complete me, so incompletely

«Ага, беги, трус», — думает Гарри, глядя, как Том исчезает за дверью. Правда, в мыслях нет привычной ядовитой остроты, и виной тому — оставшееся в венах мирное тепло от украденного прикосновения Тома. Какая наглость. Прокрасться в комнату Гарри и трогать его, пока он спал! Гарри запускает руку в волосы, шумно выдыхает и закрывает глаза, глухо ударяясь затылком об изголовье кровати. Он был так близок к тому, чтобы попросить Тома не двигаться. Так близок к тому, чтобы притвориться спящим и позволить Тому и дальше гладить себя по лицу, будто сокровище, купаясь в эйфории покоя, которая без труда изгоняла внутреннюю пустоту. Блять. Его будто передёргивает. Будто сидишь в бесконечной засаде, хлебнув слишком много пережжённого, раз пять подогретого кофе из термоса, который гоняешь туда-сюда с Роном, и вы оба недовольно кряхтите о качестве этой бурды перед каждым глотком. Он уже хочет ещё одну дозу. Как люди в этом измерении вообще функционируют? Если бы Гарри и вправду нравилась его родственная душа, он не представляет, как можно было бы не касаться её постоянно. Эффект со временем и от привыкания слабеет? Или это только его так кроет — а другие, несломленные, просто изначально в большем ладу с собой? В возвращении под крышу Дурслей есть один-единственный плюс: он свалит от Тома — прежде чем натворит какой-нибудь дичи, типа схватит его за руку, — в погоне за этим блаженством, которое медленно уходит. В конце концов, он совершал и более глупые поступки ради меньшего удовлетворения. Его коробит, когда всплывает воспоминание: как ему отсосал Захария Смит в грязном туалете, после того как они столкнулись в маггловском гей-баре. Он был так пьян, что с трудом смог вообще возбудиться, а потом аппарировал в тот самый момент, как умудрился кончить Смиту в рот. После этого падения на дно он оставался трезвым целый месяц. Просто… Захария Смит. Серьёзно? Гарри передёргивает. И всё же, с Томом было бы хуже. Передышка перед тем, как он всерьёз возьмётся направлять Тома на путь «не-зла», пойдёт ему на пользу. Может, даже удастся сорвать зло на Дадли. Подставиться под удары, а потом дать сдачи — так можно убить час-другой. Давненько ему не приходилось брать скоростью и проворством, а не тупой силой. Поразительно, как мало Тёмных волшебников ждут, что Аврор влепит исподтишка или свалит его с ног вместо заклинания, — но с этим он точно разберётся. Если это лето будет таким же, у него как раз случится второй мощный скачок роста, и он, блять, дождаться не может. Мордобой, может, и плетётся в хвосте среди способов, которыми он годами глушил пустоту, но хоть какое-то удовлетворение он приносит. По крайней мере, отвлекает. И здесь, летом, нет риска, что Гермиона будет смотреть на него с разочарованием, когда он появится с синяками, подбитым глазом и разбитой губой. Взгляд невольно падает на стопку писем на тумбочке. Он не сделал ничего, кроме как на скорую руку состряпать пару коротких ответов, а на сами письма едва ли бросил взгляд. С трудом обработал все эти «мы так волновались», «какого хрена стряслось, дружище?» и «мы скучаем». Он хочет довериться им, как сделал бы обычно. Конечно, хочет. Тоска по друзьям — постоянная ноющая боль, которая порой режет его, словно ножами, когда он читает их письма или видит и слышит что-то, напоминающее о них. Но они всего лишь подростки. Его лучшие друзья — подростки. Не взрослые ветераны войны с работами, счетами и собственным ёбаным дерьмом, которое надо разгребать, — но они всё равно всегда находили время и для него. Не те люди, с которыми он прошёл через ад и обратно. Дети. И Гарри не может отделаться от мысли, что для них будет лучше, если он не станет их в это впутывать.

***

— Я буду по тебе скучать, — бормочет он Сириусу в плечо, пока они обнимаются в прихожей. — И я по тебе, щенок, — говорит Сириус, и голос его преувеличенно бодр. Фальшивка. Явно только ради Гарри. Гарри отстраняется и засовывает руки в карманы. — Пиши мне, ладно? Не разговаривай с портретами, выходи в сад хоть ненадолго каждый день и постарайся не хандрить. Сириус фыркает, качая головой. — Со мной всё будет в порядке, Гарри. Не беспокойся обо мне. — Кто-то должен. Лицо Сириуса смягчается, и он тянется взъерошить Гарри волосы — унижение, которое тот молча сносит. — Эй, это место уж точно получше Азкабана. Фантомное жжение пустого медальона в кармане заставляет Гарри сглотнуть. По крайней мере, в этот раз у тебя будет честный шанс справиться. — Ага, — он кивает, выдавливая улыбку. — Ага, конечно, лучше. — И ты тоже будь хорошим, ладно? Раз я должен, значит, и ты должен. Улыбка превращается во что-то искреннее, непринуждённое. — Постараюсь изо всех сил. Сириус улыбается в ответ и снова быстро обнимает его. — Пора идти, Гарри, — мягко произносит Дамблдор, и входная дверь открывается. Гарри кивает и следует за ним, бросая последний взгляд через плечо. За спиной Сириуса, на лестнице, маячит Том с выражением лица, которое Гарри не может прочитать. Положив руку на дверную ручку — потому что он не может, нет, он не вернётся, чтобы положить её Тому на плечо, — Гарри говорит: «До скорого, Боб». Он едва слышит тихий ответ Тома, прежде чем дверь захлопывается: — До скорого, Гарри. На крыльце Дамблдор протягивает дезиллюминированную руку, и как только Гарри кладёт на неё свою, они аппарируют. Они появляются на выжженной солнцем Тисовой Улице. Пусто — все либо на работе, либо в школе, либо прячутся от жары в своих чуть более прохладных домах, одинаковых, как коробки. Гарри стискивает челюсти с такой силой, что рассеянно боится, как бы коренной зуб не треснул. Не верится, что он снова здесь. Что он позволяет вести себя к двери своей детской тюрьмы и просто молча стоит, слыша приближающиеся изнутри шаги и глядя, как в рифлёном стекле растёт искажённая фигура его тёти. Искушение сбежать и начать новую жизнь где-нибудь за пределами Британии никогда ещё не было таким сильным, как в тот миг, когда Тётя Петунья открывает дверь с вежливой улыбкой — улыбкой, что быстро сменяется оскорблённой гримасой, едва она видит, кто стоит по ту сторону. Он не видел свою тётю с того дня, как Тисовую Улицу эвакуировали на пороге войны. Не то чтобы он скучал. Она с отвращением смотрит на ярко-оранжевую мантию Дамблдора, тонкие губы сжаты так плотно, что они белеют, бледные глаза мечут молнии. — Добрый день, миссис Дурсль, — вежливо произносит Дамблдор, перекатываясь с пятки на носок, словно ему пять, а не сто пять с лихвой, сцепив руки за спиной. — Позволите войти? Губы Петуньи становятся невозможно тонкими, но она отступает в сторону и жестом приглашает их войти, распознав требование, замаскированное под вежливую просьбу. Гарри молча бредёт внутрь. Петунья проходит дальше по коридору и останавливается у чулана, где Гарри провёл первые одиннадцать лет своей жизни. — Вернулся на лето, значит? — натянуто спрашивает она. Затем её глаза сужаются, заметив новый шрам на горле Гарри. — Что с тобой случилось? В её голосе нет ни тепла, ни беспокойства, лишь неохотное любопытство. Трогательно, ничего не скажешь. — Кое-кто пытался меня убить. Увы, безуспешно, так что, — он разводит руки, касаясь кончиками пальцев стен, — вот он я. Краем глаза он ловит обеспокоенный взгляд Дамблдора, но даже не думает его замечать. Глаза Петуньи расширяются. Её костлявая рука взлетает вверх, словно желая схватиться за собственное длинное горло, затем падает обратно на бок. Рот открывается, но не издаёт ни звука. — Боюсь, конец года у Гарри выдался весьма насыщенным, — произносит Дамблдор после очередной паузы. — Но, как видите, мы его в конце концов нашли целым и невредимым. В прихожей Дурслей он выглядит донельзя неуместно — словно направлялся на уличный парад, но решил заскочить на минутку поболтать с самыми скучными людьми на планете. Становится ещё страннее, когда он залезает в карман и достаёт маленький квадрат, который затем увеличивается от прикосновения его палочки — Бузинной, конечно, — и оказывается школьным сундуком Гарри. — Твои вещи, Гарри, — мягко говорит Дамблдор, передавая сундук, словно тот ничего не весит. Что, оказывается, так и есть. — Твои друзья собрали его для тебя. Он повторяет тот же процесс с пустой, сверкающей чистотой клеткой для совы. Сердце Гарри делает болезненный толчок. Хедвиг. — Твоя сова уже в пути, — любезно уверяет его Дамблдор, словно прочитав его мысли. Гарри поднимает глаза, ком в горле. Он избегает взгляда Дамблдора, уставившись вместо этого на его кривой нос. — Спасибо, сэр. — Могу я поговорить с твоей тётей наедине, мой мальчик? Гарри невольно фыркает на это вежливое «проваливай». А и правда, зачем ему что-то слышать или знать о планах Дамблдора? С тех пор, как директор заскочил пару дней назад, он постоянно ходит вокруг да около, а у Гарри нет ни сил, ни желания с этим бороться — по прошлому опыту он и так в курсе, что к чему. Единственное, в чём он не уверен, это думает ли Дамблдор, что у него в голове болтается хоркрукс Волдеморта. Возможно, нет, судя по тому, сколько времени он провёл с ним лицом к лицу. — Валяйте, сэр. Петунья издаёт невнятный звук ужаса, но он не обращает на неё внимания, взбираясь по узкой лестнице и полностью сосредоточившись на том, чтобы балансировать с сундуком в одной руке и большой клеткой в другой. — Увидимся первого сентября, в осеннем семестре, Гарри, — кричит ему вслед Дамблдор. — До встречи, директор, — рассеянно отвечает Гарри. Добравшись до самой маленькой спальни, он подталкивает дверь ногой и с тяжёлым вздохом опускает вещи на пол. Она выглядит в точности так, как он её помнит. И пахнет так же. Он пересекает комнату и распахивает окна, свирепо глядя на маленькие дырки в фасаде дома, где когда-то были решётки. Они едва заметны после всего ремонта, что Дурсли проделали в доме, но он помнит их расположение наизусть, как ни жалел бы об этом — как и обо всём остальном в этой тесной комнатушке. Бледно-зелёные стены, убогие, оскорбительно оранжевые в жёлтую полоску шторы, обшарпанный стол и комод, купленные в благотворительном магазине за два города отсюда. — Дом, милый дом, — бормочет он, вцепляясь в подоконник так, что белеют костяшки. Воздух, что тянется в комнату, слишком тёплый, почти недвижный, но он лучше, чем слои запаха запустения и годичной заброшенности. Он знает, что Петунья пылесосит и наспех протирает тут пыль, пока он в Хогвартсе, но этим всё и ограничивается. Он наложит охлаждающее заклинание, как только Дамблдор уйдёт. Кстати о нём — Дамблдор выходит из дома, оборачивается, улыбается и машет, а затем спокойно шагает по улице. Его мантия вьётся у щиколоток, наверняка обеспечивая соседям пищу для сплетен на месяц вперёд. Гарри провожает его взглядом весь путь до изгиба дороги, где Дамблдор внезапно исчезает, и до ушей Гарри доносится тихий хлопок. В душе у него всё смешалось. Странно снова оказаться рядом с Дамблдором. Теперь, зная об этом человеке всё — о его лицемерии, манипуляциях, о том, как он отправил Гарри гоняться за дикими гусями, почти без шансов на успех (и выживание), — он чувствует, что любовь и восхищение, которые он всё ещё питает к директору, стали какими-то хрупкими, надтреснутыми. С помощью выпивки и друзей он в целом со всем этим смирился. В целом. Но теперь, снова оказавшись здесь — мухой в паутине, сплетённой его директором, — он готов признать, что его слегка… колбасит. Гарри достаёт палочку из кармана, игнорируя притаившийся рядом медальон, и накладывает охлаждающее заклинание, издавая тихий вздох облегчения. Одно хорошо в смерти его альтернативного «я»: Надзор был эффективно снят. И, к счастью, никто не подумал наложить его снова, полагая, что он всё ещё действует. Пока он будет творить магию втайне, всё лето должно пройти гладко. — Ну что ж, — бормочет он себе под нос, критически осматривая спальню. — Приведём в порядок эту дыру.

***

Ближе к вечеру Хедвиг впархивает в его открытое окно. Он добрый час молча гладит её, горло сжато тисками.

***

Ужин в тот вечер… «Неловкий» — слишком мягкое слово. Но Гарри затрудняется подобрать иное разумное описание для испуганно-гневных взглядов Петуньи, громового голоса Вернона, который, потчуя всех рассказами о своём рабочем дне, одновременно пытается игнорировать существование Гарри, и поросячьих глазок Дадли, мечущихся между ревущим телевизором и новым шрамом Гарри. Никто не комментирует, когда Гарри накладывает себе больше еды, чем обычно — молча бросая им вызов: ну давайте, спросите, просто, блять, попробуйте — а потом моет только свою тарелку и приборы. Вернон всё-таки открывает рот, его здоровенные усы дрожат от гнева, но Петунья кладёт руку ему на предплечье и качает головой. Гарри знает, что этот неловкий мир не продлится долго. Никогда не длился. И он настолько поехавший, что с нетерпением ждёт, когда всё полетит к чертям собачьим.

***

Июнь с каждым днём становился всё жарче, и Гарри начал проводить почти всё время на улице. Он ошивался на детских площадках и в окрестных районах, под дезиллюминационными чарами ездил на автобусах и порой аппараровал на другой конец страны просто по приколу. Он тырит выпивку из магазинчиков на углу и отрубается в залитых солнцем лесах, дрочит до мозолей — потому что те, кто в его ментальном возрасте заинтересован трахать подростка, относятся к типу людей, от которых он предпочёл бы держаться подальше, — и изо всех сил старается не думать о Томе и его волшебном, мать его, прикосновении. (Он не знает, помогает это или мешает, что с момента отъезда от Тома ни слуху ни духу, а Сириус в письмах не сообщает ничего, кроме «Боб в порядке, занят».) Почему-то ему совершенно не удаётся спровоцировать Дадли на драку. Ничего не работает: ни клички, ни насмешки над тем, какой он маменькин сынок, ни издёвки, что такая свинья, как он, вообще способна нарастить мышцы — ничего. Гарри остаётся небитым. Он, конечно, мог бы драться с незнакомцами, но на случай, если начнёт проигрывать и придётся использовать магию, он предпочёл бы сделать это с магглом, который уже знает о магии. Меньше мороки, если кто-то об этом прознаёт. Увы. Значит, алкоголь и собственная рука.

***

Возвращаясь с одной из своих вылазок нетвёрдой, слегка змеиной походкой, Гарри без лада мычит себе под нос, проходя под эстакадой. Он взял за привычку ходить этой дорогой почти каждый день, где бы ни провёл остаток дня. «Держу дозор», — говорит он себе. (Хотя надежда на движуху, пожалуй, ближе к истине.) Какая жалость — сегодня опять без дементоров. Неудивительно, сейчас только начало июля. Если Амбридж и натравит их, то не так скоро — да он и не верит, что в этот раз она вообще решится. Дамблдор, судя по последним газетам, что видел Гарри, может, и не затыкается насчёт возвращения Волдеморта, но сам Гарри залёг на дно и не отсвечивает; у неё нет реальных причин убирать с дороги помеху, которая помехой не является, ради своего драгоценного Фаджа. Гарри перестаёт мычать, услышав впереди голоса. Они кажутся знакомыми, и он оживляется, узнав шайку Дадли. Он удлиняет свой пьяный шаг насколько возможно, адреналин тут же вскипает при мысли спровоцировать прихвостней Дадли на драку — он справится с ними без магии, без проблем, они слишком тупы, чтобы полагаться на что-то, кроме грубой силы и численного превосходства, — и вскоре замечает их: смеются и болтают полукругом на бордюре. Идеально. Никаких шансов, что Дадли на этот раз сможет избежать драки, если только он не готов потерять лицо перед своими миньонами. — Эй, Большой Ди, — выкрикивает он, безумно ухмыляясь и вприпрыжку приближаясь к парням. — Мамуля знает, что ты так поздно гуляешь? Дадли разворачивается, мясистые кулаки сжаты по бокам, лицо искажено яростной гримасой, отчего его крошечные водянистые глазки почти исчезают. — Отвали, Поттер. — Ну-ну, Даддерс, — цокает языком Гарри, — ты даже не дал мне поздороваться с твоими друзьями. Посмотрим, правильно ли я помню имена вас, неблагодарных. Означенные неблагодарные издают оскорблённые звуки — словно сами не уверены, обижаться им или нет — кто-то даже нервно смеётся, — и Гарри указывает на первого. — Малкольм — как я мог забыть эту уродливую ёбаную харю? Малкольм выпрямляется во весь рост, пытаясь выглядеть угрожающе и с треском проваливаясь, но Гарри уже перевёл палец на следующего. — Деннис, тебе бы к дантисту сходить, приятель. А, Гордон, твои руки-макаронины ещё могут кидать камни в машины? Деннис и Гордон смотрят на Дадли в ожидании указаний, но Дадли молча кипит, всё ещё свирепо глядя на Гарри, который получает слишком много удовольствия, чтобы остановиться. Ну, давайте, подходите, мудаки. — И конечно же, Пирс Полкисс, с лицом, которое может любить только мать. Хотя и она ведь не любит, правда? Он корчит сочувственную мину, хотя его самодовольная, как у кота, сожравшего канарейку, ухмылка всё портит (а может, и наоборот, усиливает). Прыщавое, рябое лицо Пирса краснеет так, что Гарри подмывает нарисовать на нём золотые полосы и сделать его новым талисманом Гриффиндора. Вот-вот. Он моргает, на мгновение сбитый с толку, когда понимает, что пропустил одного. Тот стоит спиной к остальным, немного в стороне, но всё же в группе, в тёмно-зелёной кепке, надетой козырьком назад, выцветших мешковатых джинсах и огромной чёрной футболке, в которой днём, должно быть, было невыносимо жарко. Гарри оглядывает его с ног до головы, пытаясь найти, к чему бы придраться, но ничего не находит. — А это что такое? — говорит он вместо этого, покачиваясь и всё ещё ухмыляясь. — Принимаете свежую кровь в свою инцестуозную шайку, Даддикинс? Что ты заставишь его делать? Держать детей, пока ты их бьёшь? Подбирать для тебя камни? Новенький оборачивается, и великолепное веселье, которое испытывал Гарри, немедленно улетучивается. — Только не ты, — стонет он. Остальные члены банды, которые секунду назад были готовы наброситься на него толпой, замирают, их растерянные взгляды мечутся между Гарри и их новым товарищем. — Здорово, ‘Арри, — любезно произносит Том, растянув губы в острой ухмылке, поднимая руки и сцепляя их на затылке небрежным, беззаботным жестом; тонкие бицепсы слегка бугрятся от движения. У Гарри глаза чуть из орбит не вылезают, когда он понимает, что Том говорит с густым акцентом Кокни, даже не пытаясь его скрыть. — Чё-й-то ты не особо дружелюбный, а? — Том склоняет голову, карие глаза блестят. — Припёрся сюдой, оскорблениями сыпешь? Чё, думашь, ты лучче нас? — Да?! — звучит хором от остальных парней. Всех, кроме Дадли, который лишь начинает улыбаться. Может, он думает, что наконец нашёл кого-то, кто сможет потягаться с острым языком Гарри; не то чтобы сам Дадли когда-либо мог успешно состязаться в остроумии. Но Том? Какого чёрта он вообще здесь оказался? И где он нашёл эту одежду? И какого хуя он тусуется с Дадли, из всех людей? В голове Гарри всё кружится, хороводом, от вопросов, на которые Том, подозревает он, никогда не ответит честно. И от алкоголя. Определённо, от алкоголя тоже. Я слишком пьян для этого. — Какого хера ты здесь делаешь, Т… Боб? — всё равно выпаливает он, несмотря на сомнения, что получит от Тома прямой ответ. Том пожимает плечами, острая ухмылка расползается шире. — Прост тусуюсь с друзями, не? — Бобби, ты знаешь сумасшедшего кузена Ди? — требует Пирс. Он всегда был самым сообразительным из них; не то чтобы это о многом говорило. — Мы встречались, — отвечает Том, не отрывая от Гарри взгляда. Гарри стискивает зубы, едва сдерживаясь, чтобы не впечатать свою новую тень — своего преследователя — в асфальт. (Потому что, честно говоря, теперь, когда его мозг пытается догнать события, какая ещё причина, кроме Гарри, могла заставить Тома выследить и тусоваться с магглами калибра Дадли?) Ему хочется материться, орать и насильно аппараровать Тома обратно на Гриммо, где можно будет орать и драться дальше, но руки у него по сути связаны, если только он не готов массово стирать память всей шайке Дадли. А он не готов. Честно говоря, он стремительно теряет интерес ко всему, что не связано с прикосновением к Тому любым возможным способом — насилием или нежностью, на данном этапе это почти не имеет значения, — бледная кожа его тонких предплечий выглядит особенно аппетитно, так и просит синяков. И это просто недопустимо. Синяки — ладно, но просто прикасаться к нему ради прикосновения? Абсолютно, блять, нет. Гарри разворачивается на пятках и уходит без единого слова, прежде чем успевает сделать что-то идиотское. Парни растерянно улюлюкают ему вслед — протяжный говор Тома заметно отсутствует, — но Гарри легко их игнорирует, направляясь обратно к эстакаде и выходя с другой стороны. Он пойдёт длинной дорогой. Ему нужно прочистить голову. И ему определённо нужно протрезветь нахуй.