complete me, so incompletely

Час спустя Кричер докладывает, что крёстный вернулся, притащив Дамблдора на буксире. Том упрямо остаётся в библиотеке, как бы сильно ни разгоралось его любопытство перед грядущим разговором. Однако, осенённый гениальной мыслью, он приказывает Кричеру подслушать всё, что будет сказано на кухне, доложить ему и — главное — предупредить, если они двинутся наверх на его поиски. С поклоном и гаденькой ухмылкой Кричер отправляется исполнять его волю: в конце концов, хоть на кого-то из этих, с позволения сказать, «людей» ещё можно положиться. Тем временем Том возобновляет попытки успокоиться после стычки с Гарри. Пожалуй, логично, что его идеальная пара способна действовать ему на нервы как никто другой, но он бы предпочёл, чтобы Гарри не был так настойчив в обвинении его во всём, что в его жизни пошло наперекосяк. Да, отлично, пусть Волдеморт и причастен к большей части страданий Гарри, но сам-то Том не имел к этому ни малейшего отношения! Несправедливо винить его за то, чего он даже не помнит, да и не собирается повторять. Он делает один глубокий вдох за другим. Вращает плечами, разминает шею, чувствуя, как унимается злость, и тает в удобном кожаном кресле у окна. Он всего лишь хочет, чтобы Гарри признал и полностью принял их связь — неужели это такая непомерная просьба?

***

Когда полчаса спустя Кричер возвращается с заблаговременным предупреждением, Том уже куда спокойнее и чувствует в себе силы для словесной дуэли с Дамблдором. Он посылает Смерти неохотную мысленную благодарность; сочинённая ею легенда получилась складной и труднопроверяемой, но достаточно прочной, чтобы в проверке не нуждаться. Он также поработал над укреплением своей окклюменции на случай, если старику взбредёт в голову посягнуть на его ментальную автономию в погоне за ответами, которые Том давать не намерен. Когда шаги и голоса троих приближаются, Том встаёт, разглаживает одежду и поворачивается спиной к входу, делая вид, что изучает книжные полки, сложив руки за спиной. Осанка его расслаблена. — Эй, Боб, — говорит Гарри подчёркнуто ровным голосом. Том смаргивает раздражение от нового прозвища и оборачивается с лёгкой улыбкой, вежливо-вопросительно расширяя глаза при виде взрослых. — Гарри? Что происходит? Салазар; если бы он ещё сомневался в том, что его забросило на полвека вперёд, один взгляд на Дамблдора окончательно зацементировал бы этот факт. Рыжевато-каштановые волосы сменились серебром, борода стала ещё длиннее, и по какой-то причине он был одет в самую возмутительную мантию, какую Тому когда-либо выпадало несчастье лицезреть. Она была кричащего оттенка фуксии, с ярко-синими билливигами, носящимися по рукавам и подолу, чья непрестанная суета отвлекала до головокружения. А он-то думал, что костюм, в котором Дамблдор вручал ему первое письмо из Хогвартса, был ужасен. С усилием оторвав взгляд от этого безвкусного наряда, Том видит, что морщинистое лицо Дамблдора совершенно измождено, хотя тот и улыбается, и в голубых глазах, куда Том благоразумно избегает смотреть прямо, как всегда, пляшет этот раздражающий огонёк. Стар как мир. Древний. Практически на смертном одре. Прекрасно. — Здравствуйте, мистер… Джонсон, верно? Меня зовут Альбус Дамблдор. Я директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс. Я так понимаю, это вас мы должны благодарить за то, что наш Гарри в целости и сохранности выбрался оттуда? Том не убирает улыбки с лица, пожимая морщинистую, покрытую печёночными пятнами руку Дамблдора. — Вообще-то, Йонссон. Это по-шведски. И не стоит благодарности, сэр, я просто рад, что оказался в нужном месте в нужное время и смог помочь своей родственной душе. Он посылает нежный взгляд Гарри, который стоит поодаль, прижавшись к своему нечёсаному крёстному. Гарри закатывает глаза. — Ах да, — усмехается Дамблдор, — Гарри кое-что упоминал об этом. И хотя события той ночи поистине ужасающи, есть в них и луч надежды, ведь они позволили вам двоим встретиться. — Уверен, мы бы встретились рано или поздно, даже если бы не тот кошмар, — мягко говорит Том. — Но да, я согласен. — Совершенно верно. В любом случае, приятно с вами познакомиться. Итак, Гарри говорит, что вы желаете поступить в Хогвартс осенью, и я уверен, мы сможем это устроить. Однако этот разговор придётся отложить, поскольку мы с Гарри нужны в другом месте — нужно, чтобы все узнали, что он нашёлся. — Могу я пойти с вами? — быстро спрашивает Том, игнорируя гримасу Гарри на периферии зрения. — Не сочтите за дерзость, сэр, но в прошлый раз, когда Гарри остался на ваше попечение, всё закончилось… не лучшим образом. В глазах Дамблдора что-то мелькает, но Том сохраняет маску невинной заботы о своей бедной родственной душе, и дедовская улыбка Дамблдора ничуть не меркнет. Крёстный — Сириус — издаёт тихий звук согласия, который при желании можно принять за кашель. — Ваша забота о благополучии Гарри восхитительно характеризует вас, мистер Джонсон… — Йонссон, — сладко поправляет Том. — …Йонссон, но уверяю вас, мы всего лишь совершим короткую поездку в Министерство, а затем Гарри вернётся сюда ещё на несколько дней. Я не спущу с него глаз, даю вам слово. Том с трудом сдерживает дальнейшие протесты, принимая печальное, но понимающее выражение лица и кивая: — Понимаю. Он бросает взгляд на мрачного Гарри, который беззвучно произносит: «Я же говорил». — Мы поговорим позже о вашем переводе в Хогвартс, мистер Йонссон, и уладим все детали, — говорит Дамблдор тоном, не терпящим возражений, после чего уходит из комнаты вместе с Гарри. Ни тот, ни другой не оглядываются. К удивлению Тома, Сириус остаётся. — Разве вы не идёте с ними? — вежливо спрашивает он. — Думаю, Поцелуй дементора во время пресс-конференции может несколько подпортить это радостное событие, — тянет Сириус, сузив глаза на Томе. Он мысленно чертыхается. Ах да. Беглый каторжник. Пожалуй, это объясняет его облик. Выглядит он именно так, как должен. — Точно, конечно. Мои извинения. Сириус пренебрежительно машет рукой. — Не бери в голову. Честно говоря, как глоток свежего воздуха — встретить хоть кого-то, кто не удирает с воплями при виде меня. Том неопределённо хмыкает, снова пряча руки за спину. — Ну да, было бы странно думать, будто правая рука Волдеморта — пусть даже и мнимая — станет так печься о безопасности Гарри. — Это ты верно подметил, — фыркает Сириус, качая головой. — Никогда не понимал, как можно было всё так извратить. Правая рука Волдеморта, ага, как же. Том лишь сочувственно кивает, решив при первой же возможности узнать побольше о Сириусе Блэке. (От Кричера был кое-какой прок, но все его сведения были прискорбно устаревшими, и Том просто не видел смысла в том, чтобы знать, как Сириус в детстве действовал на нервы Вальбурге или как однажды в пять лет съехал по перилам и врезался головой в стену.) Пусть Сириус и не якшался с Волдемортом в прошлом, ничто не мешает ему переметнуться теперь. Впрочем, какую выгоду можно извлечь из беглого каторжника — это ещё вопрос. — Я правильно понял директора, что Гарри не позволят остаться здесь на лето? — осторожно спрашивает Том. Сириус вздыхает. — Да. Я, конечно, хочу, чтобы он был со мной, но ему безопаснее всего у… его маггловских родственников. Том скрежещет зубами от этой заминки, отчётливо видя нежелание Сириуса откровенничать об этих треклятых родственниках. У него даже их имён нет, только общее местоположение. Как, чёрт возьми, он должен разыскать их, имея на руках одну лишь эту зацепку? — Тех, что в Суррее? Сириус наклоняет голову, изображая озадаченное «хм», и Тома затапливает волна чистейшего самодовольства. Верно — он рассказывает мне. Со временем он расскажет мне всё. — Угу. Сириус не вдаётся в подробности. Поняв, что дело гиблое, Том меняет тактику. — Что тогда будет со мной? — спрашивает он мягким голосом с ноткой неуверенности. Сириус моргает, затем растерянно хмурится. — О, ну… я как-то просто предположил, что ты поедешь… домой? Том улыбается — горькой улыбкой, которую он годами оттачивал на улицах Лондона в роли «бедного сиротки». Так ему по крайней мере удавалось выпросить несколько монет у какой-нибудь сердобольной души (и обчистить карманы тех, у кого сердце было покрепче). — Боюсь, у меня его больше нет. — Стой, что? — Именно поэтому я был той ночью рядом с Литтл-Хэнглтоном. Мой отец… недавно скончался, — он заставляет слёзы навернуться на глаза и отворачивается с прерывистым выдохом, — и он похоронен в Грейт-Хэнглтоне. У меня нет другой семьи. Честно говоря, я был на грани отчаяния, не зная, как мне жить дальше одному. Он шмыгает носом и прочищает горло. Краем глаза он видит, что его спектакль возымел должный эффект: Сириус выглядит удручённым, его рот поник, рука время от времени подёргивается, словно он хочет утешающе положить её Тому на плечо. Попался. — Я… соболезную твоей утрате, — негромко произносит Сириус. — Я не знал. Том лишь кивает, словно одолеваемый чувствами. Сработало идеально. — Это немного, но… можешь остаться здесь. Он оглядывается, нерешительно вплетая в свой голос нотку робкой надежды: — Правда? Сириус чешет затылок. — Ну да. Дом большой и, кажется, в приличном состоянии — вопреки всем моим ожиданиям, — а ты… вроде как освоился здесь? Том делает глубокий вдох, словно ему нужно несколько мгновений, чтобы прийти в себя. — Спасибо, мистер Блэк, вы не представляете, как много это для меня значит, — говорит он с мягкой улыбкой, выражающей облегчение. (Будто он согласился бы на меньшее теперь, когда заставил Кричера плясать под свою дудку. А уж способ подобраться к Гарри он отыщет позже.) — Пустяки, парень. Как я и говорил, места навалом, да и… ты всё-таки родственная душа Гарри. А это, наверное, чего-то да стоит. Том склоняет голову набок, вглядываясь в костлявые черты Сириуса в поисках хоть каких-то намёков, почему сама концепция родственных душ вызывает у него такое разочарование. — Это я, да, — медленно произносит он. — Гарри принял нашу связь пару дней назад. Уверен, он вам сказал? — Сказал. Правда, Дамблдор хочет проверить это позже. — Что? С какой стати? — ему хочется огрызнуться, что это вообще не собачье дело Дамблдора, но для случайного незнакомца он и так уже проявил излишнюю неприязнь к великому старику. Сириус несколько мгновений молчит, и они вступают в импровизированную игру в гляделки, прежде чем Том на долю секунды отводит взгляд. — Должен спросить… ты ведь в курсе, кто такой Гарри, да? — Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, Чемпион Турнира Трёх Волшебников, — без запинки перечисляет Том, чувствуя, как в груди разливается странное тепло от этого списка регалий. — Именно так. И мы гроша ломаного не стоили бы как его опекуны, если бы не удосужились проверить, что ваша связь… настоящая. Том так оскорблён, что не находит слов. Едва удерживаясь, чтобы не выплюнуть им в лицо, с каким грандиозным треском они уже провалили свой долг; что их Гарри вообще-то убили, выкрав прямо у них из-под носа ради ритуала возрождения Тома… Волдеморта… (О, Салазар, вот откуда он взял «Томдеморта».) …что единственная причина, по которой у них вообще есть Гарри, кроется в своеволии Смерти, и что этот Гарри принадлежит Тому. Оу. Оу! Может… может, это объясняет, почему Волдеморт охотился за Гарри-младенцем. По крайней мере, в этом измерении. Да. Конечно. Гарри из этого измерения не был родственной душой Тома! Душа уникальна, двух одинаковых не бывает. Теперь, когда он обдумал это, всё обрело идеальный смысл: пара, достойная его исключительности, должна была явиться из-за пределов этого мира — не просто предначертанная Судьбой, но и созданная при содействии Смерти. — Я понимаю, — скромно произносит он, слегка отвлечённый внезапно зачастившим в груди сердцем от этих озарений. — Признаюсь, я бы не отказался увидеть это снова. Это было прекрасно. Сириус хмыкает, засунув руки в карманы своих рваных брюк. — Ладно, разберёмся со всем этим, когда они вернутся. Пойду перехвачу чего-нибудь, впущу гиппогрифа и осмотрю дом. Будет нужно чего — кричи. Гиппогриф? Какого чёрта? — Спасибо. Тогда до скорого, — говорит Том, слегка улыбаясь и оставляя при себе любые возможные вопросы о гиппогрифах. Сириус кивает и покидает библиотеку. Когда звуки его шагов затихают на лестнице, Кричер проскальзывает в комнату с хитрым выражением на своём уродливом лице. — Наконец-то, — Том хищно шагает к дверям, захлопывает их и поворачивается к домовику. — Сколько тебе удалось подслушать? Кричер выпячивает свою маленькую грудь, сцепив руки за спиной. — Кричер слышал всё, сэр. Том не может сдержать улыбку, растянувшуюся на его лице, да и не особо пытается её скрыть. — Превосходно. Расскажи мне всё.

***

К вечному неудовольствию Тома, почти всё время Гарри в следующие несколько дней монополизировано его крёстным. И хуже всего то, что Гарри, похоже, искренне этому рад — он то и дело улыбается, запрокидывает голову от смеха, а порой замирает, глядя на Сириуса так, словно не верит собственным глазам. Том это ненавидит. Это должен быть он. Гарри должен так смотреть на него. Должен быть благодарным, счастливым и не верить своей удаче от одного лишь пребывания в присутствии Тома, а не пялиться своими ослепительными зелёными глазами на истощённого каторжника, который ржёт слишком громко и безудержно. Единственный проблеск света продлился всего пять минут после возвращения Гарри и Дамблдора из Министерства, когда Дамблдор проверил их связь, — но даже тогда Гарри неловко ёрзал под взглядами директора и крёстного, пока доказательство их божественной связи сияло на всю комнату. Словно ему было стыдно. И уж точно не помогало то, что его крёстный по какой-то причине был не в восторге от родственных душ в целом, хотя и поспешил заверить Гарри, что его родители, Поттеры, были родственными душами и прекрасным примером радостного, любящего союза. Однако в те редкие мгновения, когда Тому удаётся поймать Гарри без свидетелей, Сириус тут же нарисовывается рядом, словно чует это за версту и самолично вызвался быть назойливой дуэньей. В довершение ко всему приближался день отъезда Гарри, и терпение Тома трещало по швам. Как Том вообще должен завоевать Гарри, если не может свободно проводить с ним время? Ему необходим прямой доступ к своей половинке; такие дела по переписке не делаются. Тому придётся пустить в ход весь свой арсенал, чтобы завоевать чувства и верность Гарри, и он знает, что его внешность и харизма станут главными козырями, не говоря уже о чистом физическом преимуществе их связи. Гарри изнывает по тому умиротворению, которое дарует лишь прикосновение Тома — Том видит это насквозь. Он видел эти долгие взгляды, любопытство, тоску, на мгновение искажавшую красивые черты, прежде чем лицо Гарри закрывалось, становясь пустым и безразличным. Почему он настаивает на том, чтобы отказывать им обоим, для Тома загадка, но он знает, что это не продлится вечно. Камень за камнем Том будет скалывать его защиту, и решимость Гарри рассыплется в прах. Однако ни клятвенные заверения, ни тонкие расспросы о родне Гарри не приносят плодов, а потому за день до его отъезда Том решает сменить тактику. Ранним утром, задолго до того, как Сириус соизволит проснуться и сунуть свой длинный нос куда не просят, Том крадётся наверх, к спальне Гарри. Дверь не заперта, и она тихо распахивается на недавно смазанных петлях. Отсутствие паутины, грязи и пыли разительно контрастировало с воспоминаниями Тома о том, как выглядел дом, когда он впервые втащил Гарри через порог. Не то чтобы он видел эту комнату изнутри, но он представляет, что она была не в лучшем состоянии, чем остальной дом на Гриммо. Стены были снизу доверху облеплены гриффиндорской символикой, неподвижными плакатами с полуобнажёнными девицами и какими-то мотоциклами — самый дух чистокровного бунтующего подростка, запечатанный и законсервированный во времени. На тумбочке у кровати, под очками и палочкой Гарри, лежит пачка писем, до которых у Тома нестерпимо чешутся руки; он видел, как много их приходило с тех пор, как мир узнал о спасении Гарри. Он краем уха слышал о друзьях — Гермионе и Роне, если память ему не изменяет, — и теперь размышлял, написаны ли все эти послания ими, или в пачке прячется кто-то ещё, о ком он пока ведать не ведает. Впрочем, желание порыться в чужой почте испаряется без следа, едва до его слуха доносится тихое, размеренное, порой сбивающееся дыхание с кровати. В серых предрассветных сумерках на подушке темнеет копна непослушных чёрных волос, и когда Том бесшумно приближается, безвольно притягиваемый к своей половинке, словно мотылёк к огню, он едва различает миловидные, разглаженные сном черты Гарри. Том склоняет голову набок, стараясь дышать ровно, чтобы пока не разбудить Гарри. Так Гарри выглядит моложе. Или, скорее, на свой настоящий возраст в этом измерении. Невинным. Розовые губы слегка приоткрываются с каждым выдохом, вечная хмурая складка меж бровей наконец-то разгладилась, упрямая челюсть расслаблена, а подбородок опущен к груди, а не задран к небесам в непокорности. Том ловит себя на странном искушении: убрать упавшую на лоб чёлку, провести кончиками пальцев по щеке Гарри — как ему было позволено в ночь их первой встречи. Впрочем… что его останавливает? Они — родственные души. Предначертанные друг другу. Гарри принадлежит ему, вопреки всем — безусловно, временным — сомнениям самого парня. Если у кого и есть на это право, так это у Тома. Том садится на край кровати, затем осторожно протягивает руку, следуя порыву. Отводит волосы Гарри. Проводит костяшкой пальца по его мягкой скуле, кончиком пальца — вдоль линии челюсти. На мгновение замирает у уголка рта Гарри, а затем осторожно обхватывает ладонью его щеку. Гарри тихо вздыхает, бессознательно подаваясь навстречу нежной хватке Тома. Том торжествующе улыбается. Затопивший его покой кажется почти невыносимым; он сладостно разливается под кожей, вновь раздувая жаркий, раскалённый добела уголёк прямо под рёбрами. Он баюкает лицо Гарри в ладони и впервые за всю неделю испытывает абсолютное, глубокое удовлетворение. Том прерывисто выдыхает и поглаживает большим пальцем скулу Гарри. Он знает, что не должен, знает, что ему следует отстраниться, если он хочет, чтобы состоялся хоть какой-то продуктивный разговор, который не закончится перекроенным острыми костяшками Гарри лицом. Но он не может заставить себя отдёрнуть руку — не сейчас, когда он наконец-то снова добрался до Гарри. Даже когда веки Гарри начинают подёргиваться от быстрых движений глазных яблок и он тихонько зевает, Том не находит в себе сил отнять ладонь. Она всё ещё на месте, когда Гарри медленно моргает, выплывая из сонного забытья, а в уголке его губ, у самого большого пальца Тома, таится кроткая сонная улыбка. «Всё это могло бы принадлежать нам вечно», — с щемящей тоской думает Том, наблюдая за пробуждением Гарри, за тем, как проясняется туман в зелёных глазах. Никто из них не говорит ни слова. Том продолжает осторожно водить большим пальцем вперёд-назад, вверх-вниз, с нажимом не тяжелее пёрышка. Голос Гарри хриплый, густой ото сна, когда он произносит: — Убери руку, пока я её не сломал. Том сглатывает. И затем неохотно подчиняется, признавая, что мирный момент окончен. — Нам нужно поговорить, — бормочет он, поднимаясь на ноги. Гарри нацепляет очки и, злобно зыркнув, садится в кровати. — А до завтрака это никак не могло подождать? Том качает головой. — Я не мог рисковать. Был шанс, что Сириус услышит. Гарри раздражённо вздыхает и машет рукой: мол, продолжай. — Гарри, я беспокоюсь, — прямо заявляет Том. — Я пытался вести наблюдения из окон, читал те обрывки газет, которые Кричер сумел притащить из мусора, и понял главное: времена бесповоротно изменились. Меня швырнуло на полвека вперёд. На бумаге я числюсь полукровкой, якобы всю жизнь прожившим среди магглов, но на деле я не имею об их мире ни малейшего представления. Гарри зевает, сдвигает очки на лоб и трёт глаза. — И что? А я тут при чём? — Научи меня, — молит Том. — Взгляни же на меня, Гарри! Разве я одет подобающе? Да я же стану всеобщим посмешищем, стоит мне только шагнуть за порог! — Он театрально раскидывает руки, и тут же по его коже скользит неохотный взгляд Гарри, лёгкий, как самое нежное из заклятий Риктусемпра. — Нормально выглядишь, — бурчит Гарри, поправляя очки. — Как холёный мудак, но в целом нормально. Нормально. Подумать только. Будто Том не привык быть самым красивым мужчиной в любой комнате, куда бы ни вошёл. Но так и быть, он проглотит и это. — Что ж, пусть я и выгляжу, как ты выразился, «холёным», но как тогда одеваются люди нашего возраста? — Твоего возраста, — бормочет Гарри, подтягивая одну ногу под одеяло и со вздохом кладя на неё руку. — Если ты действительно хочешь выглядеть как подросток, может, избавься от рубашек на пуговицах и выглаженных брюк. Купи какие-нибудь кеды и джинсы, я не знаю. — На какие деньги, м? — требует Том, затем его тон становится мягким и умоляющим, взывая к добродетельной стороне своей родственной души. — Гарри, ты не можешь просто уехать. Мне нужна твоя помощь, и больше мне некого попросить, не выдав нас. — У меня нет выбора, — упрямится Гарри. — Дамблдор выразился предельно ясно. А ты можешь просто… пересидеть здесь. Сириус тоже в магглах ни в зуб ногой, так что не пропадёшь. Том ставит руки на бёдра, недоверчиво глядя на него. — Что, сидеть взаперти в этом доме всё лето? Гарри пожимает плечами. — Бывают тюрьмы и похуже. Том скрежещет зубами. Раздражение на безразличие Гарри подступает к горлу — разговор катится совсем не в то русло, в какое он планировал. — Например? В доме твоих родственничков, что ли? — Да, у Дурслей, блять, не пикник — если бы я мог поменяться с тобой местами, я бы сделал это не раздумывая, — рявкает Гарри. Раздражение Тома мгновенно улетучивается, сменяясь головокружительным триумфом. Он с трудом подавляет улыбку, ограничиваясь вздохом и качанием головы. — Ладно. Я тебя слышу, ты несчастен, такой бедный — но можешь ли ты хоть на миг задуматься, каково это для меня? Гарри свирепо смотрит. — О, я об этом предостаточно думал. В отличие от тебя, я способен на такую вещь, как эмпатия. — Я знаю, что такое эмпатия, — говорит Том, не в силах удержаться от того, чтобы закатить глаза. Кажется, дурные привычки Гарри уже передаются ему. — А не скажешь. Том цокает языком. — Не очень-то любезно с твоей стороны, Гарри. Гарри открывает рот, чтобы, без сомнения, съязвить в ответ, но, похоже, передумывает. Он делает глубокий вдох, на мгновение закрывает глаза, и когда снова их открывает, он уже не так взвинчен. — Ладно. Да, я понимаю, что для тебя всё это дико, и вся эта хрень сбивает с толку, но я также знаю, что ты во всём разберёшься, помогу я тебе или нет. Я стараюсь, правда, — настаивает он на презрительном фырканье Тома, — но мне потребуется время, чтобы перебороть желание врезать тебе всякий раз, когда я вижу твоё лицо. — Если то, что ты говорил, правда, то лицо, по которому ты знал моё будущее «я», было совершенно другим, — возражает Том, всё ещё упиваясь кайфом от промашки Гарри, но чувствуя себя всё более раздосадованным. — О, ты и с этим лицом успел мне знатно насолить, — отрезает Гарри. — Ты украл мою палочку, злорадствовал, что чуть не убил сестру моего лучшего друга, а потом натравил на меня василиска. Том моргает, тщательно раскладывая эти новые факты по соответствующим полкам и ящикам в своей голове, и оставляет себе мысленную пометку, что Гарри только что подтвердил, что ему действительно удалось (удалось?) найти Тайную Комнату — потому что откуда ещё он мог достать василиска? Интересно, что с ним стало. — Я запутался, — честно говорит он. — Ты путешествовал во времени? — Нет, твой чёртов хоркрукс мне показал. — …Ох. Ясно. Кажется, — Том прочищает горло, отводя взгляд. — Полагаю, я хочу, чтобы ты знал, что… я не создавал ни одного. И не собираюсь этого делать. — Прекрасно, — роняет Гарри с каменным лицом. — Наверное, твоему отцу и его родителям это большое утешение. Всё тело Тома леденеет. Невозможно. Я был так осторожен — как он мог… Гарри фыркает. — Думал, я не знаю, да? Думал, я не в курсе, что ты убийца? Не волнуйся, Том, я презираю тебя не только за то, что сделал со мной Волдеморт. Ты и без него достаточно омерзителен. Как бы он ни старался, ни одно слово не срывается с его губ. Ни защиты. Ни отрицания. Ничего. В молчании он поворачивается на пятках и покидает комнату. Гарри не просит его остаться.