим светом, разворачивая над собой скелет Пустоши — наслоения изолиний, отметок высот и багровых пятен Красных зон. В полумраке, затянутом легкой дымкой от сигарет, их уже ждали.       Пак Сонхва стоял у самого края стола. Его китель был застегнут на все пуговицы, а лицо казалось маской из алебастра. В тени терминала, не сводя с вошедших колючего взгляда, замер Ёсан. Чуть поодаль, словно изваяние, стоял Чонхо — он не двигался, лишь ладонь привычно покоилась на рукояти кобуры. Уён вальяжно развалился в кресле, вертя в руках планшет, его глаза — цепкие и насмешливые — сканировали каждого входящего.       А на низком диване, закинув ноги в тяжелых ботинках прямо на полированный край консоли, сидел Сан. Он медленно вертел в пальцах узкий боевой нож; сталь послушно скользила по подушечкам пальцев, но он не смотрел на лезвие. Он полностью, демонстративно игнорировал и Минги, чья массивная туша заслоняла проход, и Юнхо, который с любопытством крутил головой, рассматривая интерьер.              Для Сана их не существовало. Всё его внимание сейчас сузилось до Ким Хонджуна.       Сан медленно опустил ноги на пол. Его движения были текучими и пугающе экономными. — Я думал, у тебя хватит мозгов не приходить сюда, Ким Хонджун, — голос Сана был тихим, с хриплым надрывом. — Надеялся, ты струсишь в последний момент.       Хонджун встретил этот взгляд не мигая. Пять лет выживания в грязи окраин не выбили из него прежнюю гордость. Он изящным движением тонких, чистых пальцев поправил воротник.       — А я искренне надеялся, что ты сдох, Сан, — леденящим тоном отрезал он. — Так что разочарование у нас взаимное.       Нож в руке Сана замер. Острые скулы дернулись, а пустые черные глаза опасно сузились.       — Жаль, что на помойке тебе не выбили это спесивое дерьмо из головы, гений, — процедил Сан, подаваясь вперед. — Приполз назад по первому свисту, как только жрать стало нечего?       — А ты всё так же исправно виляешь хвостом по чужой команде, цепной пес? — Хонджун ядовито усмехнулся, его лисий взгляд так и брызгал презрением. — Вижу, армейские регенераты отлично затягивают тебе кожу, жаль только, дефицит извилин они не восполняют. Сколько строчек тактического устава ты осилил за эти пять лет, Сан? Две? Или тебе его до сих пор перед сном вслух читают, чтобы не перенапрягся?       Сонхва тихо, едва слышно вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. Этот ядовитый, беглый поток взаимных помоев, которыми они слаженно окатывали друг друга, пробил его выверенную офицерскую броню. Точно так же они грызлись в коридорах Академии — один давил издевательским интеллектуальным превосходством, второй взрывался глухой, бешеной яростью, а Сонхва вечно стоял между ними.              Он слишком давно не слышал этого шума. От него веяло старой, уничтоженной жизнью, и этот контраст резал изнутри.       — Хватит, — голос Сонхва, холодный и ровный, разрезал напряжение, не оставляя места для споров. — Мы здесь не ради старых счетов, а ради дела. Или мне напомнить, что бывает с теми, кто не умеет держать язык за зубами?       Сан, еще секунду назад готовый вцепиться в глотку Хонджуну, чуть опустил плечи, хотя его глаза всё еще горели яростью. Но в эту паузу вклинился смешок Уёна. Он даже не смотрел на спорщиков — с того самого момента, как эта троица вошла, он наблюдал за Юнхо. Наблюдал за тем, как тот, словно идиот, с открытым ртом пялится на голограммы и стены, абсолютно не понимая, куда попал.       Уён, проигнорировав тон командира, вальяжно поднялся из кресла, подминая под себя планшет, и, не сводя с «добычи» хищного взгляда, двинулся к центру зала.       — Эй, Санни, завязывай. Вы так сверлите друг друга, будто ждете, что кто-то первым моргнет, а мне от этой драмы уже скулы сводит. Оставь его, здесь есть занятия поинтереснее.       Сан лишь коротко, презрительно фыркнул, глядя на Уёна как на назойливое насекомое, но промолчал, возвращая всё свое внимание Хонджуну.       Уён уже сократил дистанцию. Он шел уверенно, бесцеремонно вторгаясь в чужое пространство, и его голос сочился ядом и интересом:       — Посмотри лучше, какой к нам забрел щеночек. Неужели в Техно-Трущобах начали разводить породистых псов? Ты глянь, как головой крутит, — Уён остановился прямо перед Юнхо, бесстыдно разглядывая его лицо. — Он выглядит слишком... отмытым. Хонджун, ты его в стерилизаторе держал, что ли?       Уён протянул руку, собираясь коснуться щеки Юнхо, словно проверял качество товара на аукционе.       Но дотронуться он не успел.       Минги сорвался с места быстрее, чем Уён осознал угрозу. Его пальцы, тяжелые и горячие, перехватили запястье Уёна в воздухе, как капкан. Минги зафиксировал руку, сжав её так, что костяшки Уёна побелели от давления, и навис над ним, огромный, подавляющий.       — Руки, — рык Минги резанул по ушам низкими, вибрирующими частотами.       Уён, застигнутый врасплох этой хваткой, инстинктивно дернулся, но тут же замер, ощущая мощь, сжавшую его запястье. Он медленно поднял голову, переключая всё свое внимание с Юнхо на того, кто его перехватил. Взгляд Уёна прошелся по массивной фигуре, по побелевшим костяшкам Минги, и, наконец, намертво сцепился с его глазами. В них не было страха — только глухая, первобытная ярость, от которой по коже пробежал холодок.       В зале мгновенно стало душно. Напряжение, и без того висевшее на грани, превратилось в густую, почти осязаемую тяжесть. Каждый в комнате замер, рука каждого непроизвольно легла ближе к оружию, но никто не сделал лишнего движения. Это было затишье перед срывом, когда любое неосторожное слово могло обернуться бойней.       Хонджун не отвел взгляда от Сана. Он даже не дернулся, лишь плотнее сжал зубы, сканируя противника. Он чувствовал, как за спиной искрит, слышал сбивчивое дыхание Уёна, но его лисьи глаза были намертво прикованы к Сану — он ждал удара именно от него.       Но в центре этого круга Минги и Уён словно выпали из реальности. Их дуэль взглядов была тихой, но от нее искрило пространство: Уён, вопреки боли в запястье, не отвел глаз. В его насмешливом взгляде промелькнуло удивление, смешанное с азартным интересом — он явно не ожидал такой хватки от молчаливого гиганта. Воздух между ними стал тяжелым, пока Минги, наконец, не отпустил его руку, словно отбросил что-то ненужное.       Уён качнулся назад, выравнивая дыхание, и его губы тронула та самая опасная, кривая ухмылка. Он потирал запястье, не сводя глаз с Минги.       — Ну надо же, — протянул Уён, и в его голосе проскользнула опасная нотка веселья, обращенная прямо к Минги. — А ты... довольно ретивый охранник для такого нежного «товара». Смотри, не поцарапайся о свои же шипы, здоровяк.       — Уён.       Голос Сонхва прорезал тишину, как скальпель. Он не кричал, не повышал тон, но в этой тихой команде было столько холодного веса, что даже гул вентиляции на мгновение стих. Сонхва сделал шаг вперед, его взгляд, тяжелый, как арктический лед, прошелся по Минги, затем по Уёну и, наконец, замер на Сане, требуя того же повиновения.       — Отойди, — это был приказ, не допускающий возражений.       Уён на секунду замер, словно решаясь перечить, но, встретившись с глазами командира, понял, что игра зашла слишком далеко. Он демонстративно поднял руки вверх в примирительном, почти насмешливом жесте и плавно, с грацией танцора, отошел на шаг назад.       — Не стоит так кипятиться, — легко рассмеялся он, опуская руки, но его улыбка уже не касалась глаз. Он бросил на Минги последний, оценивающий взгляд, полный скрытой досады. — Мы же просто знакомимся.       Сонхва дождался, пока Уён уберет ладони, и только тогда перевел взгляд на остальных бойцов «Бури». Его глаза казались двумя орудийными жерлами, остывающими после залпа.       — Довольно, — Сонхва припечатал эти слова к полу с такой силой, что Уён мгновенно стер с лица остатки ухмылки. — С этой секунды эти трое — наши новые сослуживцы. Нравится вам это или нет, но мы идем в один сектор и жрем из одного котла. Любая попытка устроить дедовщину, сорвать злобу или проверить их шкуру на прочность без моего прямого приказа будет расцениваться как саботаж и трибунал. Чонхо, затвор. Сан, руки от стола.       Чонхо плавно, без единого лишнего звука убрал ладонь с кобуры. Напряжение в воздухе не исчезло, но сменило статус с «неминуемого взрыва» на «замедленное действие».       В Зале Брифингов отчетливо пахло старым табачным дымом и остывающим химическим кофе, а из приоткрытой двери мастерской тянуло родным для трущобных парней запахом канифоли, смазки и перегретых плат. Это была изнанка стерильной Утопии — место, где бойцы могли ходить в растянутых майках, курить прямо у терминалов и быть собой. Но сейчас этот зал казался клеткой, в которую заперли две враждующие стаи.       Сонхва не собирался играть в дипломатию, когда на кону стоял вопрос дисциплины.       — Расселение. Чтобы не было лишних вопросов, сразу определяю места, — он обвел взглядом присутствующих, и его голос, лишенный малейших эмоций, прозвучал как приговор. — Юнхо идет в комнату к Сану. Вторая комната, закреплена за вами обоими.       Сан с силой впечатал нож в столешницу — сталь жалобно завибрировала. Он медленно поднял голову, и на его лице застыло такое искреннее отвращение, будто Сонхва заставил его глотать яд. Его грудь тяжело вздымалась: он не привык, чтобы его личное пространство нарушали, а уж тем более — чтобы ему навязывали «соседей».       — Ты спятил? — Сан рванул лезвие из дерева с таким звуком, будто хотел располосовать саму реальность между ними, и, не сводя с Сонхва горящего взгляда, прошипел: — Ты хочешь, чтобы я спал в одной комнате с этим... — он смерил Юнхо таким взглядом, словно тот был переносчиком смертельной чумы, — ...с этим куском мусора из сточной канавы?       Юнхо, до этого момента с любопытством рассматривавший сложную паутину голограммы над столом, лишь чуть наклонив голову набок. Этот жест был пугающе неестественным — так сова изучает грызуна перед тем, как перебить ему хребет. В его глазах не было вызова или страха, только странный, препарирующий интерес. Он инстинктивно сделал шаг назад, за спину Хонджуна, но тот уже рванул вперед.       Хонджун был в ярости. Это не была открытая, клокочущая ярость Минги — это было холодное, концентрированное бешенство, способное прожечь дыру в металле. Он подошел к Сонхва вплотную, игнорируя угрожающую позу Сана, и в его глазах больше не было того издевательского блеска, с которым он вошел в комнату.       — Нет, — отрезал Хонджун. Его голос был тихим, почти шепотом, но в нем слышалось больше опасности, чем в любом рыке. — Он не пойдет к Сану. Сонхва, ты прекрасно знаешь, что этот психопат делает со всем, что попадает в его «поле зрения», если у него плохое настроение. Юнхо — не расходный материал для твоих экспериментов.       — Заткнулись. Оба, — Сонхва срезал протесты одним коротким, ледяным выдохом. Дистанция между ним и Хонджуном сократилась до критической, но капитан даже не моргнул. Он перевел тяжелый взгляд на Сана. — Полномочия на ликвидацию, Сан. Прямо сейчас я даю тебе официальное разрешение: если этот парень выкинет фокус, если ты почувствуешь от него малейшую, реальную угрозу безопасности базы или отряда — ты уничтожаешь его на месте. Без согласования со мной. Без рапортов. Чистый демонтаж.       Сан замер. Его пальцы, сжимавшие рукоять ножа, едва заметно дрогнули, а ярость в глазах сменилась холодным, профессиональным удивлением. Такое условие полностью меняло правила игры. Из навязанной обузы Юнхо в ту же секунду превратился в объект поднадзорного конвоирования, где Сан был и судьей, и палачом. Офицер медленно ослабил хватку на оружии, его плечи чуть опустились. Противиться такому приказу смысла больше не было.       Сонхва тут же жестко развернулся к Хонджуну, вдавливая его своим авторитетом в пол.       — А теперь с тобой, Ким, — Сонхва сузил глаза, и в его голосе прорезался опасный металл. — Ты думал, я куплюсь на твои сказки? Всё, что ты наплел мне про этого Юнхо — сплошная, мутная херня. В твоей истории белых пятен больше, чем в архивных отчетах Утопии. Я не верю ни единому твоему слову насчет его «абсолютной безобидности». Мне нужны железобетонные гарантии безопасности моего отряда, а не твои честные трущобные глаза. Именно поэтому он ложится в одну комнату с Саном. Сан — лучший сканер аномалий в этом секторе. Если твой «уникум» скрывает гниль или окажется засланным казачком, Сан вскроет это раньше, чем парень успеет сделать первый вдох на новой койке.       Хонджун побледнел до синевы, его челюсти сжались так, что послышался сухой хруст. Он понял: Сонхва просчитал его на три хода вперед и запер в безупречную ловушку. Сказать «нет» сейчас — значит открыто признать, что Юнхо опасен.       — Ты, Хонджун, останешься в моем блоке, — добил Сонхва, окончательно закрывая тему расселения. — Соседняя койка. Ты слишком много знаешь, чтобы я позволял тебе бродить по базе без присмотра, но слишком ценен, чтобы я дозволил тебе сдохнуть от случайного «недопонимания» в коридоре. Это не предложение. Это приказ.       Вены на висках Хонджуна пульсировали, но он промолчал, понимая, что Сонхва обложил его со всех сторон.       Сан медленно убрал нож в ножны. Карт-бланш на ликвидацию, выданный капитаном, остудил его ярость, превратив её в холодное, тактическое намерение. Офицер оттолкнулся от стола и чеканным, размеренным шагом подошел к Юнхо вплотную — как подходят к неопознанному объекту, который нужно калибровать.       Юнхо даже не подумал отступить. Он стоял всё так же спокойно, лишь чуть наклонив голову набок, и рассматривал приблизившегося офицера с тем самым пугающим, препарирующим интересом, словно перед ним был сложный механизм.       Между ними оставалось всего полшага. От Сана несло пороховой гарью и горькой, химической свежестью, его челюсти были жестко сжаты. Но Юнхо не замечал угрозы. Его чувства улавливали то, как бешено, рвано билось сердце Сана в грудную клетку, выдавая его внутреннее бешенство.       Взгляд Юнхо медленно, почти лениво сфокусировался на левой щеке офицера. Там, на фоне бледной, как больничный кафель, кожи, темнели две крохотные точки. Единственные следы хаоса на этом вылизанном, дисциплинированном лице. В кончиках пальцев Юнхо запульсировал зуд — странное, неосознанное влечение, жаждущее прикоснуться к этой аномалии.       Его ладонь, вопреки двум с половиной годам в копоти «Клешни», была пугающе чистой. Ни единого шрама, ни одной царапины — гладкая, холеная кожа, какая бывает только у элиты Меридиана. Безупречная рука взлетела вверх.       — У тебя здесь пятна, — негромко, почти интимно произнес Юнхо.       Прежде чем кто-то успел хотя бы вдохнуть, шелковистая подушечка длинного указательного пальца мягко, почти невесомо накрыла одну из родинок на щеке Сана.       Это не было жестом нежности. Это было абсолютным, тупым вторжением в святилище.       Сан оцепенел. Весь его многолетний боевой опыт, все выжженные каленым железом рефлексы глубинной разведки захлебнулись в этой противоестественной, оглушающей тишине. Кто-то — этот парень, который должен был быть покрыт трущобными рубцами, но вместо этого обладал кожей высших каст Меридиана, — посмел коснуться его без тактического умысла, с пугающим правом владения. Логика Сана дала осечку.       — Юнхо, назад! — голос Хонджуна сорвался на хрип, отразившись от голых стен глухо и бесполезно.       Движение Сана было инстинктивным, выверенным тысячами зачисток. Его пальцы намертво сомкнулись на запястье Юнхо. Железо этой хватки, сухое и безжалостное, заставило бы сдать назад любого наемника. Офицер резко вывернул руку парня, ломая анатомический угол и заставляя подчиниться.       Юнхо коротко, рвано пискнул — чистая физиологическая реакция на резкую суставную боль. Его лицо исказилось, в глазах промелькнула вспышка неподдельного страдания от жесткого рывка, но взгляд остался намертво прикован к лицу Сана. Он упрямо, почти гипнотически продолжал изучать родинки на чужой щеке, словно они были навигационными метками на заклинившем шлюзе.       — Сонхва, угомони своего цепного пса, — Хонджун не двинулся с места, но его голос, ставший ледяным, разрезал душную тишину зала. Он смотрел прямо на капитана, и в его глазах застыла глухая, профессиональная угроза врача, которому нечего терять. — Угомони его сейчас же. Иначе, когда мы пойдем в сектор, я вколю ему в шею совсем не то, что будет нужно для выживания. И никакой реанимационный пакет его не откачает. Слышишь меня? Оттащи его.       В глубине помещения подобрался остальной отряд. Внутренний периметр базы мгновенно превратился в натянутую струну. Чонхо неуловимо сместил центр тяжести, готовый принять на себя удар любой плотности, Уён замер, превратившись в глухую, опасную тень, а Ёсан, не мигая, фиксировал векторы движения. Одно лишнее дыхание — и эта дыра превратилась бы в скотобойню.       — Сан. Довольно. Отпусти его.       Сонхва мгновенно сократил дистанцию, разрывая душное пространство между ними. Обтянутая черной кожей ладонь капитана жестко, с весомым давлением легла на предплечье Сана, блокируя импульс. Сонхва слишком хорошо знал, на что способен Сан в состоянии аффекта, а угрозу Хонджуна он воспринял со всей серьезностью — тот опустившийся гений шутить не стал бы. Сонхва слишком хорошо помнил, на что способен Ким, когда его прижимают к стене. Жест капитана был не просьбой, а глухим приказом, не терпящим возражений.       Сан медленно, с трудом разжал пальцы, словно отпускал рукоять заклинившего оружия. Он оттолкнул Юнхо с такой силой, что парень покачнулся, едва удержав равновесие на ногах.       Офицер тяжело, свистяще дышал. По его шее, поднимаясь из-за жесткого воротника кителя, пошли багровые, рваные пятна — запредельная, выжигающая внутренности ярость. Кожа на лице в месте касания горела, как от капли концентрированной кислоты.       — Если ты еще раз… — голос Сана вибрировал, пропитанный ядом, от которого воздух на базе стал казаться токсичным. — Если ты еще раз коснешься меня своими лапами, я вырву их вместе с суставами.       Юнхо отступил на полшага, тут же принимаясь усердно и зло тереть пострадавшее запястье, на котором уже отчетливо набрякали синяки от чужих фаланг. В его взгляде не было страха перед смертью — только глухое, чисто бытовое раздражение на чужую грубость. Он насупился, его губы обиженно вытянулись:       — Они не грязные, — проворчал Юнхо, упрямо ловя безумный взгляд Сана и демонстративно потирая сустав. — Хонджун говорит, что я стерилен. Зачем сразу хватать-то? Ты мне руку чуть не сломал.       Юнхо искренне, напрочь не понимал, что офицер секундой ранее действовал не из желания проучить, а с холодным, профессиональным расчетом мясника собирался превратить его конечность в неликвидный обрубок. И тем более он не понимал, почему Хонджун смотрит на него так, словно Юнхо только что засунул голову в рабочую турбину.       Сан резко втянул воздух через нос. Ярость, не встретившая привычного отпора, наткнулась на железобетонную стену чужого непонимания, оставляя на языке лишь горький, металлический привкус. Офицер крутанулся на каблуках — движение вышло сухим, механическим. Его спина была натянута так, что, казалось, сейчас треснут швы на кителе.       Он сделал пару шагов к выходу, а затем остановился, не оборачиваясь.       — За мной, — бросил Сан. Голос прозвучал глухо, почти беззвучно, но от этого приказа по пластику пола будто поползла изморозь. — И не дай бог ты отстанешь хоть на шаг.       Юнхо дернулся. Его плечи от этого ледяного тона подскочили к самым ушам, ломая хрупкую, выстроенную им самим иллюзию тишины. Он на секунду замер, глядя на Хонджуна, и кивнул — коротко, почти успокаивающе, с той самой детской безмятежностью, которая в этом месте выглядела как открытая рана. Его шаги по стерильному пластику были бесшумными, почти текучими. Он последовал за Саном, а в его пальцах, сжатых в кулаки, до сих пор пульсировало странное фантомное ощущение: жар чужой кожи, пугающая, живая хрупкость, скрытая под слоями тактической брони.       — Мать моя женщина... — выдохнул Уён. Он стоял, прислонившись к стене, и наблюдал, как удаляются две спины — одна напряженная до предела, другая — пугающе расслабленная. В его голосе смешались липкий ужас и почти экстатический восторг наблюдателя за надвигающейся катастрофой. — Тут вариантов всего два: либо завтра мы будем отскребать этого смертника от стен мастихином, либо Сан наконец-то встретил того, кто сожрет его и даже не подавится. Сонхва, ты точно уверен, что мы не подписались на какой-то дикий эксперимент над собственной психикой?       Сонхва молчал. Он опустил взгляд на свои ладони, все еще хранящие остаточное тепло от чужого предплечья. Хонджун и Минги издали провожали Юнхо взглядами, полными глухого, затаенного ужаса — они знали, что в одной комнате с профессиональным палачом теперь заперта бомба с часовым механизмом, которая сама не знает, что она бомба.       Сонхва понимал: он не просто бросил спичку в погреб, забитый порохом. И самое тошнотворное было осознание того, что спичкой был вовсе не Сан. Юнхо — вот кто был фитилем. Он только что чиркнул им, и этот огонь спалит тут всё к чертям, даже не поперхнувшись, даже не моргнув.