Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Кухня, которая утром казалась самым уютным местом на земле, теперь ощущалась тесной и душной. Запах рыбы в сметане, ещё недавно манивший своим ароматом, теперь стоял в горле тяжёлым комом. Ужин проходил в неестественной, тягучей тишине, которую нарушал только стук вилок о тарелки и мерное тиканье часов. Калеб сидел идеально ровно. Его маска благовоспитанного гостя вернулась на место, но теперь она была слишком застывшей, почти восковой. Он методично разрезал рыбу на мелкие кусочки, отправлял их в рот и медленно жевал, глядя исключительно в свою тарелку. Его мозг работал на пределе возможностей, лихорадочно прокручивая варианты: «Вызвать такси? Сюда никто не поедет в такое время. Попросить Артура подбросить до станции? Старик решит, что я сошёл с ума. Остаётся только машина Бена». Идея провести два часа в замкнутом пространстве автомобиля после того, что случилось в тоннелях, казалась Калебу изощрённой пыткой. Бенджамин, напротив, даже не пытался изображать аппетит. Он сидел, ссутулившись, и бесцельно гонял горошину по тарелке. Его взгляд, полный боли и немого вопроса, то и дело метался к Калебу, замирая на его плотно сжатых губах или глазах, в которых отражался свет лампы. Бен ждал хотя бы мимолётного взгляда, хотя бы знака, что мир не рухнул окончательно, но Калеб был глух и слеп к его присутствию. Артур, до этого момента с аппетитом уплетавший ужин, отложил вилку и внимательно посмотрел сначала на внука, потом на его друга. Его кустистые брови сошлись на переносице. — Ну и чего вы оба сидите, как на поминках? — голос деда прозвучал неожиданно громко. — В тоннелях что ли привидение встретили? С утра соловьями заливались, а теперь рта не раскроете. Бенни, ты чего кислый такой? Обидел парня, что ли? Бен вздрогнул и резко поднял голову, едва не опрокинув стакан с водой. — А? Нет, дед... всё нормально. Просто... — он запнулся, ища спасительную ложь. — Просто в тоннелях пыльно было, голова разболелась. И дорога впереди... не выспался, наверное. — Да, мистер Белмонт, — быстро подхватил Калеб, впервые за ужин подав голос. Тон был безупречно вежливым, но сухим. — Слишком много впечатлений за один день. Видимо, сказывается морской воздух — с непривычки он немного... одурманивает. Артур хмыкнул, переводя взгляд с одного на другого. Он прожил достаточно долго, чтобы отличить усталость от тяжёлого, липкого напряжения, которое можно было резать ножом. Он видел, как Бен прячет глаза, и как Калеб неестественно застывает, когда внук делает движение в его сторону. — Одурманивает, говоришь... — Артур ещё пару секунд буравил их взглядом, а потом махнул рукой. — Ладно. Дело молодое. Переругались из-за какой-нибудь девчонки или чепухи научной — сами разберётесь. Только в машине не вздумайте выяснять отношения, дорога скользкая после заката. Когда ужин был закончен, Артур проводил их к внедорожнику Бена. Вечерний туман уже начал наползать с залива, окутывая верфь серой вуалью. Старик подошёл к пассажирской двери, когда Калеб уже собирался сесть. — Ну, Келли, — Артур крепко пожал руку парню, заглядывая ему в глаза. — Смотри мне, консультант. Я чертежи со стола убирать не буду. Жду тебя в следующую субботу. У нас там по северному причалу вопросы остались, надо решить, как его спасать будем. Не забудь. Калеб замер. Внутренний расчёт столкнулся с обещанием, которое он дал утром. Отказать сейчас значило разрушить всё доверие Артура. — Я... я помню, мистер Белмонт, — ответил Калеб, и на мгновение его голос стал чуть тише. — Обязательно приеду. До встречи. Бен, стоя у водительской двери, коротко обнял деда. — Пока, дед. Позвоню, как доедем. — Давай, Чумазик. Гони аккуратно, — Артур хлопнул его по плечу и отошёл на шаг, наблюдая, как парни садятся в салон. Двери захлопнулись с тяжёлым, глухим звуком, отрезая их от внешнего мира. Бен завёл двигатель, и салон наполнился мягким гулом и тусклым светом приборной панели. Калеб тут же отвернулся к окну, до предела вжавшись в пассажирское сиденье и прислонившись лбом к холодному стеклу — он пытался обозначить максимальную дистанцию в этом тесном салоне. Бенджамин сжал руль так сильно, что побелели костяшки. Он включил фары, которые разрезали темноту двумя длинными лучами, и медленно тронулся с места. Впереди их ждали два часа абсолютной, ледяной тишины, в которой каждый вдох казался слишком громким. Машина выехала за ворота верфи, оставляя позади Артура, который всё ещё стоял на крыльце, задумчиво глядя вслед удаляющимся габаритным огням.

_______________________

Машина плавно шла по шоссе, разрезая густой туман, который клочьями стелился над асфальтом. В салоне было тепло, но Калеб чувствовал ледяной холод, идущий от окна. Гул мотора и шорох шин только подчёркивали давящее молчание. Бенджамин несколько раз открывал рот, но слова застревали в горле. Его руки на руле заметно подрагивали. Наконец, когда они миновали развилку и выехали на прямую дорогу, он не выдержал. — Кел... — его голос был едва слышным, надтреснутым. — Пожалуйста. Не молчи так. Я... я не должен был этого делать там, в тоннелях. Я просто... я не сообразил. Мне показалось, что всё, что было в эти дни... это не просто так. Калеб даже не шелохнулся. Его взгляд был прикован к пролетающим мимо тёмным силуэтам деревьев. Внутри него в это время шла напряжённая работа «процессора». Эмоции Бена, его извинения — всё это было для Калеба лишним шумом, помехами на радиочастоте. «Объект стал неуправляем», — холодная мысль зафиксировалась в сознании. Ведь изначально всё было так просто. Бен был «ключом» к Артуру. Артур — «замком» к верфи. Калеб уже провернул основную часть работы: он заставил старика сомневаться в собственных силах и верить в «спасение через перемены». Осталось всего несколько визитов, чтобы подсунуть нужные документы под соусом «укрепления береговой линии» или «регистрации марины». Но поцелуй всё испортил. Теперь Бен — не просто проводник, он — фактор риска. Если сейчас оттолкнуть его слишком грубо, Артур это почувствует. Старик доверяет Калебу только потому, что тот — «толковый друг внука». Исчезнет дружба — исчезнет доступ к чертежам. — Калеб, ну скажи хоть что-нибудь, — в голосе Бена послышались слёзы. — Можешь злиться, можешь ударить меня, только не делай вид, что меня нет. Калеб медленно повернул голову. Свет пролетающих мимо фонарей на мгновение выхватил его лицо — бледное, с непроницаемым выражением глаз. — Я не злюсь, Бен, — произнёс он ровным, лишённым красок голосом. — Я просто пытаюсь понять, как нам взаимодействовать дальше. Ты нарушил границы. Это было... нерационально. — Нерационально? — Бен горько усмехнулся, сжимая руль. — Ты говоришь об этом как о какой-то ошибке в расчётах. А я говорю о том, что я чувствую! — Именно это и пугает, — отрезал Калеб, снова отворачиваясь к окну. — Твои чувства мешают делу. Я... — он осёкся, вовремя заменяя «проект» на личное, — ...твой дед рассчитывает на меня. Я обещал ему приехать. И я приеду. Но если ты не сможешь держать себя в руках, это станет проблемой для всех. Бен замолчал, поражённый этим холодным тоном. Он ожидал чего угодно — крика, возмущения, даже лекции о морали, но не этого ледяного анализа. Калеб тем временем продолжал рассуждать про себя. «Бросить его сейчас? Слишком рано. У Артура ещё нет полной лояльности ко мне. Нужно дотерпеть до подписания. Но продолжать играть в "друзей" после этого... это может спровоцировать Бена на ещё более непредсказуемые поступки». Ему жизненно необходимо было посоветоваться с отцом. Отец всегда учил его: «Если актив начинает приносить больше убытков, чем прибыли — избавляйся от него. Но делай это так, чтобы он не взорвался у тебя в руках». — Послушай, — Калеб заговорил снова, всё так же не глядя на Бена. — Давай договоримся. Мы закроем эту тему. Сделаем вид, что в тоннелях ничего не произошло. Ты будешь вести себя как обычно, и я тоже. Мне нужно закончить то, что мы начали обсуждать на верфи. Это важно для твоего деда, ты сам это знаешь. — Для деда... — эхом отозвался Бен. Он почувствовал, как надежда, едва теплившаяся в груди, сменяется тупой болью. Калеб предлагал ему сделку. Притворство в обмен на присутствие. — Значит, ты приедешь только ради верфи? Калеб промолчал. Это молчание было красноречивее любого «да». Слова Калеба о «сделке» повисли в воздухе, как ядовитый дым. Бен чувствовал, что задыхается в этом тесном салоне. Каждый метр дороги, отдаляющий их от верфи, казалось, вбивал ещё один гвоздь в крышку их прежних отношений. Внезапно Бен резко выкрутил руль вправо. Шины взвизгнули по гравию обочины, машину качнуло, и она замерла, окутанная облаком поднятой пыли. — Что ты делаешь? — Калеб нахмурился, его голос оставался сухим, но в глазах на мгновение мелькнула вспышка раздражения. Бен заглушил мотор. Тишина, обрушившаяся на них после гула двигателя, была оглушительной. Он развернулся к Калебу всем корпусом, вцепившись пальцами в край сиденья. Его лицо, освещённое лишь тусклым светом приборной панели, выглядело осунувшимся. — «Закроем тему»? «Сделаем вид»? — Бен почти прошептал это, качая головой. — Калеб, ты же сам понимаешь, что это невозможно. Ты сейчас сидишь здесь, весь такой холодный и правильный, и говоришь про «рациональность». Но я же видел тебя там, на лодке. Я видел тебя на кухне с моим дедом. Ты был... живой. Счастливый. Калеб сжал зубы так, что на челюсти проступили желваки. Ему хотелось заткнуть Бена, нажать на кнопку «выкл», потому что каждое слово попадало в цель. — А сейчас ты просто испугался, — продолжал Бен, подаваясь вперёд. — Ты испугался, что кто-то подошёл слишком близко. Что я не просто «друг по школе», а кто-то, кто видит тебя. Тебе проще всё сломать, выставить мне условия и прикрыться делами верфи, чем признать, что тебе тоже было хорошо в эти выходные. Тебе проще обидеть меня, чем рискнуть и открыться. — Хватит, Бен, — Калеб оттолкнул дверь и вышел наружу. Холодный ночной воздух тут же ударил в лицо. Калеб отошёл на несколько метров от машины, вглядываясь в серую пелену тумана. Его трясло — не от холода, а от ярости на самого себя. Бен был чертовски прав, и это бесило больше всего. Но правда Бена была лишь верхушкой айсберга. Бенджамин вышел следом, не закрывая дверь. Свет из салона длинным прямоугольником падал на мокрый асфальт. — Езжай домой, — бросил Калеб через плечо, не оборачиваясь. — Я доберусь сам. Тут до города рукой подать, вызову кого-нибудь. — В час ночи на трассе? Не говори глупостей! — Бен подошёл ближе. — Калеб, посмотри на меня. Калеб медленно обернулся. В его взгляде сейчас смешалось всё: остатки страха, расчёт и то самое колючее чувство вины, которое он так ненавидел. Он смотрел на Бена — искреннего, доброго, готового сейчас простить ему всё за одну лишь тёплую фразу. И именно это делало Бена опасным. «Он влюбился в придуманный образ», — билась мысль в голове Калеба. — «Он любит парня, который чинит моторы и сопереживает старикам. Но этого парня нет. Есть только я — тот, кто прямо сейчас вычисляет, как эффективнее отобрать у его семьи это сокровище». Чувство вины, о котором Алистер предупреждал как о смертельной бреши в броне, начало разрастаться в груди Калеба, как опухоль. Ему было жаль Бена. Жалость — самая унизительная и бесполезная эмоция в его мире. — Ты не понимаешь, Бен, — Калеб сделал шаг навстречу, и в его голосе впервые за вечер проскользнула живая нота, горькая и резкая. — Ты ищешь во мне то, чего там никогда не было. Ты думаешь, я «закрываюсь»? Нет. Я просто показываю тебе, кто я есть на самом деле. Холодный, расчётливый и не нуждающийся в твоих чувствах. Тебе не повезло, понимаешь? Ты выбрал не того человека для своих драм. Бен замер, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Ты врёшь. Ты сейчас специально это говоришь, чтобы я отстал. Чтобы тебе было легче. — Мне не легче! — вдруг выкрикнул Калеб, и этот крик был подобен трещине в идеальном зеркале. — Мне просто нужно, чтобы ты сел в машину и довёз нас до города. Мне нужно закончить это дело с мистером Белмонтом. И мне меньше всего нужно чувствовать себя виноватым в том, что ты вообразил себе какую-то сказку! Калеб тяжело дышал, глядя на Бена. На мгновение между ними повисла такая густая тишина, что было слышно, как капает конденсат с веток деревьев. Калеб видел, как по лицу Бена скатилась слеза, и почувствовал, как его «броня» даёт очередную трещину. — Садись в машину, — уже тише сказал Калеб, опуская плечи. — Пожалуйста. Давай просто доедем. Больше никаких разговоров. Бен долго смотрел на него, пытаясь разглядеть за этой жестокостью хоть каплю того Калеба, с которым он засыпал вчера под одним одеялом. Но Калеб выстроил стену обратно — кирпич за кирпичом, быстро и профессионально. — Хорошо, — Бен кивнул, его голос звучал безжизненно. — Я довезу тебя. Но не ради твоих «дел». А потому что я не такой, как ты. Я не оставлю человека ночью на дороге. Они вернулись в машину. Бен завёл двигатель, и они снова тронулись в путь. Теперь в салоне пахло не только туманом, но и разбитыми надеждами. Калеб снова прижался лбом к стеклу, закрыв глаза. Ему нужно было добраться до отца. Ему нужно было, чтобы Алистер подтвердил: всё, что он делает — правильно. Что чувства — это мусор. Что верфь стоит этой выжженной земли, которую он оставляет после себя в душе Бена.

_______________________

Оставшийся час пути прошёл в вакууме. Бенджамин больше не предпринимал попыток заговорить, его внимание было сосредоточено на серой ленте шоссе, а Калеб, закрыв глаза, слушал гул собственного пульса в висках. Машина мягко затормозила за углом дома Вайсов — Калеб сам попросил остановиться там, не желая, чтобы Бен видел его окна. Несколько секунд они просто сидели в темноте. Бен сжал руль так, что костяшки пальцев побелели; он явно хотел что-то сказать, возможно, последнюю просьбу или извинение, но Калеб не дал ему этой возможности. Он просто щёлкнул замком двери и вышел в сырую ночную прохладу. — Спокойной ночи, Бенджамин, — бросил он через плечо. Голос прозвучал как лязг затвора — сухо, официально и бесконечно далеко. Использование полного имени вместо привычного «Бен» или «Бенни» прочертило между ними границу, которую невозможно было перешагнуть. Не оглядываясь, Калеб пошёл к парадному входу, слыша за спиной, как машина медленно трогается с места. В доме было тихо, но в кабинете Алистера всё ещё горел свет, пробиваясь тонкой полоской под дверью. Калеб вошёл в холл, бросил ключи на столик и замер перед зеркалом. Его лицо выглядело чужим — бледным, с тёмными кругами под глазами и каким-то вымученным, пустым выражением. Дверь кабинета открылась. Алистер Вайс вышел в коридор, застёгивая пуговицу на жилете. Он выглядел как всегда безупречно, несмотря на поздний час. — Ты поздно, Калеб, — Алистер внимательно оглядел сына сверху вниз. Его взгляд, острый как скальпель, сразу зафиксировал неестественную позу и опущенные плечи. — Как прошли выходные? Судя по твоему виду, старик Белмонт оказался крепче, чем мы рассчитывали? Нас раскрыли? Калеб прошёл в гостиную и тяжело опустился в кресло, даже не сняв куртку. — Не совсем, — он потёр переносицу, подбирая слова. — Всё прошло... неплохо. Белмонт готов слушать. Он пригласил меня на следующие выходные обсуждать чертежи. План работает. — Тогда в чём дело? — Алистер налил два стакана воды и один протянул сыну. — Ты выглядишь так, будто только что похоронил свой лучший актив. Калеб помолчал, глядя на прозрачную жидкость. Ему было неловко признаваться в собственной неосмотрительности перед отцом, который всегда ставил холодный расчёт превыше всего. — Кажется, я перестарался с образом, — наконец произнёс он, не глядя на Алистера. — Я был слишком... убедителен в роли «лучшего друга». Бенджамин воспринял это как нечто большее. Алистер замер со стаканом в руке. Его брови медленно поползли вверх, а затем на лице отразилось искреннее изумление, которое тут же сменилось короткой, сухой усмешкой. — Что ты имеешь в виду? — переспросил он. — Он влюбился в меня, — Калеб выговорил это с явным отвращением, словно сообщал о неприятной болезни. — На верфи... он меня поцеловал. И теперь вся эта конструкция под угрозой. Его эмоции делают его непредсказуемым. Алистер не выдержал и негромко рассмеялся, качая головой. — Надо же... Какой пассаж. Не думал я, что этот мальчишка настолько наивен. Влюбиться в своего палача — это почти поэтично. Но, Калеб, я не ожидал, что именно это выбьет тебя из колеи. Мы готовились к юридическим войнам и упрямству старика, а столкнулись с юношеской романтикой. Калеб резко поднял голову. — Это не смешно, папа. Это фактор риска. Если я сейчас его оттолкну, он может настроить деда против меня. Если приму — я погрязну в этой лжи ещё глубже, и риск срыва увеличится. Я думал о том, чтобы бросить его сейчас, раз старик Артур уже на крючке. Но не рано ли? Алистер подошёл к окну, заложив одну руку за спину. Его голос стал деловым и жёстким. — Рано. Артур доверяет тебе только через призму внука. Если ты исчезнешь сейчас, он закроется. Но тебе и не нужно отвечать взаимностью, Калеб. Достаточно использовать это. Он повернулся к сыну. — Не нужно быть жестоким, это вызовет протест. Будь... неопределённым. Скажи ему дежурные фразы: «Мне нужно время», «Я пока не готов к таким чувствам», «Я ценю наше общение и не хочу его терять». Дай ему надежду, но держи на дистанции. Пусть он старается заслужить твоё расположение ещё усерднее. Это сделает его ещё более управляемым. Калеб нахмурился. — Это утомительно. — Именно поэтому мы воспользуемся случаем, — Алистер слегка улыбнулся. — Ты помнишь про Мартинов? Пришло время для твоего дебюта в амплуа несчастного сироты. У меня есть связи: завтра врач выпишет тебе больничный на неделю. «Тяжёлый грипп», полная изоляция. Калеб вопросительно посмотрел на отца. — Эта неделя — твой тайм-аут, — пояснил Алистер. — Ты переедешь к Мартинам, начнёшь входить в роль там. А Бену мы дадим время «остыть». Пусть помучается в неизвестности, поварится в собственном чувстве вины за то, что напугал тебя своим порывом. Через неделю ты явишься к нему — бледный, «выздоравливающий» и готовый простить его, но на своих условиях. Ты скажешь те самые слова: общение продолжаем, но романтику пока откладываем. Он будет так счастлив, что ты не бросил его окончательно, что подпишет что угодно. Калеб медленно кивнул. План отца был безупречен в своей циничности. Он снимал необходимость немедленного объяснения и давал пространство для манёвра. — Хорошо, — Калеб поднялся, чувствуя, как пустота внутри заполняется привычным холодом. — Значит, завтра я «заболеваю». — Именно, — Алистер одобрительно похлопал его по плечу. — Иди отдыхай, Калеб. И запомни: чувства других — это всего лишь рычаги. Никогда не позволяй им стать твоими кандалами.

_______________________

Калеб запер дверь комнаты на замок — щелчок, который в тишине дома Вайсов всегда звучал как сигнал к окончанию смены. Он с силой потёр лицо ладонями и, не включая основной свет, сел за стол. Комнату залило холодное, синеватое сияние монитора. Он не стал открывать чертежи верфи или списки активов. Вместо этого он привычным движением запустил монтажную программу и надел массивные наушники, которые плотно прилегали к ушам, создавая вакуум. Один клик — и тишину в его голове разорвала грязная, перегруженная музыка. Ревущие гитарные риффы, искажённый вокал и плотный, как удары молота, ритм. Алистер всегда презирал подобный шум, называя его «хаосом для тех, кто не умеет мыслить», но для Калеба в этом хаосе была идеальная логика. Громкость была такой, что звук физически вибрировал в черепной коробке, выжигая любые посторонние голоса. На экране замелькали кадры. Он методично, с хирургической точностью нарезал отрывки из старых нуарных фильмов и клипов, которые собирал годами. Кадр — вспышка — затемнение. Стык. Ритм. Склейка. Ему было строго запрещено чувствовать. Слабость — это не только любовь, это ещё и жалость. Алистер вытравливал из него эти «атавизмы» годами, заменяя их алгоритмами. Но сейчас, в четыре часа утра, под прикрытием агрессивных басов, Калеб позволял себе просто быть. Не актёром, не сыном гениального мошенника, не «толковым мальчиком Келли». Перед глазами снова и снова всплывало лицо Бена в свете приборной панели. Мокрое от слёз, беззащитное. Бен влюбился в человека, которого не существует. Он подарил своё самое сокровенное чувство пустоте, облачённой в вежливую маску. Калеб резко нажал на пробел, останавливая видео. На экране замер кадр: одинокий силуэт на фоне бушующего моря. Он знал, что последует дальше. «Дать шанс», «попросить время», «вернуться к дружбе» — это были не слова примирения. Это была анестезия перед ампутацией. Калеб собирался вернуться в жизнь Бена только для того, чтобы нанести последний удар, когда верфь юридически перестанет принадлежать Белмонтам. Он собирался методично, по пунктам плана, уничтожить всё, что этот парень ценил, включая его первую любовь. В наушниках гремел очередной трек, и Калеб чувствовал, как музыка заполняет пустоту внутри, не давая оформиться той самой мысли, которая жгла сильнее всего: Бену будет не просто больно. Он может сломаться. Калеб снова нажал кнопку воспроизведения. Его пальцы на клавиатуре летали быстро и уверенно, склеивая кадры в единый, мрачный поток. Он не думал. Он не сочувствовал. Он просто монтировал свою жизнь, вырезая из неё всё лишнее, оставляя только холодную, эффективную картинку. Под этот шум, бьющий по ушам, было гораздо легче убеждать себя, что он делает всё правильно. Ведь на войне чувства — это действительно лишь смертельная брешь в броне. А Калеб Вайс никогда не позволял себе проигрывать.