Не трогай меня (без тебя холодно) / Убери руки! (Пожалуйста, держи меня)

Субботнее утро на верфи встретило Калеба непривычной тишиной: Бена рядом не было. Накануне родители буквально заперли младшего Белмонта дома, категорически запретив ему уезжать. Последние две недели Бен безвылазно пропадал на побережье, совершенно забросив семейные обязательства, а в эти выходные намечался важный благотворительный приём и закрытая встреча с инвесторами, где присутствие наследника было строго обязательным. Так что Калебу пришлось добираться до залива одному. Впрочем, работа из-за отсутствия Бена не встала ни на минуту. Напротив, в этот день она кипела с удвоенной силой. План Вайсов продвигался полным ходом, безупречно и плавно, словно хорошо смазанный механизм. Большую часть дня Артур и Калеб провели в просторном эллинге, склонившись над огромным дубовым столом, который был полностью погребён под грудами чертежей, логарифмических линеек и эскизов. Они детально прорабатывали план будущей марины. Калеб, обладавший острым аналитическим умом, методично просчитывал логистику: глубину фарватера, угол захода швартующихся яхт, расположение заправочных зон и волнорезов, которые защитили бы причал от коварных весенних штормов. Старик Белмонт, подпирая подбородок тяжёлым кулаком, с горящими глазами вносил свои коррективы, основанные на сорокалетнем опыте морской жизни. Это был идеальный тандем — сухой, безупречный расчёт молодого стратега и вековая интуиция старого волка. К вечеру субботы, когда над заливом сгустились плотные синие сумерки, а с океана потянул сырой, прохладный туман, мужчины наконец свернули чертежи. Уставшие, со слегка гудящими от долгого стояния ногами, они перебрались в уютный дом Артура. В просторной кухне, пахнущей деревом, сушёными травами и жареным мясом, старик быстро сообразил сытный, по-настоящему мужской ужин. На столе появились исходящие паром стейки, запечённый картофель и домашний хлеб. Они уселись друг напротив друга, и поначалу в комнате стоял лишь мерный стук столовых приборов. Но Артур не умел долго молчать. Стоило первому голоду утихнуть, как старик, довольно откинувшись на спинку стула, привычно потянулся к своим бесконечным воспоминаниям. По кухне поплыли старые байки из его бурной молодости: о том, как они с командой вылавливали контрабандистов у южного мыса, как чинили пробитую обшивку прямо в открытом море во время шторма, и как сам Артур когда-то едва не остался на необитаемом скалистом острове из-за глупого спора. Постепенно старик переключился на внука. — А Бенджи-то, мелкий когда был, — Артур хрипло рассмеялся, качая головой и крутя в руках пустой стакан, — приедет сюда на каникулы, весь такой чистенький, в отутюженных шортиках. Настоящий маменькин сынок из высшего общества! А я его — на траулер. Помню, как его первый раз морская болезнь накрыла. Вывернуло парня наизнанку прямо на палубу, лицо зелёное, глаза по полтиннику... Думал, сбежит к отцу в город на первом же попутном катере. А он ничего, зубы сжал, ведро в руки взял, палубу отдраил и на следующий день снова у борта стоит. Упрямый, чертяга. Весь в меня. Калеб слушал, лениво ковыряя вилкой в тарелке, и на его губах блуждала едва заметная, мягкая улыбка. И вдруг, посреди этого монотонного, рокочущего голоса старика, Калеба прошила странная, совершенно новая для него мысль. Он поймал себя на ощущении глубокого, непривычного комфорта. Вайс внезапно осознал, что, находясь здесь, на этой пыльной верфи, рядом с этим грубоватым, пахнущим табаком и ржавчиной стариком, он не испытывает ни капли того привычного отвращения, которое всегда сопровождало его в чужих домах. Ему не хотелось поскорее закончить дела и сбежать обратно в свою пустую квартиру, как это было, например, с Мартинами. Там, у Мартинов, Калеб каждую секунду чувствовал себя натянутой струной, считая часы до свободы и задыхаясь от фальши. Здесь же, в компании Артура, всё было иначе. Тело Калеба ломило от физической усталости, ладони были испачканы в графите от карандашей, но душой он впервые за долгое время по-настоящему отдыхал. И самое удивительное — ему почти не приходилось играть. Не нужно было просчитывать каждое слово, натягивать безупречные маски или манипулировать. Он просто был собой, просто помогал старому человеку, который искренне горел своим делом. Защитная броня, которую Калеб ковал годами, здесь просто... аккуратно осыпалась за ненадобностью. Артур между тем прищурился, хитро посмотрев на юношу поверх своего стакана. — Кстати, Келли, совсем забыл спросить. Как там твой отец? Как ему мой подарок-то пришёлся? Тот кувшин бренди, что я передал в прошлые выходные. Алистер не заплевался от дедовского пойла? Калеб слегка откинулся на стуле, подбирая рукава кофты. — Ну, отец, конечно, предпочитает дорогой односолодовый виски, — ровно ответил Калеб, и в его голосе проскользнули ироничные нотки. — Но ваш первоклассный самодельный бренди он оценил по достоинству. Сказал, что у этого напитка есть «характер». Артур от души, громогласно захохотал и с силой похлопал себя ладонью по широкой груди. — Ха! Ещё бы! Уж в чём, а в хорошем алкоголе старый Артур знает толк. Мой рецепт ещё от прадеда остался, там выдержка и травы такие, что любой шотландский суррогат за пояс заткнёт! Старик резко поднялся, подошёл к тяжёлому навесному шкафу и достал оттуда точно такой же пузатый, глиняный кувшин, покрытый лёгким налётом пыли. С глухим стуком он опустил его в центр стола. — Раз такое дело, чего мы всухомятку сидим? Давай-ка, Кел, по чуть-чуть. Для сугреву и за хорошую работу. Возражения не принимаются. Калеб не стал возражать. В целом, он был даже не против. Артур плеснул густую, янтарную жидкость в два тяжёлых стакана. Калеб взял свой, вдохнул терпкий, обжигающий аромат винограда и дубовой бочки и сделал первый, медленный глоток. Бренди мягкой, горячей волной скатился по пищеводу, мгновенно разливаясь по телу приятным, расслабляющим теплом. Этот глоток словно подвёл финальную черту под кошмарами уходящей недели. Сидя здесь, под хриплый, убаюкивающий говор Артура, который уже затянул новую пьяную байку про портовых грузчиков, Калеб мысленно, с корнем вырывал и втаптывал в землю остатки той жалкой слабости и паники, что накрыли его в школьном туалете. Тошнота отступила. Страх перед прошлым снова оказался заперт в самую дальнюю клетку подсознания. Калеб пил неторопливо, смакуя крепкий напиток, и просто смотрел на жестикулирующего старика. В этой Богом забытой хижине на берегу моря, под аккомпанемент бьющихся о сваи волн и пьяных историй, Калеб Вайс впервые за долгие годы чувствовал себя в абсолютной, монолитной безопасности. Настоящее затишье после бури.

_______________________

Неделя в школе пролетела удивительно ровно, словно ад недавних дней был просто дурным сном, случившимся с кем-то другим. Райан Стоун действительно превратился в тень: он по-прежнему ходил по коридорам со своими дружками, но, завидев Калеба, либо мгновенно менял траекторию, либо опускал глаза, угрюмо уставившись в пол. Он больше не ошивался у кабинетов Калеба, не отпускал ехидных комментариев вслед и вообще старался слиться с текстурой стен «Сент-Джуда», если Вайс появлялся в радиусе видимости. Угроза, которую Бен применил тогда, оказалась сильнее любых кулаков — Стоун явно не хотел проверять, насколько далеко может зайти Белмонт, защищая своё «сокровище». Для Калеба всё встало на свои места. Он снова стал тем самым невозмутимым Вайсом — сдержанным, острым на язык и чертовски профессиональным в учёбе. Он окончательно стёр из памяти ту слабость на школьной площадке, спрятав её в самые глубокие архивы своего сознания. Они с Беном продолжали общаться строго в рамках своего старого уговора — оставаться друзьями, пока Калеб не будет готов к чему-то большему. Калеб не бегал от него, не включал холодный игнор. Он вёл себя как обычно: нормально, ровно, открыто. Но Бен, приезжавший к нему после уроков, с каждым разом всё отчётливее чувствовал эту едва уловимую, новую автономию Вайса. После того вечера, когда Калеб позволил себе секундную слабость в его объятиях, он, словно испугавшись собственного порыва, стал ещё более сдержанным. Линия дружеской дистанции, которую они провели на кухне, теперь ощущалась Беном как глухая бетонная стена. Калеб держался открыто, но близко не подпускал. Всё выглядело безупречно. Дружеская территория, очерченная чёткой, невидимой линией. Но для Бена эта линия стала похожа на колючую проволоку. Каждый раз, когда Калеб улыбался ему — этой своей скупой, спокойной, «дружеской» улыбкой — Бен чувствовал странный укол в груди. Он смотрел, как Калеб поправляет волосы, как его пальцы привычно ложатся на ручку, как он с той самой отстранённой грацией двигается рядом с ним, и внутри Бена нарастало глухое, почти болезненное неудовлетворение. Ему было мало просто «быть рядом». Его раздражала эта вежливая дистанция, этот барьер, который Калеб выстроил после того вечера на площадке. Калеб словно сказал ему без слов: «Спасибо, что вытащил, но мы снова в рамках приличий». В среду после уроков Бенджамин снова припарковал свою машину на тихой улице в паре кварталов от «Сент-Джуда», чтобы не привлекать лишнего внимания Мэтта или других парней из команды. Калеб закинул рюкзак на заднее сиденье и сел впереди, привычно стягивая наушники на шею. В салоне пахло дождём и дорогим парфюмом Бена. На лобовое стекло лениво падали тяжёлые холодные капли. — Привет, — Бен внимательно всмотрелся в его лицо, выискивая малейшие следы усталости. — Как день? — Привет. Нормально, контрольную по физике закрыл, — Калеб расслабленно откинулся на спинку кресла, крутя в пальцах телефон. — Твои как? Рассказывай лучше, как прошёл этот ваш благотворительный приём в выходные, из-за которого тебя дед на верфи лишился. Стоило оно того? Бен со вздохом завёл мотор, но не торопился трогаться с места. Он перевёл взгляд на руль, лениво потирая разбитые костяшки пальцев, которые уже почти зажили. — Скука смертная, Кел, — неохотно отозвался Бен, и в его голосе послышалось искреннее раздражение. — Три часа душных разговоров ни о чём. Отец полвечера таскал меня за собой от одного инвестора к другому, представлял как «будущее компании». Все эти фальшивые улыбки, дорогие костюмы... Меня чуть не стошнило прямо там. Я только и думал о том, что лучше бы торчал с вами на побережье и слушал дедовские байки про контрабандистов. Калеб негромко, искренне усмехнулся. — Ну, статус обязывает, Бенджамин. Тебе придётся к этому привыкнуть, если собираешься унаследовать империю семьи. Бен повернул голову к нему. Калеб улыбался — своей обычной, мягкой, удивительно спокойной улыбкой приятеля. Он выглядел так, словно в его жизни никогда не было ни Дерека, ни Стоуна, ни тех ночных слёз на резиновом покрытии площадки. И эта пугающая, идеальная нормальность Вайса вдруг ранила Бена неожиданно остро. Ему было мало этой правильной, размеренной беседы. Его изнутри выжигало желание сократить эти чёртовы тридцать сантиметров между их сиденьями, взять Калеба за руку, почувствовать его настоящее, не спрятанное за масками тепло. Бен чувствовал, что, несмотря на то, что они сидят в одной машине, Калеб ментально находится от него дальше, чем когда-либо. — Да пошла она, эта империя, — негромко, с внезапной горечью выдохнул Бен, отведя взгляд в сторону. — Если там нужно постоянно притворяться тем, кем ты не являешься. Калеб на секунду замер. Его взгляд чуть сузился, безошибочно считывая внутреннее напряжение Бена, этот его тихий, закипающий протест против дружеских рамок. На мгновение в воздухе повисла натянутая, тяжёлая тишина. Калеб прекрасно понимал, что Бен сейчас борется с собой, удерживая свои чувства на поводке, но Вайс остался верен себе — он не стал развивать эту тему, плавно и технично возвращая контроль над разговором. — Притворяться приходится всем, Бен, — ровно и спокойно ответил Калеб, отводя взгляд к боковому стеклу. — Разница лишь в цене вопроса. Ладно, поехали, а то дождь расходится. Мне ещё нужно успеть доделать графики для твоего деда к следующей встрече. Бен сглотнул вставший в горле ком, чувствуя, как внутри всё сжимается от досады на эту вежливую, непробиваемую броню. Калеб снова мягко, но решительно указал ему на его место. Просто друг. Просто помощник на верфи. — Да, хорошо... поехали, — тихо сказал Бен. Он включил передачу, и машина плавно тронулась с места, унося их по залитой дождём улице. Бен смотрел на дорогу, крепко сжимая руль, а внутри него медленно и тяжело зрело осознание: он готов ждать сколько угодно, но эта безопасная дружеская гавань с каждым днём становится для него всё более удушающей.

_______________________

К концу февраля «Сент-Джуд» традиционно накрывала лихорадка ежегодного Весеннего благотворительного фестиваля. Для большинства учеников это было легальным поводом забить на учёбу, поглазеть на ярмарку и концерт на заднем дворе. Но для Калеба Вайса это время превратилось в персональный филиал ада. Администрация школы, прекрасно знавшая о феноменальной исполнительности и железной организованности отличника, без зазрения совести повесила на него координацию всех интерактивных зон и распределение бюджета. Калеб не хотел за это браться, но директор тонко намекнул на весомый плюс к характеристике для университета. Пришлось согласиться. Уже с утра четверга Калеб забыл, как выглядит его парта. Вместо уроков он с сумасшедшей скоростью перемещался по коридорам, зажав под мышкой толстый планшет с чертежами зонирования двора и списками оборудования. — Вайс! — из кабинета химии высунулась замученная завуч. — Старшеклассники из сектора выпечки отказываются мыть за собой столы! Разберись, у меня голова раскалывается! — Вайсик, лапушка, — тут же перехватила его девчонка из параллельного у декораторских коробок, — у нас гирлянды для сцены не горят, а завхоз заперся у себя и не открывает! Что делать? Калеб затормозил посреди коридора, на секунду прикрыв глаза и делая глубокий, ровный вдох. Его лицо оставалось обманчиво спокойным, но внутри уже закипало глухое раздражение на человеческую неорганизованность. — Гирлянды — к Мэтту, пусть проверит предохранители, он в этом понимает, — чётко, без лишних эмоций начал раздавать указания Калеб. — К завхозу я зайду сам. Старшим из кондитерского сектора передай: если через десять минут столы не будут блестеть, я урежу их долю в благотворительном отчёте, и они пойдут объясняться с директором. Отсчёт пошёл. Девчонка испуганно кивнула и убежала. Калеб остался один у окна, быстро делая пометки в планшете. — Ну ты и тиран, конечно, Кел, — раздался сзади хриплый, весёлый голос. Мэтт, который вовсю филонил от уроков под официальным предлогом «я помогаю Вайсу таскать декорации», шёл по коридору, небрежно закинув на плечо огромный моток кабеля. Его спортивная куртка была расстёгнута, а на лице сияла довольная ухмылка бездельника, вырвавшегося с контрольной по истории. — Кто-то же должен держать этот балаган в узде, — не поднимая головы от записей, отозвался Калеб. — Мэтт, вместо того чтобы прохлаждаться, забери у девчонок из параллельного коробку со светодиодами. Нужно проверить проводку на уличной сцене. — Слушаюсь, босс, — Мэтт шутливо козырнул, но уходить не торопился. Он опёрся плечом о стену, с интересом разглядывая Калеба. — Слушай, а это правда, что к нам сегодня комиссия из «Крествуда» припрётся? Учителя шепчутся, что их совет директоров выделил какой-то грант для нашей ярмарки, и они пришлют своих представителей на проверку. Калеб наконец поднял глаза, сохраняя абсолютное спокойствие. Как главный координатор, он, разумеется, был в курсе всех финансовых потоков фестиваля. — Да, правда. «Крествуд» выступает как один из главных спонсоров в этом году. Вернее, благотворительный фонд Белмонтов. Их делегация должна приехать ближе к полудню. — Опять эти напыщенные индюки в наглаженных воротничках, — Мэтт пренебрежительно фыркнул. — Будут ходить тут, нос воротить от наших «старых стен». Ладно, пойду спасать гирлянды, пока меня не расстрелял один местный тиран. Мэтт ушёл, весело закинув кабель повыше на плечо. Калеб проводил его взглядом и снова уткнулся в свои графики. Он знал, что Генри Белмонт — отец Бена — лично курирует такие представительские выезды, так что Калеб мысленно подготовился к официальной встрече со строгим главой гостиничной империи. Часы на стене вестибюля показывали ровно одиннадцать сорок, когда у главного входа «Сент-Джуда» послышался какой-то непривычный шум. Двери распахнулись, и в просторный, прохладный холл, отделанный тёмным дубом и матовым мрамором, зашла небольшая группа людей. Впереди шла директриса «Сент-Джуда», расплываясь в самой угодливой из своих улыбок, а рядом с ней... Калеб, стоявший у распределительного щита в конце холла, удивлённо приподнял бровь. Вместо солидного и строгого Генри Белмонта, среди кураторов из элитной гимназии шёл сам Бен. Одетого в безупречный тёмный пиджак и белоснежную рубашку, отец явно отправил его вместо себя — отдуваться за семейный фонд и отрабатывать представительские часы в рамках этого спонсорского визита. Бен шёл со скучающим, вежливо-отстранённым лицом, лениво слушая директрису. Но стоило ему переступить порог и обвести взглядом холл, как его глаза мгновенно нашли Калеба. Скучающая маска слетела с лица Бенджамина в ту же секунду. Его взгляд вспыхнул такой откровенной, живой радостью от этой неожиданной встречи посреди учебного дня, что шедшая рядом кураторша из «Крествуда» удивлённо повела плечом. Калеб, заметив эту реакцию, лишь понимающе и тепло улыбнулся ему в ответ, приветственно кивнув головой. Ему было приятно видеть друга здесь, пусть даже и при таких официальных обстоятельствах. Бен сделал лёгкий знак рукой своим спутникам, что-то негромко сказал директрисе и, вежливо отделившись от делегации, уверенным шагом направился прямо через весь холл к Калебу. Бен подошёл, остановившись на расстоянии, которое было достаточно близким для друзей, но все же соблюдало приличия перед лицом официальных лиц. Калеб отложил планшет, его лицо смягчилось — та самая тёплая, искренняя улыбка, которую он приберегал только для «своих». — Ну привет, официальное лицо, — негромко отозвался Калеб, слегка склонив голову набок. — Я ждал твоего отца, а прислали тебя. Это что, наказание за какие-то провинности в «Крествуде»? Бен тихо рассмеялся, и в этом звуке было столько облегчения от того, что он наконец-то не под прицелом скучных инвесторов, что Калеб невольно почувствовал укол тепла где-то внутри. — Хуже, — ответил Бен, понизив голос. — Отец решил, что мне пора «глубже погружаться в социальные инициативы нашего фонда». Проще говоря, он хочет, чтобы я набил руку на публичных мероприятиях, прежде чем вешать на меня отельный менеджмент. А то, что это выпало на твою школу — чистое везение. — Везение? — Калеб обвёл взглядом шумный холл. — Ты уверен? Сейчас я собираюсь заставить тебя проверять, насколько ровно развесили баннеры в восточном крыле. Бенджамин с готовностью кивнул, его глаза сияли азартом. — Да хоть в подвал спускаться, лишь бы не слушать отчёты твоей директрисы о «глубинных смыслах благотворительности». Калеб чуть заметно улыбнулся, но тут же подобрался. Его организаторская жилка взяла верх. — Ладно, раз уж ты здесь и у тебя есть официальные полномочия, пользу от тебя извлечём. Сейчас делегацию от фонда поведут в актовый зал на презентацию концепции фестиваля. Там будут наши спонсоры и местный совет. Я должен быть там, чтобы отвечать на вопросы по бюджету и технической части. Бен поморщился, глядя на приближающихся учителей, которые явно искали его глазами. — Значит, официально мне придётся быть там? — Боюсь, что да, — Калеб мягко коснулся его локтя, направляя в нужную сторону. Это прикосновение было коротким, но Бен почувствовал его каждой клеточкой кожи. — Но после презентации я свободен на полчаса. Мы можем заскочить в кабинет физики, там нет никого, и я покажу тебе финальный макет сцены. Нужно твоё мнение — кажется, я перемудрил с расстановкой прожекторов. Глаза Бена потеплели. Для него это «полчаса наедине» значило больше, чем он мог признаться. — Договорились. Сцена, прожекторы и... я надеюсь, хотя бы глоток нормального кофе? Мой водитель обещал, что я умру от скуки в этой поездке, но он явно недооценил твой уровень организации. — Кофе будет, — заверил его Калеб, уже переключаясь на рабочий лад. — Иди, тебя зовут. Увидимся на презентации. Не дай директрисе заболтать тебя до смерти. Бен коротко кивнул и, выпрямившись, снова нацепил маску вежливого представителя фонда. Калеб проводил его взглядом — Бенджамин держался уверенно, естественно, даже в этой официальной роли. В нём чувствовалась та самая «порода», о которой часто шептались за его спиной, но сейчас, глядя на него, Калеб видел не богатого наследника, а просто парня, который, как и он сам, сейчас вынужден играть роль в чужом сценарии. Калеб развернулся и быстро зашагал к актовому залу. Внутри него было странное, спокойное удовлетворение: фестиваль, который ещё час назад казался ему невыносимым грузом, внезапно стал выглядеть как отличная возможность провести время с Беном, даже если это время будет ограничено организационными вопросами.

_______________________

Актовый зал «Сент-Джуда» встретил участников презентации ровным гулом голосов и лёгким шелестом распечатанных буклетов. Здесь не было пафоса «Крествуда», но администрация постаралась на славу: паркет блестел, на сцене был выставлен аккуратный подиум, а первые два ряда кресел занимали солидные люди в дорогих пальто и костюмах — члены попечительского совета и приглашённые спонсоры. Бен сидел во втором ряду, среди представителей благотворительных фондов. Он держал спину безупречно ровно, как его учили с детства, и вежливо кивал кураторам, но его мысли были заняты другим. Напротив, у края сцены, стоял Калеб. Рядом с ним суетилась завуч, но Вайс оставался островком абсолютного спокойствия. Чёрные брюки, строгий тёмно-серый джемпер поверх белой рубашки — он выглядел собранным и сосредоточенным. Когда директриса закончила свою приветственную, излишне витиеватую речь, пришло время технического отчёта. Калеб уверенно поднялся на подиум, держа в руках кликер от проектора. — Добрый день, дамы и господа, — его голос, усиленный микрофоном, прозвучал ровно и глубоко, мгновенно заставив зал замолчать. — Перейдём к распределению целевого гранта благотворительных фондов и согласованию логистики зон. В течение следующих двадцати минут Калеб мастерски вёл презентацию. Он перелистывал слайды с графиками, чётко обосновывал затраты на звуковое оборудование для уличной сцены, объяснял систему безопасности и зонирование двора для ярмарки. Когда один из пожилых членов совета попытался вставить скептическое замечание по поводу целесообразности аренды дополнительных генераторов, Калеб ответил мгновенно, оперируя сухими цифрами пиковой нагрузки сети. Мужчина лишь удивлённо качнул головой и замолчал, удовлетворённый ответом. Бен наблюдал за ним, едва сдерживая улыбку гордости. То, как Калеб держал аудиторию, как уверенно и жёстко защищал каждую цифру, завораживало. В этом зале, полном взрослых, состоявшихся людей, шестнадцатилетний Вайс выглядел едва ли не самым зрелым и компетентным. Официальная часть завершилась вежливыми аплодисментами. Пока кураторы из «Крествуда» направились к директрисе для подписания протоколов, Бен, воспользовавшись суматохой, незаметно отделился от группы и пошёл к выходу. Калеб уже ждал его у дверей, незаметно кивнув в сторону лестницы. В кабинете физики на третьем этаже стояла благословенная тишина. Сюда не долетали звуки предпраздничной суеты. Солнечный свет из большого окна падал на расставленные парты и высокие шкафы с приборами. Калеб прошёл к первой парте, на которой лежал большой ватман с чертежом уличной сцены и трёхмерный макет из плотного картона, и устало потёр переносицу. — Ну как тебе наш официоз? — спросил он, доставая из сумки термос с обещанным кофе и два пластиковых стаканчика. — Ты был великолепен, Кел, — искренне сказал Бен, подходя ближе и принимая стаканчик. — Мой отец нанял бы тебя финансовым директором прямо сейчас, без всякого университета. Ты буквально размазал этого ворчливого старика из совета. Калеб негромко усмехнулся, разливая крепкий, ароматный кофе. — Это просто расчёт. Если дать им слабину, они урежут бюджет сцены, а у меня там Мэтт со своими гирляндами. Ладно, посмотри сюда. Вайс переключил внимание на макет, касаясь пальцем картонных стоек. Он начал объяснять проблему с прожекторами: как падает свет, где образуются слепые зоны и почему артисты на сцене могут оказаться в полумраке, если не скорректировать углы. Калеб говорил спокойно, увлечённо, делясь своими мыслями. Он вёл себя как идеальный, надёжный друг — открыто, тепло, без капли той натянутости, которая могла бы остаться после тяжёлых событий прошлых недель. Бен слушал его, кивал, всматривался в чертежи, но внутри него снова зашевелился тот самый знакомый, тупой укол грусти. Калеб держал дистанцию с пугающим мастерством. Он был рядом — на расстоянии вытянутой руки. Его голос звучал мягко, он смотрел Бену прямо в глаза, делился проблемами, но между ними всё равно стояла эта невидимая, идеально выверенная стена «просто дружбы». Вайсу это, казалось, не стоило абсолютно никаких усилий. Он перешагнул через все двусмысленные моменты, вернулся в комфортную для себя колею и общался с Беном так легко, словно у того внутри не выжигало всё от желания обнять его снова, но уже не для того, чтобы успокоить после паники, а потому что он дышать без него не мог. Эта лёгкость Калеба ранила Бена. Самому Белмонту каждый такой день давался с огромным трудом. Ему приходилось постоянно контролировать свои взгляды, ловить себя на желании коснуться чужого плеча, глушить внутри собственнические порывы и натягивать маску «хорошего приятеля». — ...Бен? Ты согласен? — голос Калеба вернул его к макету. Вайс вопросительно смотрел на него, держа карандаш у основания картонной сцены. Бенджамин сглотнул подступившую к горлу лёгкую горечь и заставил себя улыбнуться. — Да, прости, задумался. Думаю, если мы перенесём крайние софиты чуть левее, на тридцать градусов, то перекроем тень от кулис. Я могу попросить наших техников из отеля привезти пару дополнительных стоек, если нужно. Калеб внимательно посмотрел на него. Его острый взгляд на секунду задержался на лице Бена, словно он пытался считать то мимолётное облако грусти, что промелькнуло в его глазах. Но Вайс не стал копать глубже. Он лишь кивнул, принимая предложение. — Помощь твоих техников будет очень кстати. Спасибо, Бен. Они допили кофе в относительной, спокойной тишине, продолжая делать мелкие правки в чертеже. Время перерыва стремительно таяло, возвращая их обратно к обязательствам и чужим ролям, оставляя Бена наедине с его тихим, медленно растущим неудовлетворением.