Дневник утраченного

Говорят, дети — цветы жизни. И всякая такая дребедень. Но так ли это? Я уже не уверен. Здесь так много детей. Их голоса эхом бьются о бетонные стены под землёй, и они смеются. Смеются так, будто не знают ничего. Будто не чувствуют, что воздух здесь слишком спокойный, а улыбки взрослые — слишком гладкие. Любовь — это ложь. Выдумка для слабых. Я понял это в тот момент, когда смог наконец осмыслить происходящее вокруг. Не знаю, когда именно это случилось. Может, когда я увидел, как одна воспитательница гладит по голове мальчика, а через час кричит на него за ту же улыбку. Может, когда понял, что обещания — это просто набор звуков, которые люди произносят, чтобы ты заткнулся. Это было отвратительно. Мерзко так, что сворачивает желудок. Подкатывает к горлу горячей тошнотой. Хочется блевать, но нечем — внутри пусто. Я давно уже научился не чувствовать, но иногда тело помнит за меня. Но сейчас не об этом. Меня зовут Оливер. Или Олли — так короче и проще для тех, кому лень выговаривать полное имя. Я живу в приюте «Дом, милый дом». Название дурацкое, конечно. Слишком сладкое, как искусственный сок, после которого ещё больше хочется пить. Но само место… странное. Уютное, если закрыть глаза на то, что ты под землёй. Спокойное, если забыть, что тебя никогда не выпускают наверх. Моя комната маленькая. Кровать — жёсткая, но своя. Шкаф, где висит пара одинаковых футболок. Тумбочка с ящиком, в котором я храню всякие мелочи: камешек с ровными краями, обрывок верёвки, выцветшую фотографию, которую мне никто не дарил — я просто нашёл её в коридоре. Всё, что нужно ребёнку моего возраста. Наверное. Я не жалуюсь. Честно. Здесь довольно спокойно. Никто не бьёт. Никто не орёт по ночам. Еда есть. Постель есть. Воспитатели говорят тихими голосами и гладят по голове, когда я сижу смирно. Но этот приют находится под землёй. Я не знаю, глубоко ли. Я не видел неба с тех пор, как попал сюда. Здесь всё ненастоящее. Деревья пластмассовые. Трава резиновая. Свет ламповый, без тепла. Это жутко. По-настоящему жутко — когда ты не можешь отличить живое от мёртвого, потому что вокруг всё мертво с самого начала. Я ничего не могу с этим сделать. Ничего. Я маленький. Я слабый. Я просто сижу в своей комнате, пишу эти слова в надежде, что однажды кто-нибудь прочитает и поймёт. Надеюсь, меня заберут. Хорошие родители, которые не будут врать. Или я останусь здесь до восемнадцати лет. И тогда сам решу, куда идти. Сейчас я иду в столовую. Там, если честно, вкусная еда. Давно я такую не ел. Наверное, с тех пор, как… ну, неважно. Раньше я думал, что каша по определению не может быть вкусной — это просто теплое серое нечто, которое нужно проглотить, чтобы не оголодать. Но здесь её готовят иначе. Может, дело в молоке. Может, в том, что её не пересаливают. А может, просто потому, что я очень голоден последние несколько дней. Я сел в самом углу. Там, где почти не падает свет, и меня не видно, если специально не присматриваться. Меня не трогали. Не замечали. Мне кажется, это и есть счастье — когда никто на тебя не смотрит, не трогает, не обижает. Когда ты просто сидишь, ешь и знаешь: ничего не случится. По крайней мере, сейчас. Мне дали кусок хлеба, тарелку каши и стакан компота. Хлеб был мягкий, с хрустящей корочкой. Компот — слишком сладкий, с плавающими на дне разваренными ягодами, которые я выловил ложкой и съел отдельно. А каша… я не люблю кашу. Обычно я ее терпеть не могу. Но сегодня она показалась мне почти вкусной. Тёплой. Немного сладковатой. Может, потому что мои… бывшие родители готовили не очень. Отец говорил, что я привередливый. Мать — что мне "всё равно не угодишь". Теперь я ем кашу в подземной столовой, и мне кажется, что это лучшая еда в моей жизни. Горько? Наверное. Но я не хочу сейчас об этом думать. Это не так уж и важно. Главное, что здесь вкусно кормят. Я поднял голову и начал смотреть по сторонам. Столовая большая — намного больше, чем нужно для детей из приюта. Потолки высокие, стены выкрашены в жёлтый и оранжевый, будто кто-то очень хотел сделать это место "весёлым". Пол скользкий, но чистый. И везде — плакаты. Много плакатов. На них нарисованы игрушки. Вон Брон — длинношеий динозавр, красный, с добрыми глазами и длиной шей. Он держит ложку. Рядом с ним огромными буквами написано: "Кушай не спеша и не давись!". На другом плакате — Поппи. Куколка в синем платье, с большими голубыми глазами и рыжими кудряшками. Она улыбается. Держит тарелку с чем-то разноцветным. Подпись: "Кушать полезно и вкусно!". Есть ещё Хагги-Вагги с его дурацкой синей мордой. И какой-то пёс в кепке. Все они улыбаются. Все держат еду. Все смотрят на меня, будто хотят убедить в том, что я должен радоваться. Если честно, я не понимаю, как это должно мотивировать. Я знаю, что эти игрушки — из рекламы. Игрушки компании "Playtime Co.". Их показывают по телевизору в общей комнате. Они поют, танцуют, говорят что-то про дружбу и волшебство. Дети в приюте их любят. Просят воспитателей дать игрушки им Брона или Поппи. Собирают карточки. Рисуют на стенах мелом. А я смотрю на плакат с Поппи, и мне становится не по себе. Она улыбается. Глаза у неё круглые, блестящие, как у всех кукол. Но в них ничего нет. Пустота. Так же, как у воспитателей, когда они говорят "доброе утро" слишком громко и слишком сладко. Может, я слишком много думаю. Может, я просто устал. Или слишком голоден. Или слишком одинок. Я доел кашу, допил компот, положил ложку и вышел из-за стола. Никто не посмотрел мне вслед. Это хорошо. Я уже почти дошёл до своей комнаты, когда за углом коридора услышал голоса. Тихо. Напряжённо. Не так, как воспитатели обычно разговаривают между собой — про график уборки или кто сегодня дежурит на раздаче. Нет. Сейчас они говорили иначе. Приглушённо. Быстро. Словно боялись, что кто-то услышит лишнее. Я остановился. Прижался спиной к холодной стене. Сердце забилось быстрее — само, без моего разрешения. Я знал, что подслушивать нехорошо. Меня учили, что это невежливо. Но ноги не слушались. Я просто стоял и слушал. Они говорили о каком-то мужчине. Эллиот. Эллиот Людвиг. Сначала я не понял, почему это имя кажется мне знакомым. Я перебрал в голове все картинки, все плакаты, все разговоры, которые слышал раньше. И вдруг вспомнил — с такой силой, будто у меня в голове щёлкнул выключатель. Ах. Точно! Это ведь он — создатель этого места. И фабрики. Игрушек. Всего. Эллиот Людвиг — тот человек, чьё имя написано на каждом плакате, на каждой коробке, на каждой двери, куда детям заходить запрещено. Он основатель Playtime Co. Он — главный. И воспитатели говорят о нём так, будто он вот-вот приедет. Или уже приехал. Я прислушался сильнее, но разобрал только обрывки: "хочет выбрать ребёнка", "лично", "через несколько дней". Выбрать ребёнка. Я замер. Он хочет взять кого-то из нас? Себе? В ту самую жизнь, о которой мы можем только мечтать? Дом. Семья. Нормальные завтраки по утрам, когда никто не спешит и не смотрит на часы. Комната с настоящим окном. Человек, который скажет "мой сын". Ха. Ну что ж. Наверное, кому-то повезёт. Правда повезёт. Я почти вижу этого счастливчика. Самый громкий мальчик из спальни Б. Или та девочка, которая всегда поднимает руку первой, даже если не знает ответа. Им точно подходит такая судьба — быть ребёнком такого выдающегося человека. Я даже не буду надеяться на себя. Зачем? Я слишком тихий. Слишком странный. Слишком много молчу. Я смотрю на людей не так, как надо — слишком долго, наверное, или слишком пусто. Меня не выбирают. Меня вообще никто никогда не выбирал. Даже те двое, которых я называл родителями, зделали меня не потому, что хотели. Просто так получилось. А потом перестали хотеть. Не думаю, что такому человеку, как Эллиот Людвиг, нужен такой травмированный ребёнок, как я. Хотя... В приюте все травмированные. Иначе бы их здесь не было. У каждого своя история, свой надлом, своё "почему меня не любят достаточно сильно, чтобы оставить". Может, он ищет именно это. Может, ему нужен кто-то тихий и благодарный. Может... Ладно. Плевать. Я выдохнул. Отлепился от стены. Шагнул вперёд — мимо того угла, за которым голоса вдруг замолчали. Воспитатели, наверное, услышали мои шаги. Или просто закончили разговор. Я не обернулся. Не хотел видеть их лица. Мне достаточно того, что я уже знаю. Я просто пошёл дальше. В свою комнату. Туда, где жёсткая кровать, пустая тумбочка и камешек с ровными краями.