Paroxysm

      “I'll find you in the safe and quiet place inside your mind and expose all the beauty in your terror”

      День за днём. Год за годом. Век за веком река времени неумолимо течёт вперёд, не зная преград и ведя всё живое к своему логичному заключению. Даже бессмертные подчиняются закону её движения, вынужденные перебираться от истока до устья, меняя взгляды на жизнь и цели своего существования. Преодолевая преграды, сражаясь за мечты, достигая всё новых высот и прикладывая все силы ради этой бесконечной гонки, не знающей ни начала, ни конца.               Амон никогда не понимал, для чего всё это делается. Какой прок во всём этом? Выгода? Положение? Бессмыслица… Пока кто-то гонится за силой, Амон уже рождён с нею, пока кто-то выслуживается ради милости вышестоящих, Амон сам по себе является бесценным подарком своему отцу. Миру нечего ему предложить. Скорее наоборот – это мир обязан падать ниц перед ним, чтобы вымаливать его благосклонность.               Такова правда жизни и всего мироздания – чей-то старт навсегда останется для других далёким финишем. Пока все гонятся за тем, чего у них нет, Амон раскидывается своим временем, как заблагорассудится, и просто играется с окружением в зависимости от своего настроения. Захочет – поможет случайному подлецу, захочет – придушит невинного путника. Чисто из шутки. В качестве шалости. Чем ещё заниматься, когда ни в чём не испытываешь нужды?               Поджечь длинную копну волос Медичи, украсть всю накопленную удачу Уробороса, выщипать бороду Герабергена. Прожарить Леодеро до хрустящей рыбной корочки, затравить Аукуция до состояния дереализация, перемешать буквы во всех книгах Адама. Украсть способности пастыря у Сасрира, чтобы все подчинённые им души взбеленились, или довести до истерики живые артефакты отца в его отсутствие… Чем только Амон не промышлял в свободные минуты, предоставленный самому себе и знающий, что ему всё дозволено.               Так было всегда. Так будет всегда. Потому что это – неизменное, неизбежное, постоянное явление, это константа, закон и объективная истина. Никто от него ничего другого не ожидает, сам он и не думает об иных возможностях, да и весь мир, отражённый в глубине его чёрных глаз, твердит ему тихим, далёким шёпотом лишь одно:              День за днём. Год за годом. Век за веком.               И не то чтобы он против, вовсе нет, его всё устраивает. Обманывать тех, кто ничего не может ему противопоставить – очень весело, доводить сильных мира сего до белого каления – интригующе, наблюдать за тем, как жуткие истории о нём разносятся по целому материку – льстиво. Ощущать себя тем, кто влияет на всё вокруг и при этом недоступен для чужого влияния, приятно, отрадно, и это – единственные мотивы его поступков. Поступков высшего существа, принадлежащего самому себе.               Поэтому нет ничего удивительного в том, что в очередной из особенно скучных дней он, выбравший в качестве своей жертвы Красного Ангела, случайно… перегибает палку. И оказывается вынужден бежать от него куда подальше, чтобы якобы не подпалить свои перья, но на деле лишь выискивая новые рычаги давления на это воплощение разъярённого бедствия, жаль, что не особенно умного.               Как далеко зайдёт Медичи, если Амон спрячет пару паразитов в притаившихся и перепуганных ангелами служках? Спалит ли бедолаг заживо, если с их губ сорвётся пара нелестных слов? После каких фраз взбеленится ещё сильнее, каким ловким намёком удастся добиться от него желаемого, что заденет его за живое больше прежнего?               О, Амон так обожает эту игру! Обожает добиваться нужных реакций от окружающих, обожает понимать благодаря этому то, что живёт в их сердцах, обожает пользоваться этим знанием. Возможно, такова его суть – ожившей уникальности пути Ошибки, постоянно ищущей прорехи в системах, в том числе в сознаниях, чувствах и эмоциях других. Амон нисколько не стыдится этого, он вовсю наслаждается.               Гоняет Медичи за собой по всему дворцу Древнего Бога Солнца, вынуждает крушить и ломать всё на пути, читает своего бывшего няня как открытую книгу и, когда последняя крупица выдержки ангела безвозвратно испаряется, юрко и ловко прыгает в личный кабинет своего отца, понимая, что сюда Медичи зайти не посмеет, пусть и желает сейчас прикончить Амона – всамделишно, несмотря ни на что и даже если его казнят впоследствии.               Ожидаемо, едва дверь захлопывается, любой грохот в дворце прекращается. Тяжело дышащий и пыхтящий Медичи останавливается, упрямо смотрит в дверь перед своим носом, сжимает ладонь в кулак. И, фыркнув языками раскалённого пламени, уходит. Даже если его бога сейчас нет в собственном кабинете, врываться туда и крушить всё он… боится. Намного больше, чем желает смерти ненавистному отпрыску своего господина – господина, которому предан и верен настолько, что и жизни не пожалеет. Удивительно, как у такого великого существа мог родиться такой… ублюдочный и паршивый сын.               Амон же по ту сторону двери ухмыляется, слыша отдаляющиеся шаги. Он бы и расхохотался во весь голос назло уходящему Медичи, да только что-то внутри него начинает тихо гудеть и резонировать, едва он оказывается внутри кабинета отца. Кабинета, к слову, являющегося полноценной исследовательской лабораторией из множества комнат, где Древний Бог Солнца проводит различные эксперименты и иногда оставляет интересные вещички. И к одной из таких, видимо, Амона прямо сейчас и тянет… Что бы это могло быть? Что-то очень ценное?               Ведомый любопытством и даже не переживающий о возможном гневе отца, он осматривает беглым взглядом главное помещение, но так ничего и не находит. Прислушивается к себе, улавливает направление и следует интуитивным подсказкам, петляя от комнаты к комнате. То в одной, то в другой он проходит мимо воющих существ, когда-то бывших врагами Древнего Бога Солнца, а теперь являющихся его подопытными, но Амону и дела до них никакого нет – привык к подобному. Не то чтобы его отец скрывал что-то от своих приближённых.               Когда ощущение гула в груди становится настолько сильным, что сердце, никогда ранее не бившееся, вздрагивает, Амон останавливается у двери в комнату, где ещё не бывал. Брови задумчиво сходятся к переносице, интуиция лепечет что-то невнятное, отталкивающее. Словно в наваждении, он опускает ладонь на ручку и со скрипом отворяет дверь.               Стерильно белый, колючий свет бьёт по сетчатке, заставляя зажмуриться. В нос попадает едкий, обжигающий холодом запах. Единственно тёмное в помещении пятно иллюзорно искривляется, преломляя то ли пространство-время вокруг, то ли законы материального мира, то ли духовный заставляя просачиваться. Замерший на своём месте Амон чувствует повисшее в воздухе безумие, застывшее во мгновении перехода в точку невозврата и потери контроля, и осознаёт, что собственное тело само ступает вперёд, более не подконтрольное ему.               Притяжение, слабо чувствовавшееся им ранее, резко усиливается, интуиция, ранее дававшая непонятные сигналы, истошно вскрикивает, подсознание, никогда до этого не дрожавшее даже от присутствия богов, опаляется разрывающей душу болью, наживую пришивающей Амона к нечту перед ним, расслаивающему его личность и заставляющему слышать сумасшедшие крики на бесчисленных слившихся воедино языках, существующих и вымышленных.               Неожиданно Амон понимает, что сейчас умрёт. Или, скорее, попросту исчезнет, растворившись в чём-то бо́льшем. С каждым его шагом что-то пробирается ему под кожу, обвивает намертво и покусывает горящие осознанием собственного испуга оголённые нервы. Но почему-то и мысли противостоять этому притяжению у него нет. Зная, что умрёт, он всё же желает подойти и утонуть в этом необъятном море.               Чья-то рука опускается на плечо Амона, останавливая его безвольное шествие вперёд. Резко придя в себя, Амон отшатывается назад – надо бежать! – но спиной на что-то натыкается, после чего чувствует психическое умиротворение. Вспыхнувшее в нём чувство тревоги тут же стихает, заботливо вытесненное знакомым присутствием, а следом и живое скопление безумия спереди усмиряется, принимая более объективную форму.               Странные искажения теперь не туманят взора, чёрное пятно обретает черты сидящей на стуле околочеловеческой фигуры, непонятные голоса больше не лезут в голову Амона. Таинственного притяжения как не бывало. Древний Бог Солнца похлопывает сына по плечу и отпускает, более не переживая о стороннем влиянии на него, после чего безмятежно ступает вперёд – к неизвестному субъекту, только что едва не сожравшему Амона заживо.               И он соврёт, если скажет, что не недоволен этим. И тем, что даже не понял, что случилось. Как случилось. Что это за существо вообще такое? Как оно Амона… Почему… Что…?              Бесчисленные вопросы всплывают в мыслях, но ни один так и не слетает с языка. Как бы ему ни было сейчас неприятно, что он чего-то не понимает, Амон просто не может позволить себе помешать отцу, когда тот занят. Только вот что-то в груди до сих пор неприятно гудит, подсказывая, что опасность от существа перед ним никуда не пропала, просто хорошо спряталась – Амон бесшумно сглатывает, но продолжает стоять на своём месте.               С напускным спокойствием на лице он лишь терпеливо наблюдает за тем, как его отец опускается на колено перед незнакомцем и снизу вверх вглядывается золотыми глазами с вертикальным зрачком в чужое море бессознательного, окончательно отрезая любые возможности выйти из-под контроля в ближайшее время.               Существо медленно успокаивается. Чёрный саван, бесноватыми, щупальцеподобными отростками кружащий около него, опускается и срастается с кожей, превращаясь в что-то вроде укрывающего тело плаща. Редкие открытые участки кожи прекращают червиться полупрозрачными личинками и то деревенеть, то плавиться подобно воску, то покрываться жилами. Лицо, до этого искажённое то ли ужасом, то ли болью, обретает пустое, мертвенное выражение, более напоминающее заспиртованный труп.               Впрочем, это существо им и является – не более, чем мертвецом, до сих пор удерживаемым Древним Богом Солнца на грани существования. Что бы это ни был за эксперимент, Амону он ужасно не нравится – настолько, что инстинктивно хочется сбежать, но не раньше, чем услышит свои объяснения. Это существо слишком опасно для Амона, чтобы проигнорировать и понадеяться, что его больше не затронет.               – Я предполагал, что тебя может потянуть к нему, но надеялся, что успею вернуться до того, как ты попадёшь под влияние, – закончив со своим делом, Древний Бог Солнца устало вздыхает, встаёт с колена и оборачивается на сына, принимаясь рассматривать уже его. – Ты в порядке? Всё ещё чувствуешь себя собой или…               Золотой взгляд проникает внутрь Амона, рыскает по всему острову сознательного, из-за чего у того холодные мурашки по спине проносятся. Не очень-то приятно чувствовать поползновения в своём сознании, но он не перечит, позволяя. По крайней мере сейчас, когда и сам не уверен, что с ним только что случилось и какое влияние могло на него оказать.               – Кажется, тебя не успело значительно задеть… Это хорошо. Но в будущем лучше не приближайся к нему, даже если будет притягивать. Тем более, если будет притягивать, – подойдя, Древний Бог Солнца снова похлопывает сына по плечу, радуясь тому, что всё закончилось наилучшим образом. – А теперь… не мог бы ты уйти? Желательно куда-нибудь подальше, ради твоей же безопасности, – Амон сдерживает желание закатить глаза, понимая, что ему ничего не объяснят, если он не спросит.               – Что это? – Отцовская привычка не вдаваться в подробности, пока сам не изъявишь желания сунуть к нему нос, частенько подбешивает и сейчас – особенно. Разве не очевидно, что Амон заинтересуется причиной, по которой чуть не исчез из этого мира? Всем своим видом показывая осуждение, он безэмоционально улыбается, едва сдерживая подёргивание глаза.                 – Человек, только что разом поглотивший характеристики с девятой по первую последовательность пути Шута. Я случайно проходил мимо и решил помешать планам изначального Повелителя Тайн возродиться в этом бедолаге, вот только… – Древний Бог Солнца цокает языком, когда тёмная фигура за его спиной начинает искажаться. Глаза снова окрашиваются в золотой, заставляя всё вернуться в норму, и только после этого он продолжает говорить. – Вот только без уникальности пути Мечтателя я не могу многого сделать. Я как раз обсуждал это дело с Адамом, когда почувствовал, что сломалась печать на двери.               Закончив объясняться, Древний Бог Солнца с тем же невозмутимым лицом смотрит на сына, ожидая либо новых вопросов, либо каких-то комментариев. Потребует ли Амон что-то в качестве компенсации за причинённый ему ущерб? Проявит заинтересованность в делах отца? Никогда нельзя предугадать то, что выдаст Бог Обмана… даже если он – твой собственный сын.               – Почему бы тогда не убить его? Всяко проще, чем пытаться стабилизировать потерю контроля, – Амон ухмыляется, то ли шутя, то ли, наоборот, говоря предельно серьёзно, и это его двойственное поведение – само по себе ядовито. Древний Бог Солнца хотел бы обречённо взвыть, но держится, не желая показывать родному сыну, как с ним тяжело.               – Я хочу сделать из него ослабленную версию Повелителя Тайн. С Бетелем не вышло, но этот юноша не сможет отказаться – не тогда, когда его жизнь зависит от меня. К тому же… Замок Сефира его слушается. Я не могу упустить такую великолепную возможность, – предельно честно и подробно объясняет, не увиливая. Во-первых, Амон поймёт, если ему что-то недоговорят, и будет более мнительно и недоверчиво относиться к отцу, во-вторых, Древний Бог Солнца проверяет позицию сына по отношению к этому вопросу.               Проявит ли тот желание самому стать Великим Древним или, как и в прошлый раз с Бетелем, не выкажет никакого интереса? Читать мысли Амона даже зрителю не под силу, поэтому приходится аккуратно и полунамёками узнавать что-то о собственном сыне. Его истинные эмоции, желания, чувства. Для бывшего человека иметь такого сложного члена семьи – проблемно, но Древний Бог Солнца почти привык.               Ожидаемо, Амон лишь хмыкает в ответ и разворачивается, узнав всё, что хотел. Оставив отца с этим несчастным человеком наедине, он закрывает за собой дверь и быстрым шагом пролетает весь обратный путь прочь из лаборатории, а почти в самом конце, в главном помещении, именуемом кабинетом Древнего Бога Солнца, натыкается на брата. Оба останавливаются на секунду, удивлённо уставившись друг на друга, так как совершенно не ожидали встретиться.               – Я рад, что с тобой всё в порядке. Не пугай нас так больше, – первым подаёт голос Адам, облегчённо улыбаясь. Амон копирует мимику, но выглядит саркастично, без толики искренности – всё ещё злится. Судя по всему отец успел-таки объяснить достаточно своему старшему сыну до того, как помчался на помощь младшему. Почему тогда заранее просто не уведомил Амона об опасности? Чем дольше он думает о сложившейся ситуации, тем больше ему кажется, что до его жизни никому и дела нет.               – Спасибо папеньке. Но лучше бы тебе поторопиться, он очень ждёт, – едва договорив, Амон пролетает мимо, проигнорировав обернувшегося, чтобы посмотреть ему вслед, огорчённого Адама.               Дверь, некоторое время назад бывшая последним бастионом от Медичи, распахивается и вновь закрывается, но уже оставляя Амона по другую сторону. Однако слишком очевидно, что под просьбой уйти подальше от того человека подразумевалось нечто большее, чем это. Амон не планирует недооценивать слова отца – уж лучше наоборот переусердствует в вопросе своей безопасности, поэтому спешит дальше по коридору, мельком роняя паразитов то тут, то там.               Выйдя за пределы дворца, то же самое он проворачивает и во дворе – планирует через червей следить за происходящим дома, чтобы хотя бы быть в курсе того, о чём отец ни за что не поведает самостоятельно. И всё бы ничего, но, когда он почти заканчивает с приготовлениями, на периферии зрения мелькает алое пятно, после чего мир перед глазами встряхивается – выскочивший из ниоткуда Красный Ангел хватает его за воротник и поднимает над землёй. Совсем не удивлённый таким поворотом, Амон ворует чужую способность поднимать вещи, падает на ноги и отскакивает, возвращая не нужный ему мусор на место.               – Ты немного не вовремя, – поправив чуть съехавший монокль, Амон одаривает Медичи холодным, но всё тем же привычно улыбчивым взглядом. Гул в груди немного усиливается, напоминая – нужно скорее уходить, но он пока не переживает, чутко чувствуя своё время.               – А что, тебя только что отругали и хочется плакать? Неужели этот день свершился? Отец перестал слепо всё тебе прощать? – Красный Ангел скалится, провоцируя, но Амон не видит смысла в чужих словах. Неужели Медичи настолько отупел, что начал использовать ничем не обоснованные пустышки вместо оскорблений?              Не меняясь в выражении лица, Амон лишь вопросительно приподнимает бровь, якобы поражаясь бреду, который только что услышал. Он даже не играет. Просто ждёт, когда Медичи, не так всё поняв, начнёт доказывать своё мнение и тем самым объяснять эти гениальные умозаключения.               – Я был рядом, когда Он, спокойно говоря о чём-то с твоим братом, резко выругался, выкрикнул твоё имя и умчался в сторону своего кабинета. Так что даже не пытайся врать – ты явно что-то сломал, я уверен, – Амон делает вид, что пытается что-то вспомнить, но безуспешно, поэтому безразлично пожимает плечами. Ситуация ему абсолютно понятна, но не подшутить над Медичи перед тем, как уйти, он не может.               – Не было такого. Но меня только что чуть не съела одна из тварей, на которых он экспериментирует, из-за чего ему пришлось меня спасать. Он так распереживался… Папа очень любит и Адама, и меня, знаешь? Больше, чем какого-то постороннего ангела, – улыбка на лице Амона растягивается вширь, выдавая открытую насмешку, из-за чего Медичи кривится.               – Ага, как же, съест тебя кто-то и сдохнет от отравления! – Ругань ядом выплёвывается изо рта, несмотря на то, что Медичи совсем не верит чужим словам. – Скорее наоборот, это ты чуть кого-то не сожрал. Неужели в тебе проснулась человечность? Ты голоден? Могу поохотиться для тебя на дичь, сам же ты не умеешь ничего, кроме как на шее отца сидеть.               – Ммм, нет, спасибо, – очевидно, Медичи перевернул бы любые слова Амона вверх ногами, так что иногда говорить ему правду или полуправду – настоящее удовольствие. – Мне нравится сидеть на его шее. Намного приятнее быть любимым сыном, чем дворовой шавкой, что из кожи вон лезет, чтобы выслужиться, но безрезультатно. Только не плачь, ладно?               Брови Медичи сильнее сходятся к переносице, оскал проявляется явственнее, пальцы сжимаются в кулак. До того, как Красный Ангел снова бы взорвался, Амон крадёт расстояние перед собой, оказываясь на конце города. Его настроение благодаря короткой стычке с Медичи чуть приподнялось, и он подумывает найти и взбесить кого-нибудь ещё… Леодеро? Аукуция? Оба – те ещё истерички, только в разных смыслах, что удобно, но они редко покидают территорию дворца. А Амону сейчас домой путь заказан.               Разочарованно вздохнув, он бросает пару паразитов на землю, веля им расползаться в разные стороны, и снова крадёт некоторое расстояние перед собой. Роняет ещё червей, опять перемещается чуть дальше, повторяет всю процедуру ещё несколько раз. Таким образом сделав остановок десять, Амон оказывается на самом краю континента. Это достаточно далеко?               Море плещется где-то внизу, под обрывом. Ветер завывает в вышине и так и норовит украсть шляпу с головы Амона, но она, противясь всем законам физики, упорно остаётся на своём месте. Нащупывая связь с паразитами, Амон спокойно смотрит вдаль, выжидая. Чего именно? Он и сам не знает. Улыбка всё не сходит с его лица, тело выглядит расслабленным, поза – уверенной, однако всё внутри него гудит, рокочет и дребезжит, как падающая со стола и бьющаяся посуда.               Его действительно злит вся эта ситуация. И из ниоткуда взявшийся человек с властью Повелителя Тайн, и гениальный план папаши посадить того на поводок, и влияние всего этого на Амона – гул в сердце с каждой секундой всё сильнее. С какой стати он должен терпеть? Ради чего? Ради отцовских амбиций, никак его не касающихся? Как вообще дошло до того, что он – ожившая уникальность, а не абы какой потусторонний – бежит от чего-то, чтобы банально не пострадать или, того хуже, умереть?               Амон словно опустился до уровня тех жалких неудачников, с самого рождения бьющихся ради выживания или заоблачных целей и мечт, которых никогда не смогут достичь. Но он выше них. Должен быть выше. Он – давно уже живущий на этом свете прославленный Бог Обмана, Ангел Времени и родной сын самого́ Древнего Бога Солнца, покорившего все нечеловеческие расы. В его-то положении и бояться какого-то человека? Даром, что тот – неудавшийся сосуд изначального Повелителя Тайн, Амон просто не может себе такого позволить!               Тем временем гул внутри тела усиливается, выходя за границы терпимого. Инстинктивное желание обернуться и вернуться туда, к источнику всех его бед, снова просыпается в нём, но Амон терпит, продолжая уверенно и неподвижно стоять на месте, просто наблюдая за бушующими внизу волнами. Его паразиты, один за другим, поддаются влиянию без его на то разрешения и обрекают себя на гибель. Амона дрожь пробирает каждый раз, когда он лишается этих маленьких частичек себя, но ничего, это помогает ему отслеживать радиус чужого влияния.               Может, стоит уйти ещё дальше? Как долго продлится этот ментальный шторм? Амон нервно сглатывает, начиная переживать. Улыбка на лице ломается, брови хмурятся, спина ссутуливается. Внутренний гул всё громче резонирует с ним, перестраивая всё тело на клеточном уровне и отделяя монокль от человеческой души. Первый – стремится вернуться домой, вторая – хочет жить, но и отдавать принадлежащее ей не намерена. И Амон не отдаст, о нет, ни за что не отдаст!               Сжав зубы до скрежета, он жмурится и усиливает сопротивление, сразу чувствуя отдачу – кровь начинает литься из глаз, носа, ушей и рта, но Амон игнорирует это, не переживая за здоровье тела, что потом само восстановится. Паразитов всё меньше, чужое влияние – всё шире. Умирая, каждый из червей кричит, но не от собственной боли или Амона, а вторя тому человеку. Совсем забыли, кто их хозяин? Сочувствуют какому-то выскочке, случайно получившему силу? Как же это… злит, безумно злит Амона, не желающего терпеть этого беспредела.               Но ничего поделать он не может. Он и сам начинает слышать тихий, почти как шёпот, раздирающий душу крик боли и отчаяния, слышит охрипший голос того человека, слышит обеспокоенно переговаривающихся отца и брата, слышит и собственный внутренний крик – инстинкты, инстинкты, это всё инстинкты, ему совсем не жалко того человека! – но он не позволяет ни единому звуку вырваться из глотки, сжимая зубы сильнее и растирая их в пыль.              Выворачиваемые сами собой кости скрипят, гнутся, крошатся. Кажется, последний из паразитов попал под воздействие – Амон чувствует, как ему дышат в спину. Что есть сил, он двигает онемевшими пальцами и перемещается далеко за море, на другой материк, и боль стихает, но лишь немного – откладывается, притупляется, однако не уходит. Терпеть уже совсем невозможно – скрючившись, Амон падает на колени и утыкается лбом в землю.               Его тело дрожит, больше не чувствуя ни пространства вокруг, ни времени, пролетающего мимо, ни жизни, за которую так цепляется. Голова раскалывается из-за чужого крика, выбивая собственные мысли. Он медленно перестаёт помнить, почему это с ним происходит, где он и что делает. Да и кто он сам такой? Что он…? Зачем…               Почему-то в голове совсем пусто. Но он вроде должен куда-то идти. Но ему так больно, что сил совсем нет. Упав на бок, он лишь открывает глаза и смотрит в ту сторону, в которой чувствует что-то непонятное, но так нужное ему, так необходимое, так любимое всем его существом, что от отчаяния и невозможности приблизиться хочется плакать. И он плачет, безвольно протягивая руку и не различая своих пальцев, но зная, видя, что где-то там кто-то важный для него страдает от невыносимой пытки. Что с ним делают? Почему с ним это делают? За что?               Перед глазами мутнеет, темнеет, мысли становятся бессвязнее, неуловимее, неосязаемее. Из-за истощившегося духовного тела Амон попросту теряет сознание, погружаясь в неглубокий и очень беспокойный сон, продолжая видеть ужасные и неприятные картины.              Страдающее лицо, не понимающее, как оно выглядит. Тело, не знающее, принадлежит ли оно человеку или мифическому существу. Необъятные силы сразу всех трёх путей, которые непонятно, как контролировать. И мысли, бесконечные и нескончаемые мысли на всех языках разом и принадлежащие такому огромному количеству существ, что и представить невозможно, как они могут соединяться всего в одном сознании.               Все эти сны об одном человеке. Человеке, с чьим существом тесно связан Амон и потому не может не чувствовать его боли. Не может не хотеть обнять его, прижать к себе, утешить. Не может не хотеть забрать всю его боль себе, не может не хотеть быть с ним, не может не хотеть быть любимым им. Не может и не хочет, потому что это – естественный порядок вещей.               Едва вырвавшись из объятий наваждённого бреда, Амон открывает глаза и видит потолок своей комнаты. Тело больше не болит. Никаких чужих мыслей в голове и ничего, что оказывало бы на него влияние. Тихо и спокойно. Пережитое слишком похоже на то, что люди называют кошмаром, но Амон ни за что и ни при каких обстоятельствах не лёг бы спать просто ради того, чтобы поспать. Значит, всё то было на самом деле. И его поведение. И его мысли. И его сны.               Отвращение к самому себе резко наполняет всё тело Амона, накатывая волной такого сильного недовольства, что хочется головой удариться об стенку и размозжить себе мозг – лишь бы только избавиться от этих воспоминаний. Вот только это не поможет, но благо, никто посторонний об этом никогда не узнает. По крайней мере, если его любимая семья из отца и брата не решит прочесать его голову до такой степени, что залезет в самые удалённые уголки подсознательного, но он им не позволит, ни в коем случае. Лучше уж умрёт, но унесёт эту позорную тайну в могилу.               Впрочем, если закрыть глаза на эту неожиданную и неловкую часть себя, то не всё так плохо. Как минимум, с ним всё хорошо, его не поглотили, ещё и отец, вероятно, нашёл его после того, как всё закончилось, и вернул домой, где Амон в комфорте и уюте восстановился. Может, даже повезёт и окажется, что сохранить жизнь и рассудок того человека не вышло, и от него попросту избавились. Тогда и никаких проблем у Амона отныне нет. Только уверенность в завтрашнем дне и возможность жить, как прежде.               В противном же случае… Амон серьёзно подумывает самостоятельно избавиться от угрозы, даже если отец будет невероятно зол впоследствии. Хотя, скорее всего ему не придётся – с тех пор, как очнулся, он не чувствует ничего напоминающего присутствие сосуда Повелителя Тайн рядом. Никакого гула в сердце, никакого притяжения, никаких инстинктивных мыслей о желаемом единении с тем человеком. Значит, всё-таки мёртв. Какое облегчение.               Расслабленно выдохнув, Амон возвращается в своё обычное и нормальное состояние с не сходящей с лица, непринуждённой улыбкой – доброжелательной, но жуткой в сочетании с хладнокровием на дне прищуренных глаз. Проверенная веками маска, за которой сложно разглядеть его эмоции, что позволяет эффективнее добиваться желаемого от окружающих. Кто-то его боится и не перечит, кто-то, наоборот, пытается предугадать его действия, но путается лишь сильнее по мере того, как пытается понять чужой ход мыслей, из-за чего открывает Амону уже свои слабости. А он хорошо чувствует бреши в обороне – порой одной ошибки соперника достаточно, чтобы разгромить его подчистую.               Абсолютно готовый к прекрасному новому дню, он встаёт с кровати и потягивается. Следом – переодевается в первое, на что падает глаз в шкафу, и выходит из комнаты, планируя прогуляться. Может, даже встретит отца или брата и скажет что-то утешающее? Может, но не факт. Сейчас больше хотелось бы отыграться на ком-нибудь за прошлые свои страдания, и если не отыщет других ангелов, то и кто-то из служек подойдёт. Даже обычный люд иногда пугать очень весело, главное – делать это незаметно, не выдавая себя, иначе отец опять будет недоволен. А Амон не настолько неблагодарный сын, чтобы хотя бы иногда не слушаться просьб того, кто подарил ему жизнь.               Неторопливо и по хозяйски шагая по коридорам, он прислушивается к движениям, выискивая жертв. На удивление, во дворце слишком тихо даже для дней, когда Древний Бог Солнца великодушно отпускает всю прислугу на праздники, но кое-что Амону всё же удаётся уловить. Запах выпечки. И не только её, но и огромного множества других человеческих блюд. Кому-то из живущих здесь ангелов захотелось поесть людской пищи? Редкое, но не такое удивительное явление.               Улыбнувшись шире прежнего, Амон радостно направляется следом за ароматом, вскоре оказываясь у дверей в некоторое подобие человеческих гостиных. Изнутри слышатся негромкие, спокойные голоса. Амон аккуратно и беззвучно приоткрывает дверь и видит то, чего совершенно не ожидал увидеть – привычная ему комната, в которой в обычных условиях редко встретишь более двух ангелов, полна народу.               У самого окна, под яркими лучами, стоят Адам, Сасрир и Древний Бог Солнца и о чём-то тихо переговариваются, иногда бросая короткие взгляды на остальных, столпившихся у кресла во главе стола. На столе – куча подносов с разнообразной едой, приносимых с кухни и аккуратно расставляемых Уроборосом и Аукуцием. У самого края стола – Леодеро, пожёвывая что-то украденное с одной из тарелок, получает подзатыльник от Медичи, но ругаться они не спешат, скорее просто пихаются по привычке, так как всё их внимание сосредоточено на Герабергене. Герабергене, который вместе с Богиней Вечной Ночи показывают книжку с картинками и что-то объясняют сидящему в кресле… ему. Тому человеку, которого Амон мысленно успел похоронить.               По сравнению с прошлой встречей, в этот раз тот выглядит даже нормально. Мягкое, ничем непримечательное, исхудалое лицо, более прерывисто не меняющее своих черт, будто в непонимании, каким должно быть. Короткие русые локоны в немного хаотичной укладке, закрывающие лоб, виски и некоторую часть шеи позади. Руки, не червящиеся, но истощённо тонкие, словно принадлежащие голодающему бедняку. С интересом слушая Герабергена и Богиню Вечной Ночи, этот человек параллельно ест то, что лежит на подсовываемых ему в руки тарелках, словно не в состоянии насытиться.               Амон, застывший в дверях, совершенно не понимает, как всё это интерпретировать. Даже если этот человек всё-таки умудрился выжить, с какой стати сторожить его такому количеству ангелов? И почему никто даже не выглядит огорчённым этим? Все они словно… нянчатся с ребёнком. Словно хотят быть здесь и хоть как-то участвовать в процессе воспитания. Но это же… это же… абсурд чистой воды! Даже когда Амон был младенцем, ничего подобного не было! Так почему сейчас они все…!               Неожиданно сердце пропускает удар и падает куда-то к пяткам, напомнив то состояния гула, но всего на мгновение. Взгляд ярко-янтарных глаз поднимается и встречается с уставившимся на их владельца Амоном. Секунду, вторую, третью оба неподвижно смотрят друг на друга, после чего на всю комнату, где все резко замолчали, заметив странное поведения сосуда Повелителя Тайн, разносится тихое и несуразно произнесённое:               – А… мон…? – Только после этого прочие ангелы, озадаченные и будто шокированные, смотрят в сторону Амона, наконец замечая его. Но почти сразу же отворачиваются обратно, выказывая радость кто как может.               Кто-то улыбается, кто-то подбадривает, кто-то хвалит, кто-то просит попробовать повторить и… из всего этого цирка Амон делает один единственный вывод. Кажется, это было первое слово, которое смог произнести этот человек с тех пор, как появился во дворце. Несмотря на то, что все его учат говорить уже довольно-таки продолжительное время. Но… почему именно его, Амона, имя? И почему это… так неловко.               Улыбка на лице вздрагивает, ломается, кривится, но каким-то образом удерживается в околонормальном состоянии. Под пристальным янтарным взглядом, не желающим отлипать от него, Амон закрывает дверь снаружи гостиной и уходит в противоположном направлении. Слышит скрип петель за спиной и догоняющие его шаги, останавливается и оборачивается на Адама. Улыбается так ядовито, чтобы видно было – недоволен, потому что если будет притворяться, что всё хорошо, то брат точно поймёт, что Амон не просто недоволен, а в бешенстве.               – Как себя чувствуешь? Ты проспал целую неделю, и мы уже начали переживать, – стойко выстояв осуждение в чужих глазах, Адам спрашивает то, что беспокоило его уже долгое время. В течение всей этой недели он сидел в комнате Амона и ждал его пробуждения, только иногда выходя, чтобы поговорить с отцом о состоянии сосуда Повелителя Тайн. Как же так вышло, что его брат проснулся именно в один из таких моментов одиночества?               – А не видно? Всё нормально, вы с папой хорошо постарались, молодцы, – Амон одобрительно похлопывает Адама по плечу, копируя отцовский жест, но иронично, а не в том смысле, в котором им пользуется Древний Бог Солнца. – Можешь идти к остальным, я уверен, что там ты будешь полезнее.               – Да нет, я… – Очевидно, даже если Адам скажет, всё время был с братом, тот ему не поверит. Какие у него есть доказательства кроме слов? Амон точно должен быть обижен на то, что про него забыли в угоду другой проблеме, даже если не показывает этого. Если Адам, конечно же, хорошо его понимает… В чём он нисколько не уверен, как и любой другой потусторонний на этом свете. – На самом деле, ты принёс бы больше пользы, чем я. Минжуй на тебя положительно среагировал, возможно из-за твоего происхождения. Мы ведь даже не упоминали твоё имя при нём… А он откуда-то знает. Не хочешь тоже посидеть с ним?               Амон не меняется в лице, смотрит на Адама несколько секунд, после чего прыскает со смеху и заливается звонким хохотом. Его правда позабавило это предложение! Кажется, ни брат, ни отец и предположить не могут, что этот Минжуй может не нравиться Амону просто потому что. Но это хорошо. Это даёт ему бо́льший простор и свободу для действий.               – Ну нет, спасибо, – едва успокоившись, выдавливает он из себя, поправляя монокль. – Учитель из меня такой себе, да и дела кое-какие нарисовались. Вернусь, когда вернусь, – махнув рукой на прощание, Амон сразу перемещается в пространстве, оказываясь где-то посреди апартаментов ангела пути Двери. Он ведь даже не соврал брату – есть тут у него кое-какое дело.               Пройдясь по комнатам мимо не замечающих его слуг, заполонивших дом самопровозглашённого аристократа, Амон всё-таки находит того, к кому пришёл. По какому-то непонятному стечению обстоятельств, Бетель в это самое время также занят обедом – вальяжно сидит за столом и неторопливо, по маленьким кусочкам смакует каждое миниатюрное блюдо, и всё это под аккомпанемент живого концерта расположившихся напротив него музыкантов.               Амон позабавлено хмыкает, подходит и садится за стол, взмахом руки воруя дополнительный комплект столовых приборов с кухни. Тянет к себе какие-то случайные блюда, накалывает на вилку и целиком отправляет в рот. Сидящий рядом Бетель вздыхает, откладывает свои приборы и поднимает на гостя глаза, совершенно не удивлённый подобными манерами. Амон… всегда был таким своенравным, но если и пришёл, то явно не просто так. Издевается он только над ангелами своего отца, с остальными предпочитая взаимодействовать только по делу.               – Ммм, а это вкусно, – Амон удовлетворённо прищуривается и кивает самому себе. – Не дома так здесь покормили. Благодарю за ваше гостеприимство, господин Авраам, – Бетель вопросительно поднимает бровь, решив не брать во внимание странные комментарии по поводу дома. Мало ли, прогнали его, не выдержав? Никто, знающий Амона, не удивился бы.               – Давай сразу к делу, – не для того же к нему пришли, чтобы просто переждать бурю, разыгравшуюся во дворце Древнего Бога Солнца? – Вопрос или предложение о сотрудничестве? И что ты можешь дать взамен?               – Как грубо… – Амон корчит печальную рожицу, будто он и понятия не имеет, как людям хватает совести быть такими бесцеремонными. А как же разговор о погоде в начале? Не очень-то похоже на аристократа. – Но да, у меня был вопрос, но я уже увидел тебя и узнал ответ. Ты так и не поглотил уникальность, иначе сейчас со мной бы не разговаривал. Судя по тому, как спокойно ешь, у тебя даже вышло не позволить ей сбежать, молодец.               – …Ясно, – лицо Бетеля становится даже более серьёзным, чем раньше. Неделю назад ему и правда пришлось потратить много сил, чтобы удержать уникальность, ни с того ни с сего куда-то сорвавшуюся. И раз об этом знает Амон… то дело не в пути Двери, а в том, что объединяет и путь Двери, и путь Ошибки. – Недавно чуть не возродился… Он? Но твой отец помешал, видимо. Мне нужно как-то расплатиться в качестве благодарности?               – Хорошее предположение, – Амон довольно хмыкает, ставя локти на стол и подпирая подбородок руками. – Но не совсем точное, впрочем, я не обязан рассказывать тебе. Услуга за услугу? – Бетель задумывается, после чего качает головой.              – Раз с тобой всё в порядке, то и мне переживать не о чем. Если под «не совсем точное» имеется в виду очередная попытка Древнего Бога Солнца обзавестись ручным Повелителем Тайн, то тем более не хочу ничего знать. Скорее всего это кто-то с пути Шута, так как Дверь и Ошибка заняты мной и тобой. Но Антигон с его двумя характеристиками тоже бы ни за что не повёлся на Его предложение, так что Он нашёл человека с недостающей третьей? Удивлён, что у Него получилось. Я уж думал, она запечатана на Западном континенте…               Закончив свои размышления, Бетель снова берётся за столовые приборы и продолжает трапезу. Весь его вид – вершина невозмутимости, манеры – отточены до идеала, да и внешность соответствует. Чего только стоят бесчисленные кольца на пальцах, многие из которых украшены драгоценными камнями, подобными тем, что украшают и одежды. Воистину – богатство в каждой детали. Немного подождав на случай, если Бетель передумает, Амон преувеличенно, прямо театрально вздыхает и встаёт из-за стола.               – Как хочешь. Если так уверен, что не пожалеешь потом, то не буду уговаривать, за мной-то придут в последнюю очередь. И то, если отец не придумает ничего… Что ж, удачи! Если передумаешь, ты знаешь, как со мной связаться, – в пируэте поклонившись, Амон исчезает так же своевольно, как и появился, оставляя Бетеля с чётким ощущением того, что он только что избежал большой беды.               Его точно хотели использовать для решения общей проблемы, но так, чтобы самому Амону не пришлось марать руки. Всё-таки открыто действовать против отца он не может, а союзник, уже находящийся в плохих отношения с Древним Богом Солнца, очень помог бы ему выйти сухим из воды. Вот только Бетель больше не хочет соприкасаться с Ним… Одно только воспоминание заставляет руки дрожать, роняя кусочек пищи с вилки – аппетит полностью испорчен.                Амон же с абсолютным спокойствием на душе перемещается в следующее место. Он нисколько не удивлён ответом и реакцией Бетеля – главной его целью было намекнуть на дела своего отца, чтобы разбередить в друге старые раны. Даже если не захочет сотрудничать, тот придумает собственный план и будет действовать полностью от своего имени – идеально для Амона, не так ли? В итоге он будет совсем ни при чём, чтобы ни случилось, потому что даже не будет знать ничего. Только и нужно, что ждать результатов.               Пройдясь по небольшому нагорному городку, Амон покупает пару сладких леденцов на украденные из карманов других жителей деньги. Кусает первый, пытаясь распробовать вкус, задумывается, после чего исчезает и оказывается уже на вершине горы – перед воротами до сих пор недостроенного замка. Кусает леденец ещё пару раз, наблюдая за рабочими, не способными определиться как формировать очередную башню, после чего оказывается внутри, продолжая громко хрустеть конфетами. Стои́т на месте, осматривается, будто оценивает интерьер, и ждёт.               Вскоре из сокрытия тьмы выходят две высокие фигуры, к этому моменту удостоверившиеся, что им не хотят навредить, и решившиеся показаться. Антигон и его сестра, как и раньше, до жути мнительны. Фактически Амон даже знает причины, но всё равно не может внутренне не насмехаться над такой чрезмерной опаской.               – Всё не можете определиться с дизайном? Может, просто построите два замка? – Девушка позади Антигона закатывает глаза и исчезает, будто стёртая ластиком. Ушла, не желая слушать очередные пустословия Амона, как удобно… Она явно поумнее брата будет и поняла бы то, чего не стоит. – Кстати, я с новостями. Отец добился своего на прошлой неделе, и твоя нелюбимая сестричка решила поддержать его. Советую готовиться к Её визиту – могут понадобиться запчасти для Шутёнка.              Договорив, Амон снова кусает конфету, а лицо Антигона бледнеет почти до состояния мертвеца – услышанные новости совсем ему не нравятся. Он и так каждый день своей жизни проводит в страхе перед Аманисес, истребившей остальных их сородичей, но если Она встала на сторону того, кому нужны характеристики и уникальность пути Шута… Антигон точно обречён – это вопрос времени. Он-то думал, что неделю назад пережил кошмар, но оказалось, что это было только началом. Древний Бог Солнца взращивает Повелителя Тайн… Очевидно, через путь Шута, другие два заняты – один полностью, а на втором любимый сын! Катастрофа, полная катастрофа, почему он раньше не догадался и не подготовился?               – Это… всё, ради чего ты пришёл? – Уже вовсю паникующий Антигон с отчаянием и надеждой во взгляде смотрит на грызущего второй леденец Амона. Тот никогда не был филантропом и если принёс новость, то либо в качестве затравки к дальнейшей сделке, либо надеясь обменять на что-то. – Не просто же предупредить, да?               – Изначально я не хотел говорить, но потом решил, что будет забавно посмотреть на ваши с Ней кошки-мышки. Я бы даже помог тебе, чтобы продлить спектакль, но не могу идти против отца, ты и сам понимаешь. Но, если что, держи в курсе, могу даже пошпионить для тебя за разумную плату, – подмигнув, Амон отворачивается, роняет на пол две палочки от леденцов и исчезает, оставляя Антигона одного.               На этом его дела завершаются – фигуры расставлены по местам, и осталось лишь занять свою позицию. Позицию самой незначительной пешки, играющей роль ни в чём не повинного сыночка Древнего Бога Солнца, нехотя, но помогающего любимому папочке. Иронично, что в обычных условиях он бы и правда помогал отцу во всём, но не когда собственная жизнь под угрозой. В этом нет ничего странного, не так ли?               Для дальнейшей подготовки доказательства своей непричастности, Амон, как и полагается обиженному ребёнку, отправляется разгуливать по городам, тут и там распространяя незначительный хаос – чтобы, якобы, всё накопившееся недовольство выплеснуть и успокоиться. Он же сделал перед Адамом вид, что зол, поэтому должен соответствовать. Доставлять людям проблемы, вмешиваться в дела низших потусторонних, запугивать удачно встреченных полубожков и заставлять их проходить через кошмар наяву. Путников с пути мародёра можно даже есть…               Признаться, те намного вкуснее, чем то, что он попробовал ранее в гостях у Бетеля и Антигона. Какие-то сладости, кислости, сытности – какое в них удовольствие? А вот вгрызаться в сочное и ещё тёплое мясо, вместе с кровью и плотью впитывая эссенции – вот настоящая вкуснотища. Эти люди даже барахтаются забавно, крича, когда отрываешь от них кусочек за кусочком – бесплатное представление, которое поприятнее любых живых оркестров будет.               На всё вышеперечисленное притворство уходит неделя, после чего Амон возвращается домой. Выглядит он при этом заметно посвежевшим и отдохнувшим, словно только из отпуска – даже улыбка не искрится пассивной агрессией, что окружающими воспримется, как хороший знак. Первым его появление замечает Адам. Облегчённо выдыхает, обрадованный хорошим настроением брата, и спешит заговорить, чтобы во всём удостовериться.               – С возвращением! Ты закончил с делами? – Очевидно, что он не мог не узнать о пакостях Амона, но использует ту самую формулировку, чтобы не выдать себя.               – Да, даже быстрее, чем планировал, – Амон поправляет монокль, лучась привычным ему дружелюбием. Тем, за которым всегда что-то прячется, но сейчас за маской нет ничего критичного – Адам сразу понимает это и кивает. Может, ни одному зрителю и не дано понять Амона, но они вдвоём давно живут, как семья, и кое-как, но притёрлись друг к другу.               – Это хорошо, я рад. Если ты больше не занят, можно попросить о помощи? – Адам неловко улыбается, зная, что не очень тактично просить что-то сразу по возвращении брата, но он слишком отчаялся. Амон, спустя долгие секунд пять молчания, всё-таки кивает, пусть и нехотя. – Тогда пойдём, я объясню всё по дороге.               Явно обрадованный согласием, Адам берёт брата за руку и ведёт за собой, начиная пояснять ситуацию. Конечно же, это касается сосуда Повелителя Тайн – Амон предполагал и оказался прав, жаль только, что всё равно не смог бы отказаться. Проблема же, по словам Адама, вот в чём: за всё это время Минжуй так и не сказал ни одного слова кроме того случая в гостиной. Причём язык он вполне понимает, его научили, он даже показывает правильные картинки, когда называешь то или иное слово. Что Адам, что Древний Бог Солнца уже всё сознание Минжуя исследовали, но проблемы не нашли. Амон – их последняя надежда.               – Если он понимает вас, то всё же хорошо, зачем ему говорить? Команды исполнять в состоянии и ладно. – Проблема и правда кажется высосанной из пальца. В крайнем случае, брат и отец Амона могут узнать всё, что хотят, просто проникнув в чужую голову – они это умеют и любят, так что и спрашивать им ничего не обязательно у кого бы то ни было.               – Надо представить его народу в лучшем состоянии. В библию уже внесли, чтобы вера людей дополнительно поддерживала его, но если и дальше продолжим прятать его… могут пойти ненужные слухи. А это может навредить ему, – Амон понимающе кивает, мысленно кривясь от новости о том, что того человека даже в ангелы отца успели записать. Какая торопливость… – Просто попытайся поговорить с ним, но если узнаешь причину молчания – будет замечательно. Справишься?               – Ага… Как иначе… – кислое выражение лица – лучшая страховка. На деле же Амон даже не против всего этого – вытрясти из врага какую-нибудь информацию и ему будет полезно.               От всей души поблагодарив брата, Адам оставляет его одного у дверей в комнату, отданную под личное пользование Минжую. Амон вздыхает, стучится и, не зная, стоит ли ждать, когда дверь ему отворят, самостоятельно открывает её, сразу встречаясь с янтарным взглядом поднявшихся на него глаз. Минжуй смотрит пристально, но расслабленно, будто устав от всего мира, но радуясь визиту давнего друга. Сердце Амона снова вздрагивает и наполняется каким-то непонятным ему чувством сродни теплу.               – Давно не виделись, – произносит он к своему удивлению хрипло, но быстро берёт связки под контроль, – от тебя ужасно много проблем, не думаешь? Я только вернулся домой, а меня уже заставляют работать. – Минжуй моргает пару раз, будто не понимая сказанного, после чего отводит взгляд вниз и в сторону, при этом ни единой мышцей лица не пошевелив. Это… стыд такой что ли? Амон абсолютно сбит с толку, но никаких реакций с другой стороны больше не следует, что вынуждает его думать над тем, что предпринять дальше.               Закрыв за собой дверь, он проходит вперёд – его же не прогнали, так что можно – и садится на кровать, опираясь спиной на сложенные у стены подушки и закидывая ноги на покрывало. Минжуй, сидя напротив в мягком кресле, закрывает и откладывает книгу, которую ранее читал, после чего снова поднимает глаза на Амона. Словно выказывая готовность к диалогу, но… это странно, учитывая, что он до сих пор молчит. Теперь понятно, почему остальные были так взбудоражены его первым словом – Минжуй и правда очень странный.               – Мне тоже нужно вытягивать из тебя слова? Я не такой терпеливый и добрый, как другие. Если собираешься молчать – я прямо сейчас уйду, так как не собираюсь тратить время на бессмысленные занятия, – Амон делает ставку на свою особенность, угрожая. Если Минжуй в тот раз назвал его имя по какой-то определённой причине, то явно не захочет, чтобы Амон уходил.               – …прости, – слышится шёпот, после которого янтарный взгляд снова падает в пол. Мимика всё так же неизменна, словно не принадлежит человеку. – Тебе было больно из-за меня. Я не осознавал, что делаю. Мне жаль. Больше этого не повторится. – Слова прерывистые, выдавливаемые с трудом, но чёткие. Словно говорящий их знает всю теорию, но впервые говорит на этом языке. Где отец Амона вообще нашёл этого Минжуя? Имя тоже странное…               – Почему ты молчишь с остальными, а со мной нет? – Решив не обращать внимания на извинения, в которых нет нужды, Амон спрашивает то, что хотел знать Адам, да и самому интересно. Теоретически, Амон является одной из уникальностей Повелителя Тайн, и смысл должен быть в этом. Но на практике непонятно, как это связано.               – Это страшно. Оказаться в незнакомом месте, в окружении незнакомых людей. Людей, чьё присутствие и возможности… – Минжуй замолкает с открытым ртом, подыскивая слово, – превышают человеческие.               – Но ты такой же, – Амон перебивает, чтобы внести коррективы. Удивительно, что место, где Минжуй жил до этого, не знает ничего о потустороннем, но ещё более странно – обрести огромную силу и бояться тех, у кого её не так много.               – Я не умею. И не хочу… Это делает больно другим, как тебе в тот раз. Этого больше не повторится, – оба замолкают, и ситуация со стороны может показаться комичной, но Амону совсем не до шуток. Он совершенно не понимает человека перед собой. Может, дело в том, что он рождён мифическим существом, но для него боль – не то чтобы что-то страшное. Даже если в тот день ему было больно, ему без разницы – ужаснее в тех событиях то, как жалко себя вёл Амон из-за чужого влияния.               – То есть со мной ты говоришь, потому что не боишься меня? Потому что знаешь, что в любой момент можешь сделать то же, что и в прошлый раз? В чём тогда смысл утверждать, что «этого больше не повторится»? – Амон давит вопросами, безошибочно находя изъяны в чужих умозаключениях.               – Нет, ни за что не сделаю так снова, – голос Минжуя твёрд, словно, говоря, он хмурится от злости, но его лицо до сих пор неизменно. После этого он поднимает правую руку и ладонью касается груди в области над сердцем. – Тебя тоже боюсь, но чувствую, что не стоит бояться. Чувствую что-то родственное… Что-то вроде доверия, – на последних словах Амон чуть не срывается на истерический смех – уж кому-кому, но ему доверять не стоит. Очень и очень ошибочное суждение! Амон буквально уже подначил необходимых людей, чтобы подстроить смерть Минжуя.               – Что с твоим лицом? – Раз важные вопросы кончились, можно пройтись по тому, что просто хотелось бы узнать. Не то чтобы Амону вообще что-то интересно конкретно в Минжуе, но тот же является сосудом Повелителя Тайн, так что любая случайная информация может натолкнуть на нужные мысли. На то, что может пригодиться в будущем.               – Это… – Минжуй заметно тушуется от вопроса, его взгляд начинает бегать по полу в поисках нужных слов. – Твои отец и брат, сделали это, – после этих слов он поднимает ладонь и торцом рубит воздух сверху вниз, словно ножом разрезая что-то, – с моим телом и сознанием. Функционал моих действий ограничен. Не могу управлять лицом. Нет разрешения.               Минжуй заканчивает говорить, но Амон не задаёт новых вопросов. Долгое время он остаётся молчалив и неподвижен, обдумывая смысл чужих слов и немного понимая – Минжуй ведь объективно опасен, так что нет ничего странного, что его во многом ограничили. Но почему запретили управлять лицом? Чтобы не выдать эмоций? Показ его эмоций может быть неудобен Древнему Богу Солнца? Или Минжуй их просто не способен контролировать, так что это единственный вариант, чтобы не пугать окружающих…               Предположение звучит логично, но всё равно что-то напрягает и не вяжется в голове. Что-то Амону сильно не нравится во всей этой ситуации – на сердце тяжелеет и начинает тоскливо гудеть. Но он не понимает, что ему не нравится. То, что с Минжуем делают то же, что и с прочими экспериментами отца? Почему же это ему не нравится? Снова из-за его природы рождённого из уникальности? Скорее всего. Значит, нужно просто игнорировать.               – Ты знаешь, почему тебе запретили управлять лицом? – Вопреки решению, с губ Амона срывается следующий вопрос, а он даже не сразу замечает. Его же совсем не касается всё это! Ему и дела никакого нет до чужих неудобств! С какой стати он лезет?               – Знаю, но… – Минжуй качает головой, то ли в негодовании, то ли на что-то намекая. У Амона сразу появляется догадка – говорить об этом запрещено. Почему говорить о чём-то таком незначительном… запрещено? Сердце тревожно ухает вниз и остаётся где-то там, на самом дне, и ему всё равно на самоубеждения хозяина о том, что Амона всё это не касается и нечего ему в это лезть. Хочется биться головой о стену из-за этой двоякости – этот Минжуй приносит кучу проблем даже тогда, когда не пользуется властью Повелителя Тайн.               – Что ещё тебе запрещено? – Улыбка сама спадает с лица Амона, когда он забывает о привычном ему притворстве – по сравнению с внутренней тревогой всё остальное кажется незначительным. В качестве ответа Минжуй снова качает головой. – Ты знаешь об их планах на тебя? – Тоже запрещено. Знает, но запрещено. Если бы не знал, то сказал бы, что не знает, а не намекал на что-то. Намекал… И Амон ведь понимает, что ему намекают! И тревожится от того, что за этими намёками скрыто нечто слишком важное, но, опять же, никак его не касающееся.               Голова уже трещит – он не хочет думать о том, в какую беду встрял Минжуй и что планирует Древний Бог Солнца, но мозг сам об этом думает, да так, словно от этого зависит жизнь самого́ Амона. Больше не в силах это терпеть, он встаёт и спешно направляется к выходу из комнаты, желая скорее уйти отсюда – лишь бы только случайно не узнать чего-то ещё ненужного.               Дверь захлопывается, ярко выражая недовольство Амона. В этом нет необходимости, но его эмоции, всполошённые и идущие в диссонанс друг с другом, вырываются сами, не позволяя себя прятать. Амону это не нравится – маска на лице трещит, открывая истину миру, и это заставляет его чувствовать себя жалко и отвратительно. Что бы там ни собирался делать Бетель, лучше бы ему поторопиться, иначе Амон боится, что не выдержит и, психанув, своими руками всё закончит. Вопреки возможным проблемам с отцом.               Длинный коридор, спешные попытки взять себя в руки, Амон достигает лестничного пролёта на нижний этаж – здесь они с Адамом договорились встретиться после разговора с Минжуем. Стоя около кругового окна во всю стену и разглядывая пейзажи на улице, Адам выглядит умиротворённо и спокойно, будто не принадлежа этому миру. Если не искать намеренно, его, как зрителя, было бы очень сложно заметить. Амон натягивает улыбку на лицо и, поправив монокль, подходит к брату.               – Говорит, что боится вас всех, а мне доверяет потому, что так чувствует. Очевидно, причина в том, что я являюсь уникальностью пути Ошибки… думаю. А ещё он – слабохарактерная неженка, и выше даже девятой последовательности не смог бы подняться самостоятельно. Понятия не имею, где папа нашёл такое ничтожество, и знать, если честно, не хочу, – в свой короткий отчёт Амон не вносит ничего по поводу запрета эмоций и прочих вещей, потому что не хочет выдавать своей инстинктивной заинтересованности Минжуем. Он узнал только то, что его просили – ни больше, ни меньше.               – Боится…? – Взгляд Адама вздрагивает, словно он чуть не выпал из состояния зрителя, удержавшись в последний момент. От Амона это не ускользает, снова пробуждая лёгкое чувство тревоги в сердце, но он ни одной мышцей лица этого не показывает. – Ладно, спасибо, правда спасибо. Это очень нам поможет. Мы и не думали, что для обычного человека может быть… тяжело так резко оказаться среди мифических существ. Но это логично…               Амон улыбается шире прежнего, прищуривается, отвечая таким образом на благодарность, и, поправив монокль, говорит, что пойдёт к себе, после чего удаляется. При этом не зная, как избавиться от мысли, что последние слова Адама звучали, как наскоро придуманное оправдание. Оправдание тем вещам, из-за которых Минжуй и боится своё окружение, потому что такой кроткий человек вряд ли стал бы не доверять тем, кто не причинил ему вреда.               Но что Адам, что их отец… очевидно, что даже в тот день они насильно вытягивали Минжуя из состояния потери контроля, причиняя огромную боль – ту из-за которой сосуд Повелителя Тайн кричал, а Амон слышал это внутри себя. Однако никто не говорит, что это был единственный случай. Всё-таки Амон… слишком долго проспал, восстанавливаясь. И всё-таки он слишком хорошо знает свою семью, что ничем не преминет, чтобы добиться своей цели.               Не то чтобы Амон сочувствует участи Минжуя, нет. Просто мысленно выстраивает картину происходящих событий, чтобы вовремя отреагировать в критический момент и понять, что и сам стал не больше, чем средством достижения цели. Даже если являются семьёй, они – не люди. Им не дано испытывать человеческой привязанности, даже если часто помогают один другому – они делают так лишь до тех пор, пока их интересы не противоречат друг другу.               Такова правда их жизни. Так всегда было и всегда будет. День за днём. Год за годом. Век за веком.               Уже в своей комнате, валяясь в мягонькой кроватке и отдыхая после усердной работы, Амон проверяет паразитов, которых обронил в поместье Бетеля в прошлый свой визит. На удивление, первые шаги уже имеются – подчинённые его друга вовсю предпринимают странные и не свойственные им действия, как, например, тихая и незаметная покупка новой библии Древнего Бога Солнца и последующая её передача Бетелю для изучения.               Те же черви, что незаметно поселились в марионетках Антигона, живущих у подножия горы, уведомляют о полном затишье со стороны ангела пути Шута. И так постоянно настороженные брат и сестра озаботились своей скрытностью пуще прежнего, почти полностью исчезнув из воспринимаемого мира.               Всё идёт ровно так, как Амон и планировал. Замечательно.               В итоге провалявшись в кровати пару дней, паразитов, Амон встаёт только тогда, когда начинает чувствовать скуку. В его жизни подобное – не редкое явление, а ле́чится он тем, что донимает кого-то из отцовских ангелов. Подумал – принялся за дело. Выскользнув из комнаты, он отправляется на поиски хоть кого-нибудь, снова отмечая несвойственную дворцу пустоту и безжизненность – никаких служек или обычных людей, из-за чего везде тихо, уныло, однако убрано.               Если отец и правда отпустил всех на то время, пока Минжуй не обретёт более презентабельный вид, то кто же прибирается? Губ касается насмешливая ухмылка – кажется, он знает ответ! Если готовку часто доверяют Уроборосу или Аукуцию, то чистоту – тем двум катастрофам во плоти.               Внутренний гогот едва не вырывается наружу, когда Амон ускоряет шаг, надеясь поскорее обойти весь дворец и, если повезёт, наткнуться на Леодеро или Медичи в процессе выполнения домашних обязанностей. Тогда и стараться сильно не придётся, чтобы выбесить – они и сами взорвутся, едва попадутся на глаза. Вот только в жилом крыле никого он не находит, поэтому отправляется в гостевое, в очередной раз чувствуя запах еды около гостиной. Да как так он постоянно на обеды попадает? И неужели снова все столпились около этого Минжуя, поэтому в остальном дворце царит пустота?               Аккуратно и незаметно, Амон приоткрывает щёлочку, заглядывая через неё внутрь. Минжуй и правда находится на своём месте, молчаливо и безэмоционально кушающим всё, что ему дают, но вот из остальных – только Аукуций. Видимо, его одного достаточно для того, чтобы и приглядеть за сосудом Повелителя Тайн, и накормить его, бывшего раньше человеком и следующего людским привычкам. В том, что именно в этом причина, Амон не сомневается – используемые не рождёнными потусторонними способы поддержания человечности ему хорошо известны.               Довольно хмыкнув, Амон открывает дверь. Аукуций, закончив ставить на стол очередной поднос, вздрагивает, едва поднимает глаза на вошедшего, и выбегает за дверь, ведущую на кухню, как огня остерегаясь младшего сына своего господина. Не то чтобы Амон не ожидал подобного, но он всё равно удивлён, что Белому Ангелу хватило смелости так открыто ретироваться. Но, сделав шаг в комнату, он понимает причину.               Слева от двери, в кресле у самой стены сидит тот, кого Амон не смог сразу заметить из-за ракурса. Древний Бог Солнца, хозяин этого дворца и родной отец Амона. Тот, при ком никакие уловки не пройдут и никакие попытки заговорить, чтобы доказать свою невиновность, не сработают. Амон натягивает более невинную улыбку, всем своим видом показывая, что пришёл точно не пугать Аукуция, а реакция того – чистой воды недопонимание.               – Неужели ты решил навестить нашего Минжуя? – Древний Бог Солнца зеркалит улыбку, подыгрывая позиции, которой решил придерживаться его сын. Сказать, что зашёл в гости к папочке, тот точно не сможет, так как априори не мог его видеть.               – А почему нет? – Амон улыбается шире, понимая, что попался и увильнуть никак не сможет, но папа ведь у него добрый и подыграет, ему ничего не стоит. Поэтому Амон в наглую подходит к Минжую, жующему очередную булочку и со странным взглядом наблюдающим за этими двумя перед собой, после чего садится рядом. На то место, где ранее сидел Гераберген и что-то рассказывал. – Мне есть, чем помочь? Или прошлого раза хватило?               Обращается он, смотря на отца, игнорируя приклеившийся к нему янтарный взгляд. Кажется, даже жевать Минжуй начал медленнее. Древний Бог Солнца хмыкает, достаёт из-за пазухи личный блокнот – один из множества, куда записывает результаты научных наблюдений – и быстро пробегается глазами. После чего силой воображения создаёт несколько листков с написанным на них текстом и ручку, заставляя всё это парить в сторону Амона.               – На самом деле, да. Вот список вопросов, впиши ответы Минжуя под каждым, – затем Древний Бог Солнца встаёт и выходит из гостиной, напоследок подмигнув сыну. Амон опускает взгляд на листок и… корчится. Это буквально первый раз, когда отец наказывает его за несостоявшуюся пакость! Причём Адам ему явно всё рассказал, в том числе и о неприязни к Минжую. Что за напасть…               Вопросы же, которые читает Амон, не выглядят, как что-то важное. Любимый цвет, любимая еда… Что за херня? С какой стати отцу узнавать что-то подобное? Амон недовольно хмурится, даже не думая нацеплять фальшивую улыбку перед Минжуем – тот для него не более, чем пустое место. Ни говорить не может, ни пользы от него никакой не получишь. Играть перед ним – пустая трата энергии.               – Окей, наказан так наказан… – Смиряясь со своей судьбой, Амон бурчит себе под нос и наконец поднимает глаза на Минжуя. Сердце на мгновение ёкает, повышая уровень недовольства Амона, но он и виду не подаёт. Почему-то Минжуй выглядит так, словно улыбается и искренне рад компании Амона, но лицо его неподвижно, зато глаза мягко искрятся. Устало, но отдавая надеждой оказаться понятым. – Первый вопрос: какой твой любимый цвет?               Дважды моргнув, тоже удивлённый странным началом их сегодняшнего диалога, Минжуй отодвигает от себя тарелку с едой и коротко отвечает:               – Наверное, фиолетовый, – после чего Амон торопливо калякает ответ на листах, выглядя очень недовольно, задаёт следующий вопрос и вписывает второй ответ. И так один вопрос за одним – уже не думая о том, что читает, не слушая то, что слышит, и делая всё абсолютно машинально. В какой-то момент Минжуй не отвечает сразу же, чем сбивает с ритма, и Амону приходится вынырнуть из своих мыслей и снова поднять глаза.               Едва на него обращают внимание, Минжуй протягивает руку, аккуратно берёт листы и ручку и кладёт на стол перед собой. К Амону же придвигает тарелку с какими-то пирожными, после чего отворачивается и принимается самостоятельно вписывать ответы на неинтересные Амону вопросы. Это… как понимать? Над ним решили сжалиться? Закончить с его наказанием за него?               – Это очень вкусные пирожные. Попробуй, пожалуйста, – не отвлекаясь от письма, Минжуй обращается к застывшему в непонимании Амону.               – Мне не нравится еда, которая нравится людям, – но он не собирается подыгрывать. Что бы не думал о нём Минжуй, Амона это никак не касается. Одно дело – задавать глупые вопросы и слушать глупые ответы, другое – говорить о чём-то… таком. Похожем на попытку завязать дружбу.               – …Зато домашняя. Приятнее есть дома, а не в других местах. – Почему-то Амон чувствует, что в эти слова вложено намного больше смысла, чем кажется со стороны, и это его… тревожит. Он ведь и правда в последнее время, если и ел, то не дома, и это… слишком неожиданно для простого совпадения. Впрочем, произнести ни одного своего подозрения он не может – будет выглядеть слишком глупо. – Я закончил, держи. Только не говори никому, что я умею писать… Перед другими я притворялся, что не могу удержать ручку.               Амон хмурится, не понимая, с какой стати ему тогда показали то, что скрывают от остальных. Надеяться на то, что его секрет не сдадут – очень глупо, учитывая, что Амон и Древний Бог Солнца являются очевидными союзниками. Снова дело в интуитивном доверии?               – Ты же понимаешь, что мне выгоднее, чтобы отец узнал? Тогда меня не будут мучить разговорами с тобой, – не осознавая этого, Амон начинает объяснять простые жизненные истины этому глупому и ничего не смыслящему ребёнку. Для него в этом нет никакой выгоды, но внутреннее негодование настолько сильно́, что заставляет его… делиться с Минжуем ценными знаниями. Не для того ли, чтобы в будущем тот не влипал в курьёзные ситуации?               – Я просто попросил, тебе необязательно слушать, – опустив взгляд, Минжуй выглядит печально, но смиренно. Амону физически становится плохо – сердце срывается на истошный, панический бит и принимается кричать проклятия своему владельцу. Что значит «Как он посмел обидеть Минжуя»? На чьей оно вообще стороне?! – Но если не скажешь и тебя отправят ко мне, я смогу сам всё написать, а ты… получишь отговорку. Нам не нужно будет разговаривать. Это выгодно для тебя?               – …вполне, – голос Амона отдаёт хрипотцой с нотками тревоги. Громкой и сокрушительной – он вроде и улавливает слова, но что-то ему в них не нравится. Какую отговорку имеет в виду Минжуй и почему это полностью совпадает с желанием Амона скрыть свои махинации по организации смерти сосуда Повелителя Тайн? Нет, нет, он не говорил ничего, что могло бы его выдать… Дело в чём-то другом? В чём же?               Раздаётся стук в дверь. Чуть помедлив, Амон встаёт со своего места и, держа листы с ручкой, идёт к выходу из гостиной, открывает отцу и отдаёт ему то, что с него требовалось. Безобидно и невинно улыбаясь, таким образом продолжая играть свою роль, он оставляет Древнего Бога Солнца с продолжившим кушать Минжуем. Почему-то в голове появляется мысль, что те пирожные и правда выглядели приемлемо. Может, стоило хотя бы попробовать?               Отмахнувшись от этой идеи, Амон покидает дворец, перемещаясь в первое попавшееся место. Что-то с тем, что происходит внутри него, не так, и из-за этого ему неприятно, но он только больше путается, пытаясь понять. Всё, что он знает – это происходит с ним из-за Минжуя. Каждая встреча с ним заканчивается тем, что Амону всё становится неприятно – даже жить. Жить! Ему! Но он любит жить. Любит, но не может в тех условиях, в которых оказался.               Он очень хочет надеяться на то, что его приготовления вскоре дадут результаты.               После прогулки, проветрившей голову, Амон снова возвращается домой. На самом деле, он не хотел бы, но не может позволить себе показывать истинное отношение к происходящему тем, кто тонко понимает всё по мельчайшим намёкам. Жить аж с двумя зрителями – самое отвратительное, что может случиться с любым живым существом.               Вскоре, как и ожидалось, к нему заходит Адам и спрашивает, может ли его брат и в дальнейшем уделять немного внимания соцопросам Минжуя. Раз в день, просто спрашивая по списку и внося ответы – ничего более. Есть ли у Амона выбор? Почему-то он так и не говорит ничего о способностях Минжуя к письму, соглашаясь. Адам его хвалит за участие в делах семьи, говорит, что отец очень гордится им, но Амон слушает вполуха, кивая, улыбаясь, но ощущая необъяснимую тоску в сердце. Словно он медленно теряет контроль над своей жизнью, более не принадлежа самому себе. Словно пляшет под чью-то дудку. Словно падает в бездну, из которой нет выхода.               Следующим утром, как и положено, Амон получает список вопросов и идёт к Минжую. Отдаёт листы, садится рядом и молча ждёт. Минут десять спустя забирает готовые ответы и уходит, весь оставшийся день занимаясь, чем хочется. Новым утром процесс повторяется. И следующим. И после него. Минжуй ни разу не произносит ни слова, по всей видимости, уважая желание Амона больше не разговаривать или же и самому не испытывая в этом нужды.               Какова бы ни была причина, такое положение дел радует. Нескольких паразитов, однако, Бетель успевает за это время найти и, скривившись, раздавить, напоследок оставив пару нелестных комментариев – зная, что Амон услышит. Сразу после этого он рыскает по всему поместью, уничтожая всё постороннее, но одну личинку всё же упускает, чему Амон не может нарадоваться.               Какие-то общие представления о чужих планах у него уже имеются, так что в свободное время он размышляет о том, как бы подсобить, если понадобится. Всё-таки они с Бетелем не враги и преследуют одну цель, зачем же ругаться? Оба это понимают. Просто Бетель слишком чувствительный и потому обижается, что им снова пользуются.               День за днём, неделя за неделей проходят однотипно, монотонно и тоскливо. Сначала радовавшийся тишине во время встреч Амон начинает находить её скучной и утомляющей. Он всё чаще смотрит на Минжуя во время письма, пытаясь развлечься, наблюдает за неестественным спокойствием на чужом лице и чем-то усталым и отчаянным на дне янтарных глаз. Собственное сердце вторит и тоже грустит – Амон к этому даже привык. Привык, пусть и не принимает, потому что отторгает и не хочет принимать.               Иногда, прямо на встречах, он даже думает о том, что смог бы убить Минжуя в любую секунду… Сам. Не дожидаясь никого. Пока их оставляют в одиночестве, чтобы не пугать бедненький сосуд Повелителя Тайн присутствием больших злых шишек, безобидному Амону представляется слишком много возможностей совершить задуманное. Даже если у ангелов пути Шута есть воскрешение – Минжуй чётко и ясно говорил, что не умеет пользоваться своими силами. А если те сработают пассивно… нужно будет просто несколько раз подряд тихо и незаметно добить восставшее тело. Ровно столько, сколько воскрешений Минжую доступно.               Тот ведь даже не закричит, не так ли? Кого на помощь ему звать, когда боится всех и каждого кроме того единственного, кому доверяет? Получить нож в спину именно от такого человека – самое болезненное завершение жизни. Вот поэтому мифические существа умнее и не доверяют никому – только сотрудничают кратко или долгосрочно.               – Если так хочешь, почему не сделаешь этого? – Забывшись в мыслях, Амон не сразу обращает внимания на заданный ему вопрос. – Я и сам не горю желанием жить в этом месте, – Минжуй откладывает ручку, закончив писать, и встречается взглядом с бездонно чёрными глазами, до последнего и словно в заторможенности не выдающих ни единой эмоции.                Амон медленно поднимает голову с руки, на которую облокачивался. Поворачивается так, чтобы смотреть не полубоком, а ровно лицо в лицо. И молчит – долго, неотрывно смотря вперёд на блеск безжизненного янтаря.               – Откуда ты… – Горло болезненно сжимается, будто в испуге, не позволяя продолжить фразу, но Амон и не знает, как продолжать.               – Я слышу мысли всех разумных существ, поглотивших хоть каплю того, что когда-то было частью моего предшественника. Это сводит с ума. Это больно, но… – замолчав, Минжуй качает головой и смотрит в глаза напротив так обречённо, что любой бы понял. – Я ничего не могу. Только терпеть, но я уже… очень устал… так сильно устал. Твой план ужасно долгий, Амон. Умоляю…               Волна бешеного и колючего импульса проносится по всему телу, обжигая и вспарывая нервные окончания. Амона захлёстывает такая огромная и негодующая боль, что хочется крушить и ломать всё вокруг – вся его суть кричит, воет и проклинает каждое существо, причиняющее боль Минжую. Амону хочется убить их всех. Убить себя. Убить тех, кто на́чал страдания Минжуя, включая отца и брата, но это неправильно, он не должен этого хотеть.               Это не его желания, это всего лишь инстинкты уникальности, это всё… неправда! Он не должен злиться из-за того, что кто-то смеет причинять боль этому человеку, но он злится и отчётливо это ощущает. Как ощущает и то, что должен выполнить приказ – внутри всё дрожит и рокочет, подначивая встать и прямо сейчас сделать необходимое, но… Но всё внутри него ревёт и заливается слезами – он не может причинить боли, не может убить, нет, нет, ни за что!               Но он должен. Но он не может. Исполнить приказ. Не способен. Он не… Не…               Два взаимоисключающих требования вступают в конфликт и разрушают сознание изнутри – Амон стискивает зубы до скрежета от желания кричать. Он чувствует себя так отвратительно, как никогда ранее, и ему это всё не нравится, да и кому понравится?! Почему он должен это чувствовать, почему он должен так сильно зависеть от сосуда Повелителя Тайн, почему его разрывает изнутри от каждого слова Минжуя?               По щеке стекает что-то влажное. Тело Амона начинает дрожать, словно в конвульсиях, и наполняется желанием умереть прямо сейчас же – он слишком бесполезен и даже не может помочь тому, кого так безумно любит, так зачем ему жить?               Амон поднимает руки – ужасно трясущиеся – и хватается ими за воротник Минжуя. Его начинает трясти ещё сильнее, а по щекам – течь нескончаемыми ручьями. Прикусывая губы до крови, Амон перемещается вместе с Минжуем в пространстве и отпускает его. Оставляет одного. Затем исчезает. Это всё, что он может сделать – позволить сбежать из-под неусыпного контроля ангелов отца.               Оказавшись снова в той же гостиной, где они недавно были вдвоём, Амон падает на колени и кулаками бьёт пол. Из горла вырывается болезненный всхлип. Он пытается вернуть самообладание, вдыхая полную грудь воздуха, однако, не сдержавшись, резко всё выдыхает, снова вдыхает, но реакция тела повторяется. Кислород обжигает не привыкшие к нему лёгкие, делая только больнее и совсем не решая проблему. Не в состоянии остановить то, что начал, Амон истошно и часто-часто дышит, срываясь на истерический смех.               Всё лицо мокрое, в слезах и соплях, в текущих по подбородку слюнях, в холодном лихорадочном поту. Перед глазами всё кружится, искажается и меркнет. Амон думает, что лучше бы умер в тот день, слившись с Минжуем – хотя бы не пришлось сейчас проходить через всё это.               Сжав пальцы в кулак так сильно, что ногти болезненно впиваются в ладони, Амон лбом ударяется о каменный пол. Потом ещё раз. И снова. И ещё много раз – до тех пор, пока противоречивые мысли не заканчиваются, а из трещин в черепе не начинает течь сероватая жижица. До тех пор, пока на шум не прибегает кто-то, а ничего не соображающий Амон отключается.               В этот раз ему ничего не снится. В один момент он просто открывает глаза и безжизненно смотрит в потолок своей комнаты.               Раны, как и в прошлый раз, залечены, но только физические, не душевные. Внутри всё до сих пор дрожит. На стуле рядом с кроватью сидит брат и, сразу заметив чужое пробуждение, радостно улыбается – очень волновался. Адам часто нянчился с ним и в детстве, и сейчас продолжает. Кажется, Амон даже не представляет, чтобы было иначе.               – Что с Минжуем…? – Голос хрипит, выдавая пережитые недавно повреждения. Неужели он всё-таки кричал? Уже не помнит.               – Мы хотели это же у тебя спросить. Он пропал, а тебя папа нашёл в изувеченном состоянии. Если Минжуй настолько неуправляем, то думаю, нам придётся запереть его и больше не позволять того, что позволяли ранее, – Адам вздыхает, огорчённый всей этой ситуацией. Удивительно, что в случае опасности сосуда Повелителя Тайн, речь идёт только о его изоляции, но никак не о казни. Так сильно нужен отцу? На смех пробирает.               – Нет. Я имею в виду, что вы с ним сделали, чтобы он стал… таким. Словно безжизненная статуя, – Амон больше не переживает о том, что о нём подумают. Да, ему небезразлична судьба Минжуя. Да, он хочет знать, что с ним. Почему нет? Они же связаны. Если страдать за компанию, то нужно же хотя бы знать, за что именно.               – …ты правда хочешь знать? – Адам тушуется, задумываясь. Или скорее выбирая разрешённую информацию и нужные для неё слова. Амону всё это ужасно не нравится. – Я понимаю, ты должен симпатизировать ему в связи с… естественными причинами. Но всё, что мы сделали, это просто стабилизировали его состояние. В ином случае он мгновенно потеряет контроль, притянет тебя и прочие характеристики и уникальности, после чего возродится изначальный Повелитель Тайн. Да, существовать с его ограничениями может быть неприятно, но иного выхода нет. Это наилучшее, что мы смогли сделать.               – Ясно, – Амон отвечает совершенно безэмоционально, и это пугает Адама больше всего. Ничего другого его брат не говорит и не спрашивает, обратно закрывая глаза. Снова погружается в сон. Адам хмурится и потирает виски – время идёт, а без Амона найти исчезнувшего Минжуя не представляется возможным, и это огромная проблема. Но он не смеет наседать, поэтому продолжает терпеливо ждать.              Проходит пара часов. За это время Адам не отходит ни на минуту, поэтому снова застаёт пробуждение брата. В этот раз тот выглядит живее и более нормально по своим меркам – непринуждённо улыбается и прищуривается, будто замышляя заговор мирового масштаба. Скинув с себя одеяло, Амон сразу встаёт и, поправляя монокль, направляется к шкафу со сменной одеждой. Одевается прямо при Адаме – обоим совершенно без разницы.               – Я верну его. Он ничего со мной не делал, это мне захотелось его прикончить – взбесил меня своей слабохарактерностью. То, что случилось со мной – всего лишь отдача. Не подпускайте его больше ко мне, иначе я снова это сделаю и не уверен, что в следующий раз не прибью с концами. Сейчас он жив – я чувствую. Жди, – договорив, Амон исчезает и появляется там, где оставил недавно Минжуя. Улыбка сходит с лица, оставляя место безразличию – в притворстве нет смысла, когда все мысли читаются, как в открытой книге.               Минжуй находится стоящим прямо на том же месте. Спокойный, как обычно, но Амону кажется, что что-то изменилось. Впрочем, его это не касается – он лишь протягивает руку ладонью вверх, предлагая взяться, если согласен вернуться. Озвучивать мысли нет нужды – Минжуй и так должен всё понимать. Так же, как понимать и причину возвращения Амона.               – Можно перед этим спросить кое-что? – Голос Минжуя вздрагивает, словно осторожничая и боясь, что ему откажут, но разве это возможно? Опуская протянутую руку, Амон молча ухмыляется, то ли злясь, то ли печалясь из-за своего безвыходного положения. – Я поэтому и хочу сначала узнать твоё мнение. Я не знал, что могу… так сильно влиять на тебя. Не хочу заставлять тебя и не хочу, чтобы ты снова это испытывал. Я снова подвёл тебя, мне очень жаль.               – …давай просто закончим уже это. – Амон не принимает извинений, понимая, что Минжую не за что извиняться. Это Древний Бог Солнца заставил его жить в таком состоянии и как-то держать равновесие между безумием и своей доброй натурой. В том, что Минжуй – сама доброта, сомневаться не стоит, он уже много раз доказывал это. И это Амона и злит.               – Почему ты привёл меня именно сюда? – Амон проводит взглядом по окрестностям – гниющим и распадающимся землям, излучающим ауру смерти даже более фундаментальную, чем потусторонние одноимённого пути. Минжуй же хотел умереть, да? Вот он и привёл его сюда, где сделать это проще простого. Достаточно лишь прыгнуть в Море Хаоса, которое Повелитель Тайн точно бы почувствовал, окажись рядом. – Понятно… Я и правда пытался, ты правильно всё рассчитал. Но то место… было странным. То, где расположились врата в Море Хаоса. Почему оно такое?               Амон роется в воспоминаниях, доставая необходимое, чтобы показать Минжую. Это – рассказ его отца о том, что до катаклизма на Земле жила другая цивилизация предков нынешних людей, процветающих и не знающих врагов. Древний Бог Солнца был одним из них – исследователем в Чернобыле, но однажды земля разверзлась и поглотила всех. Проспав более тысячи лет в Море Хаоса, ему повезло восстать и стать богом двух путей. Он был, кстати, не единственным выжившим.               Ещё Прародительница Вампиров Лилит и Демонический Монарх Фарбаути, а также Богиня Вечной Ночи Аманисес, однако её душа захватила тело убитого Демонического Волка. Вот только подробностей того, как это случилось, никто не знает, даже отец Амона.               – Значит, те вещи остались после прошлой цивилизации… Теперь я понимаю, спасибо. Я готов идти, – Минжуй протягивает руку, и Амон берётся за неё, возвращая их обоих обратно. В свою комнату, по которой Адам уже круги нахаживает, но, едва увидев их двоих, облегчённо выдыхает и подбегает – Амон тут же хватается и за брата, перемещая всех в личный кабинет Древнего Бога Солнца, к сидящему там отцу, и, отпустив обоих, исчезает. Безмолвно и не выказав никакой реакции. Словно ребёнок в глубокой депрессии, сделавший то, что от него требовали, и больше не желающий ни с кем взаимодействовать. Это даже не маска – ему правда плохо.               Сознание слишком истерзано борьбой с самим собой, душа и сердце болят, тело измотано. Ему плохо и из-за остаточных травм, и из-за новых – он только что предал Минжуя, вернув туда, где ему плохо, и не позволив исполнить его желание. Кто Амон после этого? Разве можно так с тем, кого любишь?               Но Минжуй ведь мог успеть множество раз спрыгнуть в Море Хаоса, но не сделал этого. Просто стоял и ждал пробуждения Амона, ждал, когда за ним вернутся, ждал, когда его заберут. Почему? Что изменилось? Разве ему… не больно просто жить?               Нет, нет, не нужно думать об этом. Его это больше не касается, нужно просто забыть обо всём и обо всех, оставить дела идти своим чередом. От Амона больше ничего не зависит. Будь что будет…               Закрыв глаза, он падает на кровать и снова засыпает. Возможно, потому что измотан на всех уровнях. Возможно, потому что так его суть хочет немного облегчить участь Минжуя – избавить хотя бы от одного потока мыслей. Спит он долго, беспробудно, до тех пор, пока не чувствует вспышку на задворках сознания, сразу открывая глаза.               Один из его аватаров только что перестал подавать сигналы жизнедеятельности. Не один из простых паразитов, спрятанных в жителях самых разных городов ради своевременного получения информации, а полноценный аватар. Его собственная маленькая копия с идентичным складом ума, которую не так-то просто обмануть.               В каком бы ни был сейчас состоянии Амон, для него это – равноценно объявлению войны. Нахмурившись, он проверяет местоположение того, где в последний раз чувствовал пропавшего аватара, но не замечает ничего особенного. Какое-то захолустье на другом континенте – вот и всё. Либо аватар сглупил и полез на рожон, получив от случайно проходившего мимо сильного потустороннего, либо… нашёл что-то интересное, но по каким-то причинам не смог уведомить, поэтому пожертвовал собой ради основного тела.               Причин лично идти и проверять пока нет, но и игнорировать этот вопрос Амон не собирается, поэтому отдаёт мысленный приказ тройке других аватаров разных последовательностей отправиться на разведку. Низкоуровневый – достаточно незаметный, а те двое, что посильнее, прикроют в случае чего. Если же все трое исчезнут… Амон пометит это дело маркером соответствующей важности. Удивительно, что даже находясь на грани, его природа гордой уникальности берёт своё. Только, к сожалению, эта гордость не распространяется на сосуд Повелителя Тайн – как комично.               Наверное, стоило бы снова погрузиться в сон, но сколько бы Амон не закрывал глаза, у него не выходило. Такой огромной усталости больше нет ни в теле, ни в душе, ни в сознании, из-за чего очень сложно отключиться. Всё-таки ему, как мифическому существу, не обязательно спать без веской на то причины. Тогда, может, прогуляться недолго?               Нехотя и больше от безысходности, Амон встаёт с кровати, чувствуя онемение в теле. Разминает суставы и мышцы, выходит из своей комнаты и идёт по коридорам мимо заполонивших дворец служек, боящихся и глаз на него поднять. Эго удовлетворённо урчит, из-за чего Амон не сразу вспоминает, что во все последние разы дворец был пуст. Неужели… проблема с речью Минжуя решилась и отец больше не боится, что люди не так всё поймут? Но… Нет. Не может такого быть.               Впрочем, его это не касается. Амон отмахивается от любых мыслей о Минжуе и идёт дальше, выходя за пределы дворца. Летнее солнце слепит – Амон поправляет монокль и, прищурившись, направляется к саду. Под тенью от ветвей деревьев ослепнуть будет сложнее, да и ему всегда нравилось то место. В детстве они с Адамом частенько играли здесь под присмотром Медичи и Уробороса.               Тропинка ветвится вдаль, ведёт мимо каменных скамеек, искусственных ручьёв, к фонтану. Большому, в который можно залезть и по пояс намокнуть – в детстве в нём можно было плавать. Не то чтобы можно было, конечно… Только когда отец не видел, потому что начал бы ругать, пусть и непонятно за что. Это человеческие дети могут заболеть или захлебнуться, но Амону-то чего бояться?               Уже подходя к фонтану, Амон даже задумывается, залезть ли, как в старые добрые, в воду или поостеречься того, что кто-то увидит, из-за чего он опозорится, но эта мысль быстро прогоняется чьим-то голосом. С обратной стороны кто-то стоит. Даже знакомый – кажется… Бетель? Слов не разобрать, но это точно он, только непонятно, что он здесь делает. На территории Древнего Бога Солнца. Что-то, связанное с планом по убийству Минжуя?               Сердце Амона тут же падает в бездну, поднимая панику, но холодный разум напоминает – Минжуй и сам хочет умереть. Иначе Амон вмешался бы в планы друга сразу же, как вернул сосуд Повелителя Тайн отцу, и расстроил бы всё, что сам же и запустил. Успокоившись, Амон собирается уже уйти, как слышит второй голос. Минжуя. По спине проносится волна ледяных мурашек – почему он говорит? Не только с Амоном? Получается, на всех потусторонних пути Двери, Ошибки и Шута распространяется доверие Минжуя?               Почему-то становится ужасно неприятно, из желудка будто желчь поднимается и разъедает глотку. Амон сжимает пальцы в кулаки, до последнего сопротивляясь, но всё-таки срывается с места, обходит фонтан и встречается взглядом с уже ожидавшим его янтарём. Бетель же удивляется, видя чёрное пятно на периферии зрения, из-за чего дружелюбная улыбка на его лице замирает. И сразу же падает в тартарары.               – Видимо, мне пора. Ещё раз спасибо за помощь и соглашение встретиться, господин Чжоу. Если когда-нибудь вам что-нибудь понадобится, можете рассчитывать на мою помощь, – вежливо кивнув головой и попрощавшись, Бетель открывает дверь в духовный мир и уходит. Амон выжидающе смотрит на Минжуя, впервые отмечая, каким мягким у него может быть взгляд – более живым, чем во все их предыдущие встречи. Яд снова принимается разъедать внутренности.               – Нет, я теперь со всеми говорю… С тех пор, как ты вернул меня из Чернобыля, я больше не боюсь. Это была очень важная для меня вылазка, спасибо, – голосом Минжуй улыбается и звучит довольно и счастливо, но лицо остаётся неизменным. Пожалуй, Амон уже привык читать эмоции только по глазам. – А господин Авраам попросил о встрече, чтобы поблагодарить за помощь с усвоением уникальности. Я решил помочь твоим друзьям перед тем, как уйти. Было бы неприятно, если бы обе уникальности так и продолжили препираться, потому что ждали бы меня, когда меня уже не было бы в этом мире…               – И когда же ты собираешься уйти? Мог бы ещё там, в Чернобыле, отдать приказ уникальностям и прыгнуть. Ты творишь абсолютно бессмысленные вещи. Ты не неженка, ты – сумасшедший. – Честно говоря, Амон в ярости. Весь этот цирк с непонятными целями и мотивами Минжуя выводит его из себя, разрывая на части. Он уже не понимает, что ему сделать, чтобы помочь другому, неужели так сложно просто сказать?!               – Разве это не то же самое, как ты общаешься с другими? Постоянно путаешь всех, не давая понять всю картину, и манипулируешь ими. Даже друзьями. Не тебе меня обвинять, – Минжуй смотрит твёрдо и уверенно, а Амон… теряется. – Что же касается твоего вопроса… Я уйду сразу же после того, как во мне пропадёт необходимость. Пока что я нужен твоему отцу, поэтому обязан терпеть то, что он со мной сделал. Если же уйду раньше, кому-то придётся занять моё место, а я не хочу, чтобы страдал кто-то ещё. Вот и всё.               – …ясно, – голос Амона хрипит и отдаёт отчаянием. Знать, что любимый человек жертвует собой ради других – отвратительно. Ему правда хочется плакать и всё равно на то, что это позорно – Минжуй и так всё знает, с какой стати от него скрываться? – Ты просто ужасный дурак. Ненавижу тебя.               – Я знаю. Прости, – Минжуй подходит ближе и кладёт ладонь на макушку Амона, поглаживая, словно успокаивая обиженного ребёнка. – Ты сделал для меня более, чем достаточно, правда. Я благодарен тебе за всё и надеюсь, что ты будешь снова счастлив, когда я уйду. Никто не будет понимать твои мысли. Ты будешь снова принадлежать самому себе и только себе.               Глаза Амона всё-таки начинают слезиться, а сердце в груди – громко и часто-часто биться. Всё тело вспыхивает, но огнём не болезненным, а будоражащим, воодушевляющим – Минжуй его похвалил! Он молодец! Он смог ему угодить! – и это чувство настолько приятное, разливающееся по венам и заполняющее каждую клеточку существа Амона, что безумно хочется большего.               Хочется утонуть в этих крупицах любви, хочется слиться с ними, спрятать их ото всех посторонних и оставить одному только себе. Каждая капля внимания Минжуя – самое настоящее сокровище для Амона.               – Но я не хочу… – Обвив пальцами чужое запястье, он опускает ладонь со своей головы чуть ниже и прислоняется к ней щекою. Ластится, гладится, наслаждаясь теплотой кожи, и чуть поворачивает голову, чтобы коснуться губами. Движения ощущаются правильно и естественно, словно только это и должно происходить между ними. – Не хочу принадлежать не тебе. Только тебе – ни изначальному Повелителю Тайн, ни отцу, ни самому себе. Никто этого не достоин больше тебя. Тебе. Тебе… Только тебе.               Дыхание сбивается, начинает вторить бешеному ритму сердца, Амон целует ладонь Минжуя мягко, нежно, но с каждым поцелуем всё энергичнее и усерднее – раз его не отталкивают, то можно? Можно же? Он так этого хочет, хочет быть любимым в ответ и так боится разочаровывать Минжуя. Можно ли? Точно можно? Пожалуйста, пусть ему разрешат, он умоляет, он готов упасть на колени и выполнить любой приказ, только пусть Минжуй полюбит его в ответ, пожалуйста!               – Щекотно, – от голоса веет смехом и улыбкой, из-за чего Амон вздрагивает, отстраняясь. Совсем немного, чтобы посмотреть в янтарные глаза и понять, насмехаются ли над его наглостью, или отрадно одобряют. Минжуй же делает полшага к нему, вплотную приближаясь, и обнимает обеими ладонями лицо Амона, притягивая к своему. – Можно. Люблю, – последнее слово произносит на выдохе, прямо у чужих губ, после чего касается их своими.               Сердце Амона замирает на мгновение. После чего срывается на такой неистовый ритм, что кровь в ушах начинает шуметь – он жадно вгрызается в так милостиво предложенное ему, прижимается к мягким губам, кусает их и слизывает кровь, руками окольцовывая, обнимая за талию, притягивая к себе ещё сильнее. Ревностная жадность, до этого сдерживаемая, разбивает все плотины и затапливает самоконтроль и выдержку. Язык настойчиво проникает в чужой рот, исследует, впивается насмерть и пробует, испивая досуха.               Минжуй так вкусен, так сладок, так превосходен, как ни одно блюдо на свете. Минжуй – его единственная услада, его цель и награда. Для Амона, так долго лгавшего самому себе, это открытие ощущается лавиной, накрывающей с головой и сносящей крышу – его рассудок мутнеет, теряется, расщепляется на каждом украденном вдохе, на каждом прерывистом и тихом мычании, на каждой капле чужой слюны, стекающей в собственное горло.               Ему так хорошо сейчас, что хочется срастись телами и на веки вечные слипнуться, став единым целым, чтобы делить чувства, эмоции и мысли. Быть одним существом. Полноценным и более не разбитым на тоскующие по друг другу части.               Минжуй от него не отстаёт, в ответ кусает, вонзаясь клычками в губы и язык, пуская кровь и выбивая лихорадочно одобрительное мычание из чужой глотки. Амону нравится, ужасно нравится, и он не стесняется просить о большем, наседая бушующими мыслями. Он думает так много и так обо всём, чтобы заполонить чужую голову, выбить из неё посторонних и стать единственным её жителем – собственнические нотки характера проскальзывают даже сейчас, когда он полностью и абсолютно клянётся в своей принадлежности Минжую. Минжую, который соглашается на всё и любую мольбу выполняет, опуская руки и пальцами обхватывая шею.               Боль Амона пьянит, скребётся по сознанию и льётся кровью из-под впившихся в кожу ногтей. Дурманит подобно сильнейшему наркотику, заставляет хотеть большего – хотеть столько, сколько он вообще способен вынести, чтобы лишь на чуть-чуть, хотя бы на сколечко ощутить то же, что и Минжуй терпит всё это время. Это же сделает Амона более любимым? Если они сольются в этом страждущем томлении и разделят его на двоих? Минжуй же останется с ним подольше, если ему составят компанию?               Амон готов умереть за это – лишь бы Минжуй жил, лишь бы дышал, лишь бы хорошо кушал каждый день, лишь бы мог улыбаться глазами и радоваться чему-то в этой жизни. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – пусть он останется. Пусть не уходит. Он умоляет!               Из глаз всё-таки проливается влага, обжигая щёки. Третий раз в жизни Амон плачет, и третий же раз – из-за боли за любимого им человека. Ради него и для него плакать не стыдно, а за него – привилегия. Ни одно другое существо с путей Двери, Шута и Ошибки не пойдёт на это, а Амон идёт. Он же молодец? Молодец? Правда?               Пальцы на шее сильнее давят, выбивая кислород из лёгких и пуская вспышки на обратной стороне век, заставляя нейроны в мозгу Амона взрываться сверхновыми и поглощать друг друга чёрными дырами. Всё его существо начинает пожирать самого себя, сжигаться топливом для любви и перестраиваться – для него, ради него, за него. Сознание от всего этого, переполняющего его, всё сильнее отдаляется и темнеет, покидая его, но не успевает окончательно померкнуть – хватка на шее слабнет, а взаимно истерзанные губы размыкаются.               Амон разочарованно стонет. Тянется обратно, но Минжуй не позволяет, удерживает, целует в висок и оглаживает скулы большими пальцами, утешая, давая перерыв.               – Тише, тише… – Шёпот убаюкивает, гипнотизирует. – Рано умирать. Пойдём к тебе, – несчастному мозгу требуется время, чтобы обработать услышанное, после чего Амон, как по команде, перемещает их в названное место и падает спиной на кровать, подталкиваемый Минжуем. Перед глазами всё ещё беснуются звёзды и сводят с ума, но поцелуи, которые сыпятся на всё его лицо, заземляют, исцеляют, возвращают в реальность.               В реальность, где Амон обнимает лежащего на нём Минжуя и получает столько любви, сколько не заслуживает вовсе. В реальность, где он, сказавший и сделавший так много гадостей, так долго препиравшийся и отказывавшийся от своей сути, чувствует себя счастливым и удовлетворённым всем, полноценным – и только благодаря чужому присутствию.               День за днём, год за годом, век за веком его жизнь была однообразна и бессмысленна, а он даже не понимал этого. Но больше Амон не хочет и не собирается ошибаться, он больше не будет вести себя, как последний глупец, верящий в удовольствие от жизни на вершине, теперь он стои́т на коленях перед тем, кто действительно этого заслуживает. Перед самым лучшим человеком на свете, которого так любит, что на всё готов.               – Неужели прям настолько? – Голос Минжуя сладко льётся и упоительно проникает прямо в мозг. Амон отвечает без задержки – шепчет вечные клятвы, нежно сцеловываемые с его губ и потому прерывистые, но искренние. – Такой хороший мальчик. Чего бы ты хотел в качестве награды? Покажи мне, не стесняйся, – и Амон, замерев на мгновение в дурмане чувств от похвалы, срывается на бесчисленные оглушительные идеи, пугающие и его самого его дерзостью.               Пальцы Минжуя ведут вниз, избавляют Амона от ткани – медленно, томительно, подушечками скользя по оголяющейся коже. Нервные окончания вспыхивают невыносимым пламенем, заставляя вздрагивать и ртом хватать воздух, всему телу становится ужасно жарко. Пальцы Амона на талии Минжуя подрагивают, желая сорваться, но терпят, терпят, сдерживают все порывы – без разрешения не могут себе позволить.               А Минжуй разрешает. Едва договаривает – Амон переворачивает их местами и, склонившись, припадает жадными губами к шее, кусает, зализывает, оставляет засосы и синеющие отметины. Минжуй, тяжело дыша, тянет за ткань своего плаща, оголяя больше кожи. Раздевает и себя, и Амона, чересчур увлечённого и не способного сейчас думать ни о чём другом кроме того, насколько же сильно он любит.               Одежда местами трещит, скрепит, рвётся, но ни одному из них и дела до этого нет. Поцелуи и укусы сыпятся всё ниже, помечая каждую клеточку чужого тела, изрисовывая узорами желания. На каждое прикосновение Минжуй отзывается ярко, громко, прерывисто, не стесняясь показывать, что всё хорошо, что можно смелее, что он не настолько хрупкий – и Амон смелеет, с чужого позволения делая всё, что только рождается в его воспалённом мозгу.               Вылизывая самые чувствительные места, вжимаясь пальцами в бёдра, оставляя на них синяки и отметины. Разрывая плоть, проникая без подготовки и съедая с губами немой крик. Минжуй закрывает глаза, откидывается назад головой и руками обвивает чужую шею, оставляя кровящиеся полосы на спине, раздирая долго и упорно – до самых костей. Изматывая и изматываясь, обнимая с нежностью и отчаянием, терзая физически и залечивая духовно – привязывая к себе намертво.               Привязывая к себе так, чтобы у Амона никогда и мысли не могло возникнуть о том, что он принадлежит кому-то другому. Только ему, только Минжую – и никому больше. Минжуй – его центр мира, смысл жизни, господин его судьбы и хозяин желаний. Каждая его просьба – закон, каждое его желание – первостепенно, каждое его слово – фундаментально и неоспоримо.               – А теперь спи, – произносит хриплый и гулкий голос, когда в окно начинают пробиваться лучи закатного солнца. Обнимая Минжуя и прижимаясь к нему плотно-плотно, Амон послушно закрывает глаза, полностью всем довольный.               Кровь на их телах засыхает и превращается в шелушащуюся корочку. Раны затягиваются сами собой, выталкивая всю грязь и не принадлежащие плоти жидкости. Минжуй долго и пристально смотрит на сопящего Амона в своих руках, после чего распадается на полупрозрачных червей и аккуратно выбирается из кровати. Снова обретает человеческий облик, укутанный плотным чёрным плащом, и выходит из комнаты.               К счастью, Амон так и не заметил действия своего аватара, которого Минжуй позаимствовал ради посещения божественного царства Вечной Ночи и разговора с Аманисес.               …Кажется, целую бесконечность спустя Амон вздрагивает, резко открывая глаза. Один. В своей постели. С чётким осознанием того, что спал так долго, что всё тело ощущается камнем. Движения даются слишком с трудом, но он поднимается, садясь на кровать, и хмурится из-за разрывающего его изнутри гула. Что бы ни происходило и ни являлось причиной этого чувства, Амон тревожно подрывается, одеваясь и выбегая в коридор.               Служки привычно снуют по всему дворцу, опуская глаза и не смея глядеть на бегущего мимо них ангела. Амон заглядывает в комнату Минжуя, в гостиную, в личный кабинет отца, но никого так и не находит. Сердце стучит всё быстрее, находясь на грани паники, он совершенно не понимает, что происходит и что ему делать, да ещё и эта пустота в доме, где нет никого, кто мог бы что-то знать – явно что-то не так.               Амон выбегает во двор, короткими перемещениями проверяя всю территорию. Гул внутри немного усиливается, становясь достаточно сильным, чтобы почувствовать примерное направление, и он уже собирается последовать внутреннему чутью, как на его плечо опускается чья-то ладонь. Умиротворение проникает под кожу знакомым чувством, подсказывая, что нападать не стоит. Свои.               – Где Минжуй? – Хмурясь и не скрывая негодования и волнения во взгляде, Амон оборачивается к брату, выглядящему обычно и ничем не встревоженным.               – Папа запретил тебе и мне выходить из дома сегодня. Всё будет хорошо, они скоро закончат и вернутся, – Адам успокаивающе улыбается, делясь уверенностью с Амоном, и тот выдыхает, и правда понимая, что сорвался ни с того ни с сего. Но резко вздрагивает – гул резонансом проходится по каждой клеточке в теле, выталкивая психическое внушение. Амон скалится, злостно скидывает руку брата со своего плеча и прыгает через пространство – туда, куда его зовут.               С Минжуем что-то не так, Минжую плохо, Минжую нужна помощь. Какое ещё «всё будет хорошо»? Он не настолько идиот, чтобы поверить!               Далёкое, опустошённое временем поле встречает Амона громом, вспышками, огнём и хаосом, разразившимся вдали. Но прямо рядышком с ним – знакомый силуэт в чёрном капюшоне, стоящий к нему спиной. Тревога в сердце чуть снижается – с Минжуем всё-таки всё хорошо, он успел вовремя – и Амон уже поднимает ногу, чтобы сделать недостающие несколько шагов и приблизиться, как слышит тихий, безапелляционный голос:               – Не приближайся, – Амон замирает. Не смеет двигаться, получив чёткий и ясный запрет, пусть и не зная, почему. Ситуация вдали продолжает накаляться, и Амон наконец различает фигуры ангелов, окруживших Древнего Бога Солнца. Все шестеро сражаются против одного. Амон окончательно перестаёт понимать происходящее. – Это то, ради чего твоему отцу нужен был Повелитель Тайн. В нужный момент разрушить волю Всемогущего и Всезнающего Бога, начавшего в нём возрождаться. Я жду подходящего момента, пока остальные сдерживают его.               Больше Минжуй ничего не объясняет, оставаясь неподвижно стоять и наблюдать за сражением. Амону становится чуть спокойнее, но гул в его груди усиливается, и он не понимает причины – с Минжуем же всё хорошо, вот он, рядом, так что не так? Ответ находится сам, когда Амон замечает полупрозрачного червя выпавшего из рукава чужого плаща. Потом ещё одного. И другого.               Пространство вокруг Минжуя медленно и незаметно начинает искажаться, ткань плаща – вздыматься, расслаиваться и разрастаться щупальцами, покрытыми мистическими символами – вся атмосфера вокруг наполняется привкусом непостижимых таинств и странностей. Минжуй… очевидно теряет контроль по мере того, как запечатывающее влияние на него Древнего Бога Солнца слабеет.               – Когда…? Когда будет этот момент? – Голос дрожит, выдавая страх. Чем сильнее воля Всемогущего и Всезнающего Бога возрождается в его отце, тем ближе Минжуй к грани, перейдя которую не вернётся. Амон не может не волноваться.               Минжуй молчит, ничего не отвечая. Гул в сердце Амона растёт, становясь сильнее и уже почти причиняя боль, но до сих пор так этого не делая. Словно что-то останавливает её от того, что наброситься с клыками на Амона – не нужно много думать, чтобы понять, в чём дело. Минжуй старается держать слово и ограничивает своё влияние, как может. Должно быть, это очень сложно. Может быть, даже болезненно. Амон прикусывает губу до крови.               Количество скрючивающихся и умирающих червей под ногами Минжуя всё растёт, шупальцевидные отростки принимаются безумно хлестать пространство вокруг, но ни разу так и не задевая Амона. Тёмный силуэт становится едва различим, покрываясь туманным маревом.               – Когда?! – Амон не выдерживает и кричит, что есть сил, стараясь достучаться до упрямого и будто не страшащегося умереть Минжуя. Хотя, почему «будто»? Он же… Минжуй же собирался уйти сразу после того, как в нём отпадёт необходимость. – Нет… Пожалуйста… Хотя бы ещё пару дней… Побудь со мной, не уходи так скоро, хоть разорви всего меня от боли, только останься… Прошу!               Размытая фигура перед ним усмехается, плечи вздрагивают, после чего раздаётся звонкий и громкий смех – мучительный, жгучий, разрывающий сердце Амона на части. Затем слышится тихий, болезненный голос.               – Как будто это от меня зависит… Либо я умру с ним, либо вместо него. Смешно, не правда ли? С самого начала страдать и знать, что страдаешь ради того, чтобы пожертвовать собой. Ради кого? Незнакомца, проевшего мне весь мозг? Разрушившего моё сознание? Сделавшего из меня не пойми что ради своих целей?! – Минжуй снова срывается на смех, оборачиваясь и показывая Амону своё искажённое и покрытое волдырями и рытвинами лицо, растянувшееся в безумной улыбке, рвущей кожу на щеках. – Но и Всемогущему и Всезнающему Богу нельзя позволить снизойти в этот мир. Я не могу позволить Ему снова разрушить мой дом, просто не могу… Ха! Ахаха!               Смех Минжуя больше напоминает истерику, истошный крик о помощи и рыдание, полное отчаяния – всё в одном. Амону становится так отвратительно и невыносимо больно, что хочется разорвать всё и всех, кто приложил руку к судьбе Минжуя. Почему именно он? Почему именно Минжуй обязан так страдать за всех? И почему продолжает помогать всем в ущерб себе? Амон не понимает и не хочет понимать, он хочет, чтобы его любимый человек был эгоистом, живущим ради себя и не позволяющим кому-то вредить себе!               Так Минжуй был бы счастлив. Почему он так сильно не хочет быть счастлив? Сердце так ужасно болит…               – Амон, – едва смех успокаивается, Минжуй снова подаёт голос, но уже устало и безразлично, абсолютно хладнокровно. – Ты же отомстишь за меня, да? Ты же мой ангел, верно? Ты и твои друзья сделаете это для меня, правда? Прошу… – Улыбка тянется шире, рассекая лицо обручами, открывая червящиеся раны, тут же начинающие гнить и расслаиваться кусками осквернённой плоти. Различить лица Минжуя уже не представляется возможным – оно полностью превращается в истерзанные и кровоточащие сгустки мяса, выворачиваемого изнутри.               И, честно говоря, этот вид вызывает отвращение даже у повидавшего многое Амона.               С горестной усмешкой отвернувшись, Минжуй возвращает своё внимание на Древнего Бога Солнца. Баланс между ним и чужаком в его теле держится с трудом, обе стороны сопротивляются и давят, но влияние Всемогущего и Всезнающего Бога медленно растёт, переваливая за порог. Когда это случается, последняя печать спадает с Минжуя.               Силы, до этого бывшие заблокированными, изливаются из духовного тела и волной отбрасывают Амона, расчищают пространство и через прорезающийся туман вытаскивают подконтрольную Минжую сефиру. У него всего пара секунд перед тем, как изначальный Повелитель Тайн начнёт своё пробуждение – не медля ни мгновения, он использует сразу всё, чтобы ударить по показавшемуся врагу.               Воля Всемогущего и Всезнающего Бога трещит. Искажается. Покидает чужое тело. Полностью испаряясь, опасность отступает, подавленная чистой, колоссальной мощью.               Минжуй же, уже не выглядя, как человек, держится из последних сил, сдерживая изначального Повелителя Тайн. По правде, это не так уж сложно после всей той практики долгого и болезненного прослушивания мыслей миллионов существ, но «легче» не означает «менее болезненно». По плану – Древний Бог Солнца должен успеть прийти в себя и прикончить Минжуя до его поражения Великому Древнему.               И всё бы случилось именно так, если бы не одно «но».               На слабеющего Минжуя, смотрящего на Древнего Бога Солнца пристальным и кровавым взглядом, полным ненависти, опускается тьма. Гигантская коса появляется из ниоткуда и врезается ровно вдоль всего сгустка сходящих с ума полупрозрачных червей, усыпляя волю изначального Повелителя Тайн и даря драгоценные мгновения Минжую. Их оказывается достаточно, чтобы в последний раз вмешаться в авторитеты сефиры и выкрасть из умирающего тела собственную душу, погрузившись в беспробудный сон внутри одного из огромного множества коконов.        

***

      Тинген, июль 1349 года 5 эпохи.               Застрелившийся по таинственным причинам Клейн Моретти поднимает голову, ощущая, как она разрывается ужасной болью. Он даже не морщится. По сравнению с тем, к чему Минжуй привык, это – лёгкая прогулка.               Сразу принявшись копаться в остаточных воспоминаниях своего нового тела, он с огромным удовольствием понимает, что никакого Древнего Бога Солнца и в помине в нынешнем времени нет. Значит, Амон, Бетель и Антигон всё-таки справились – Минжуй не зря приложил силы, чтобы сдружиться с каждым из них.               Мягкая, ужасно нелепая улыбка слегка касается его губ, и только алая луна является тому свидетелем.