complete me, so incompletely

Всё вращается. Он так и не решил, приятно это или нет, но это, бесспорно, работает. Пустота стала не такой острой, и мысли — хоть и застряли, как назло, на этой так называемой «родственной душе» этажом ниже — сделались вязкими, как патока, и совсем перестали бесить. Алкоголь. Гениальное изобретение. Тот, кто придумал накидать всякой фигни в бочку с водой и дать настояться, заслуживает приз или типа того. Гарри мог бы даже вручать его; это, наверное, была бы первая церемония, которая пришлась бы ему по душе. Разве нужно разбираться в деталях пивоварения, чтобы вручать награду? Нет, конечно нет, это нелепо. Можно просто заявиться, сунуть какую-нибудь дурацкую статуэтку, брякнуть: «Ну, будем, приятель, отличная работа», пожать руку, а потом пропустить с ними по стаканчику, отмечая это выдающееся достижение. Засыпать, когда всё кружится, трудновато, но обычно в итоге выходит. Да он уже почти отрубился, честно говоря. Он почти не слышит, как тихо отворяется дверь спальни, из-за собственного зевка, способного сломать челюсть. Почти. В тот миг, когда он понимает, что осторожные шаги принадлежат Тому, пьяная дрёма развеивается, уступая место привычной, выбешивающей злости. Да как он посмел? Сначала этот ебучий ужин, где Том заставил Дурслей практически есть у него с руки, потом чёртово мытьё посуды, напомнившее Гарри обо всём, с чем он боролся неделями, потом уломал их на ночёвку и… Ну конечно. Это был его план с самого начала. Скрытная, своекорыстная, скользкая змея. Пока Гарри атакуют на удивление ловкие аллитерации (учитывая, как он надрался) на тему подлости Тома, сам Том тихо подбирается к кровати. Раздаётся тихий, едва различимый глухой стук — это он опускается на колени прямо у подушки Гарри, не подозревая, что тот давно не спит и следит за ним из-под опущенных ресниц. Его дыхание с лёгким запахом свежей мяты вдруг ощущается тёплым на лице Гарри. И сбивается, когда рука Гарри выстреливает и мёртвой хваткой вцепляется в его шею, сжимая так, словно Том — непослушный кот, не давая приблизиться ни на дюйм. Несмотря на умиротворение, от которого глаза почти закатываются в блаженстве, Гарри чувствует чистую ярость. — Какого хуя ты творишь? — шипит он, отбиваясь от накатывающих волн покоя, будто те — жидкое пламя, и упрямо отказываясь тонуть в этой эйфории. Том шевелится — то ли пытается вырваться, то ли хочет придвинуться ближе, — и молчит. Гарри впивается обгрызенными ногтями в мягкую плоть. Том издаёт тихий звук, почти скулёж, и тёплый выдох овевает лицо Гарри. Гарри ненавидит то, что это с ним делает. Ненавидит это мирное тепло, от которого большой палец непроизвольно гладит кремовую кожу Тома, ненавидит, что алкоголь становится бесполезен на фоне того, как исчезает пустота, стоит Тому оказаться под его рукой. Ненавидит пустоту, ненавидит покой, умоляющий просто сдаться, и Тома ненавидит. Ненавидит всю ебучую концепцию родственных душ и то, как она заставляет Тома считать, что тайком пробираться в его комнату — это хоть сколько-нибудь нормально. Ненавидит, ненавидит, ненавидит всё в этой ситуации. — Просто… это так приятно, — шепчет Том, и каждый слог щекочет Гарри лицо. — Когда мы касаемся. Разве ты по этому не скучаешь? Гарри стискивает шею Тома ещё сильнее. Скучает. Ещё как скучает. Скучает, даже получая это прямо сейчас, сию секунду. Он страшится момента, когда неизбежно отпустит Тома и пустота вернётся, напоминая о недостающей части, о том, что он чувствует себя целым, лишь когда кожа Тома касается его кожи. Недели. Он продержался недели. И вот, пожалуйста: третья доза за один и тот же грёбаный вечер, и Гарри так умиротворённо взбешён, что едва помнит собственное имя. — Я лишь хочу, — шепчет Том невыносимо близко, и тёплое дыхание мягко касается губ Гарри, — поцелуй. Было бы так легко позволить Тому добиться своего. Подавить гнев и позволить этому случиться. Гарри медленно смещает руку с загривка Тома на горло, сжимая крепко. Дыхание Тома сбивается. Карие глаза мерцают в мягком свете уличного фонаря, льющемся через открытое окно, и тяжелеют. Язык выскальзывает и облизывает полные губы, и Гарри чувствует, как горло Тома двигается под ладонью. Поцелуй. Том пробрался в его комнату — опять — за поцелуем. Малолетний Волдеморт хочет его поцеловать. Гарри бы засмеялся, если бы не слепящая ярость, пересиливающая безмятежность, что поёт в венах. Придётся сделать нечто радикальное, чтобы ясно дать понять: Тому здесь, нахуй, не рады. Он садится на кровати. Затем резким толчком отпихивает лицо Тома от себя, проталкивая его вниз по постели, к паху. — Либо работай ртом, либо вали нахуй, — рычит он. В тот момент, когда рука отпускает горло Тома, нехватка внутри заявляет о себе. В кои-то веки Гарри рад её возвращению. Том нетвёрдо покачивается на коленях, вцепившись кулаками в покрывала, чтобы удержать равновесие, прямо у ног Гарри. Он не встаёт. Не уходит. Не произносит ни слова. Вместо этого он прерывисто вдыхает, а затем откидывает лёгкое одеяло, открывая голые ноги Гарри и чёрные трусы, где член — до отвращения — упирается в ткань. Ещё один вдох. Словно собираясь с силами. Решаясь. Да что ты творишь? …Похоже, Том ловит его на блефе. Тонкие руки Тома ползут вверх, вверх, вверх. Одна ложится на выступающую тазовую косточку Гарри, другая решительно обхватывает стоящий член, медленно двигая вверх-вниз и сжимая. Гарри слишком ошеломлён, чтобы говорить, чтобы даже дышать, ведь одна из его тайных, постыднейших фантазий, что появилась у него с двенадцати лет, когда он впервые увидел юного Тома Риддла, кажется, сбывается. Он слишком ярко помнит те первые робкие прикосновения к себе. Помнит, как задерживал дыхание за пологом кровати, лаская ноющий член мыслями о красивом, смазливом мальчишке с обворожительной улыбкой и тёплыми глазами. Продолжал делать это даже после того, как узнал, на кого дрочил, воскрешая эти воспоминания, а затем стыдливо пряча их, достигнув разрядки, стараясь отделить симпатичного старосту от монстра, которым тот стал, и испытывая к себе глубокое отвращение за то, что так и не смог до конца изгнать Тома Риддла из своих фантазий. А теперь этот симпатичный староста стоит на коленях, слегка склонив голову в раздумье, получив отказ в поцелуе, но обхватив твёрдый член Гарри с невыносимой нежностью. Том молчит. Гарри тоже. Где-то вдалеке проезжает машина, рокот её двигателя вплывает в до этого тихую спальню. Напряжение между ними осязаемо, оно окутывает комнату. Пульс Гарри рёвом отдаётся в ушах, кожа горит, и, к чёрту всё, он хочет… Пальцы Тома цепляют пояс трусов Гарри и медленно стягивают вниз. Гарри молча приподнимает бёдра, помогая снять бельё. Ярость остаётся, бурля под кожей. Он ненавидит, как сильно желает этого. Как от оценивающего взгляда Тома его член дёргается и сочится. Давай, ублюдок. Ну же, сделай это. Том наклоняется, и тёплое дыхание обдаёт чувствительную кожу. Мягкая ладонь неуверенно обхватывает у основания. Скользит вверх. Осторожно оттягивает крайнюю плоть, а затем он опускает голову, и язык выскальзывает наружу — лизнуть, обласкать, попробовать на вкус. Гарри задерживает дыхание, пьяный разум не в силах осознать, что это происходит на самом деле. Оно вырывается с шумом, когда Том внезапно засасывает головку в рот и просто… замирает. Это тепло, и влажно, и невероятно, и усилено чудесным умиротворением, снова вспыхнувшим в венах Гарри. На этот раз он позволяет ему омыть себя с головой, и волна утягивает его на дно. Том просто стоит на коленях, не двигаясь, его губы обхватывают член, веки трепещут, закрываясь. До боли очевидно, что он понятия не имеет, что делает. И хотя Гарри не то чтобы против просто погреть член, он предпочёл бы получить своё, раз уж идиотски поддался безумию. Он протягивает руку и снова зажимает шею Тома. Требуется усилие, чтобы толкать лицо Тома вниз хоть сколько-нибудь мягко, но он справляется, и Том издаёт удивлённый звук, от которого Гарри впивается зубами в нижнюю губу. Он поднимает голову Тома, шипя, когда зубы скребут по чувствительной коже, а затем снова направляет вниз. Вверх, и вниз, и вверх, и вниз. В конце концов Том приноравливается убирать зубы и прижимает язык к нижней стороне члена, усиливая тёплое, влажное скольжение, от которого сердце Гарри пускается вскачь. И Гарри ускоряет темп. — Соси, — приказывает он осипшим от злости голосом. Том снова издаёт тихий звук, подозрительно смахивающий на скулёж, пока Гарри быстрее двигает его голову по всей длине. Том старательно выполняет приказ, и Гарри не может сдержать стон от невероятного ощущения сжимающегося шёлкового рта в сочетании с безмятежностью и блаженством их связи. У Гарри кружится голова. Трудно сказать, то ли от алкоголя, то ли от самого офигенного минета в его жизни, полученного от ненавистного человека. Это тот самый кайф, за которым он гонялся с самого возвращения к жизни. Та полнота, которую он лишь на мгновение ощущает с другими или на дне бутылки, прежде чем её отнимут. Том неуверенно начинает двигать рукой в такт движениям своей головы, и разум Гарри на мгновение выбеливается, становясь блаженно пустым и спокойным впервые за целую вечность. Однако одна мысль остаётся ясной. — Ненавижу тебя, — хрипит он в полубреду, и Том опять скулит, и вибрация проходится по Гарри до самых пяток, заставляя пальцы ног поджиматься. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Он затихает, срываясь на ругательство, чувствуя, как яйца поджимаются, а жар пронзает позвоночник, когда Том лишь снова поскуливает, втягивает щёки и сосёт так, будто от этого зависит его жизнь, будто член Гарри — источник кислорода, и тут же сам себя его лишает. Гарри вдавливает лицо Тома до упора, заставляя его горло содрогаться, и кончает с долгим, протяжным стоном. Том глотает, слегка приплюснув нос о тазовую косточку Гарри. Он давится, снова и снова, но Гарри плевать. Он чувствует себя изумительно. Лёгким, парящим и удовлетворённым. Рука падает с шеи Тома, и Том отстраняется, кашляя и брызгая слюной, слёзы текут по раскрасневшимся щекам, а обычно идеально уложенные волосы в полном беспорядке. Гарри молча наблюдает с лёгкой зачарованностью из-под отяжелевших век. Даже после того, как его лицо поимели почти до удушья, Том остаётся жутко красивым. И где, спрашивается, справедливость? Надеюсь, теперь ты отъебёшься от меня наконец, мудак. — А теперь проваливай, — говорит он, натягивая трусы и укрываясь одеялом. Том бросает на него взгляд, полный предательства, вытирая щёки. Гарри закрывает глаза, чтобы не видеть этого. Так и укол непонятной вины легче игнорировать. — И это всё? — голос Тома охрип, выходит с усилием сквозь истерзанное горло. Гарри поворачивается на бок, лицом к стене. — Я сказал, выметайся. Он слышит, как Том поднимается на ноги, опираясь на кровать. Том стоит за спиной, зловеще нависая. Если попробует залезть, я его прокляну. Но нужды в этом нет. Спустя напряжённую минуту Том покидает комнату так же тихо, как вошёл, закрыв за собой дверь. Гарри выпускает непроизвольно задержанное дыхание и безвольно оседает на матрас. Он… только что получил минет от Тома Риддла. Юного Волдеморта. Убийцы. Убийцы его родителей. Его собственного убийцы. Господи, блять, Иисусе. Зажмурившись, он умоляет мозг уже выключиться, потому что как, чёрт возьми, ему с этим разбираться? Только мозгу плевать; было бы удобно, да? Гарри лежит без сна ещё два часа, прокручивая каждую мельчайшую деталь, какую способен вспомнить, ругает себя за это, а затем прокручивает всё заново.

***

Когда Гарри, почти не сомкнувший глаз, тащится вниз к завтраку, Том уже сидит на кухне за столом и пьёт чай с Петуньей. — Доброе утро, — буркает Гарри и сразу топает к холодильнику. Петунья в ответ только тихо шмыгает носом, но когда Гарри, закинув хлеб в тостер, оборачивается, Том ловит его взгляд и улыбается — этак кривовато, едва дрогнув уголком губ, которые Гарри в последний раз видел растянутыми вокруг своего члена. По правде говоря, Гарри полагал, что Том его проигнорирует после того, как он прошлой ночью его выставил. — Доброе утро, Гарри, — произносит Том слегка осипшим голосом, в котором плещется та привычная теплота, что неизменно сбивает с толку. Том не должен быть на такое способен; Волдеморт уж точно не был. Даже когда он ворковал Нагайне всякие нежности, настоящего тепла в нём не ощущалось. Может, всё дело в том, что он пока полностью человек, с неразорванной душой? Гарри коротко кивает и дальше готовит тост, начисто игнорируя, как сердце колотится чуть быстрее обычного. Скорее всего, всё из-за алкоголя, который до сих пор не выветрился из организма.

***

Раздражает, как быстро привыкаешь видеть кого-то каждый день. Даже если этот кто-то тебе неприятен — а Гарри Том действительно был отвратителен, — он превращается в эдакое ожидаемое присутствие, и уже не так сильно выбивает из колеи видеть его в своём личном пространстве. Свернуть за угол и обнаружить его на диване за видеоиграми или, поднимаясь по лестнице, услышать его голос из соседней комнаты становится до странности обыденным — скорее досадным, чем шокирующим, хотя умом ты, конечно, понимаешь, что это полностью выходит за рамки нормального. Том Риддл незримо преследует Тисовую Улицу, наблюдая, улыбаясь и плетя интриги, и Гарри, как ни странно, уже почти смирился. Он, конечно, подумывает написать Сириусу и всё рассказать, заставить его держать Тома на Гриммо, но ему не хочется впутывать крёстного в ту ёбнутую войну, которую Том здесь ведёт. Технически Боб не делает ничего плохого, и будет плохо, если кто-нибудь ещё догадается, почему Гарри на самом деле не желает видеть Тома рядом. Поэтому он стискивает зубы, принимает ситуацию как данность и больше не предпринимает попыток выставить Тома из дома на Тисовой Улице. Правда, он никак не возьмёт в толк, с чего Дадли так радуется. — Боб снова сегодня ночует? — медленно переспрашивает Гарри, недоверчиво глядя на кузена, который только что выпалил эту новость, влетев в коридор аккурат в тот момент, когда Гарри уже собирался уходить из дома на весь день. Дадли расплывается в широкой ухмылке. Подлой. — Ага. — У тебя что, нет других друзей для игр? — Гарри не вполне удаётся замаскировать раздражение. И не понять, что досаждает сильнее: перспектива того, что Том останется на ночь, или его собственное слабое любопытство, не попытается ли Том повторить сценарий прошлого раза, когда ночевал на Тисовой Улице. «Не смей, блять, об этом думать», — приказывает он себе — и думает об этом. Слишком отчётливо вспоминает зрелище: Том на коленях, и член Гарри у него во рту. Твою ж мать. — Что поделать, Бобби у нас теперь новый любимчик. — Пирс, должно быть, убит горем, — бормочет Гарри, с грохотом захлопывая за собой дверь.

***

Неожиданный ливень гонит Гарри домой раньше, чем он планировал. Он едва навеселе — совсем не то беспросветное, вышибающее мозги опьянение, на которое он рассчитывал перед возвращением на Тисовую Улицу. Пить в одиночестве в своей комнате далеко не так приятно, как пить в одиночестве где-нибудь в лесу. (Он, конечно же, возвращается рано не по какой-то иной причине. Это было бы абсурдно, а Гарри не из абсурдных. Просто дождь слишком сильно лупит по земле, чтобы его могло сдержать хоть какое-то хлипкое магическое укрытие.) Он сжимает бутылку виски и аппарирует, приземляясь на привычном месте в нескольких улицах от дома. В Литтл-Уингинге моросит едва-едва, так что он идёт через подземный переход, но там его не поджидают дементоры, нет поблизости и шайки, швыряющейся камнями в детей или чем там они, блять, нынче промышляют. Словом, ничто — решительно ничто — не задерживает его возвращение. Гарри роется в коричневом бумажном пакете, откупоривает бутылку и делает глубокий глоток, а затем тащится обратно в свою летнюю тюрьму, игнорируя возмущённый взгляд дамы из дома номер семь, что прошествовала мимо под кружевным голубым зонтиком. Оказавшись внутри, он запускает руку в слегка влажные волосы, сбрасывает кроссовки и мрачно отмечает, что кроссовки Тома уже там — аккуратно составлены рядышком с огромными клоунскими башмаками Дадли. Вот честно, неужели так трудно попросить Сириуса иногда оставлять Томобоба дома? С чего он вообще одобряет эти ночёвки? Совсем не уважает трудностей Гарри, который изо всех сил сопротивляется зову кожи Тома, сладкому, как песнь сирен? (А теперь и рта, потому что с чего бы в жизни Гарри хоть что-то должно идти по плану?) Гарри прекрасно понимает, что Сириус, скорее всего, считает, будто Том сейчас совсем в другом месте, но ему чуточку легче, когда есть на кого спихнуть вину за постоянные вторжения Тома. На кого-то помимо самого Тома, разумеется, — хотя вины и так хватит на всех. Гарри выдыхает с досадой и взбирается по лестнице прежде, чем кто-нибудь заметит его возвращение, и запирается в спальне в компании верной бутылки. А также Хедвиг, которая, судя по всему, впархивает в распахнутое окно в тот самый миг, когда он переступает порог. Хмурая гримаса на лице Гарри разглаживается, каждая мышца смягчается в улыбку, раздражение утекает прочь. — Привет, девочка, — бормочет он, поглаживая её по голове. — Хорошо провела время у Рона? Она ласково прикусывает ему палец и негромко, утвердительно ухает, затем вытягивает лапку, где прикреплено письмо. Гарри отвязывает его и бросает на стол. Прочтёт позже. Опустив бутылку на комод, он садится на кровать, подзывая сову к себе, и просто сидит, поглаживая её, почти целый час. Ладно, он готов признать: не всё так скверно в этом измерении. Здесь есть Сириус, и Хедвиг, и… Гарри вздыхает, и одно из перьев Хедвиг колышется от выдоха. И, хотя ему не хочется признаваться даже наедине с собой, с Тёмным Лордом-подростком определённо проще иметь дело, чем со взрослой версией. По крайней мере, он куда меньше внушает страх. Это странно; он прекрасно знает, что подросток, который режется сейчас в игры на приставке Дадли этажом ниже, — самый настоящий убийца, и всё же временами в это трудно по-настоящему поверить. То, как мальчишка, от которого у Петуньи за чаем загорались глаза, однажды глядел в лица своего отца, деда и бабки по отцовской линии, а потом хладнокровно их убил. Мальчишка, который, куда бы ни шёл, носит в себе дразнящее спокойствие Гарри, — последний человек в мире, кто должен бы его дарить. Гарри бросает взгляд на письмо Рона на столе. Вздыхает. И тянется за ним. Он хмурится при виде непривычно торопливо нацарапанной записки. Обычно в последние недели Рон, словно в подражание Гермионе, присылал ему длинные письма, полные беспокойства и почти мольбы заверить, что Гарри в порядке (нет), не делает никаких безрассудств (смотря что считать безрассудством), и спрашивал, читает ли он «Пророк» (совершенно, блять, нет).

Дружище,

Мы остаёмся у Бродяги до конца лета. Происходит куча всего. Папа говорит, они заберут тебя после твоего дня рождения. Бывай.

Гарри перечитывает письмо ещё пару раз, хмурясь всё сильнее. Он… не понимает. Дамблдор возродил Орден Феникса при отсутствии явной угрозы? Он ведь никому не говорил, что технически Волдеморт вернулся. Дамблдор всё ещё продолжает об этом твердить? Даже после того, как Гарри заверил его, что на кладбище не было и следа Волдеморта, что Пожиратели Смерти, возможно, что-то и замышляли, но у них определённо ничего не вышло, что бы это ни было? Он призывает к себе бутылку виски и делает глубокий глоток. Если Дамблдор снова призвал Орден к действию, делает ли это Гарри предателем общего дела? Ещё один глубокий глоток, и тепло виски разливается в груди. Не то чтобы эта часть была новостью, надо полагать. Он связан с Томом воедино, хочет того или нет, — и нет, не хочет, на случай, если Смерть подслушивает, — но он не видит причин, чтобы впутывать сюда весь долбаный Орден, даже если бы они каким-то чудом прознали, что Волдеморт технически вернулся. К тому же, Пожиратели Смерти не в состоянии причинить много вреда без Волдеморта во главе, а Томдеморт сейчас занят тем, что очаровывает магглов направо и налево этажом ниже, где Гарри может за ним присматривать, — и уж точно не руководит своей ебанутой организацией в тайной войне за захват правительства. Единственное, чего Том, похоже, действительно хочет, — это… Гарри. (Что же ещё новенького?) Три глубоких глотка подряд. От жжения виски на глазах выступают слёзы. Не то чтобы Гарри мог рассказать Дамблдору хоть что-то из этого. О да, это, конечно, Волдеморт, но мы с ним родственные души — подозреваю, Смерть приложила к этому руку, — и я пока держал рот на замке, и я не собираюсь его убивать, потому что Смерть и вся эта херня с родственными душами мне в любом случае не позволят, да и, честно говоря, я уже как-то и не хочу, ведь касаться его — единственное, что даёт мне чувствовать себя целым с тех пор, как я умер и вернулся к жизни в другом измерении, а на днях он отсосал мне так, что я, блять, не могу перестать об этом думать. Он вздыхает в горлышко бутылки, затем запрокидывает её, позволяя пряной янтарной жидкости стечь по горлу. — Что же мне, чёрт возьми, делать, Хедвиг? — бормочет он. Хедвиг нежно ухает и перепархивает ему на плечо. Легонько прикусывает ухо. И слёзы у Гарри, разумеется, вовсе не наворачиваются, если вам так интересно.