Дом у дороги

Комната утопала в полумраке. Догорающие в камине угли едва освещали её, бросая на стены пляшущие багровые тени, похожие на языки пламени, запертые в стекле. Где-то в коридоре мерно стучала печатная машинка. Роб лежал на кровати, уставившись в тёмный потолок. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Он пытался понять, сколько времени прошло с тех пор, как он попал в этот отель. Дни здесь смешались в одну бесконечную череду странных игр, которые всегда заканчивались стонами, укусами и сладкой болью. Генри. Этот красивый и безумный юноша стал центром его вселенной, её единственным, пугающим и манящим солнцем. Дверь открылась без стука. Роб повернул голову. На пороге стоял Генри, о котором он только что думал. Но не соблазнительный, хищный, играющий с ним в опасные игры на грани. Другой. Уставший и почти беззащитный. В свете умирающего камина его лицо казалось бледнее обычного, а под глазами залегли глубокие тени, словно он не спал несколько ночей. Роб сел на кровати, рассматривая его. Что-то в его облике заставило сердце сжаться от острого, почти болезненного чувства. Желания защитить и желания разрушить сплелись в тугой узел. Генри молча подошёл к нему, нежно провел рукой по линии его лица, задержавшись пальцами на подбородке, а потом коротко бросил: — Полечи меня, любимый. В его голосе не было приказа, только уязвимость, от которой Роба мгновенно бросило в жар. Хотелось обнажить его ещё больше, заставить молить и скулить от удовольствия, чтобы не осталось ничего, что могло бы прикрыть его истинную суть. Он взял Генри за руку, их пальцы переплелись, и потянул на себя. Генри, поддавшись инерции, сел на его бёдра, коленями упёршись в кровать. Руки Роба скользнули по бёдрам, погладили тонкую талию и легли на спину, плотнее придвигая Генри к себе. Они не говорили. Слова были лишними. Всё началось с поцелуя. Сначала почти нежного, но Генри вдруг прикусил его губу до крови, и Роб зарычал в ответ, с силой сжимая его плечи, оставляя на бледной коже багровые следы пальцев. Генри выдохнул ему в рот не то стон, не то смех — тот самый звук, от которого у Роба внутри всё переворачивалось. Генри попытался расстегнуть жилет, но Роб, откинув его руки, дёрнул за ткань со всей силы, так что пуговицы с сухим стуком разлетелись по деревянному полу. Следом полетели пуговицы от рубашки и клочки тонкого батиста. Генри хохотал, запрокинув голову, обнажая длинную шею. Они рвали одежду друг на друге с какой-то отчаянной жадностью, словно пытались добраться не просто до кожи, а до самой души. Поцелуи перемежались укусами — глубокими, до металлического привкуса крови на языке. Пальцы оставляли глубокие царапины на спинах, ладони сжимали плоть до синяков, губы отмечали тёмно-красными засосами нежную кожу, которые завтра обязательно расцветут лиловым и жёлтым. Роб опрокинул его на кровать, нависая сверху. Генри смотрел на него снизу вверх. В его глазах плескалась такая жажда, что всё в паху горело желанием немедленно обладать им, стереть эту полуулыбку с его губ, заменить её криком. Проникновение было грубым, почти жестоким. Никакой подготовки, никакой нежности — только животная потребность быть как можно ближе, вплавить свою плоть в чужую, смешать боль с удовольствием до полной неразличимости. Генри выгнулся дугой, впиваясь ногтями в покрывало, из горла вырвался сдавленный хрип. Роб зашипел сквозь зубы — горячее, тесное нутро сжимало его с такой силой, что, казалось, готово было лишить его чувств. Он наклонился и начал целовать его грудь, намеренно не задевая соски, скользил языком по ключицам, втягивал нежную кожу, пытаясь отвлечь, заставить тело принять его. Он хотел, чтобы Генри чувствовал боль, но так же хотел, чтобы он чуть-чуть расслабился и позволил ему двигаться. Резкая боль обожгла плечо. Генри впился зубами в его кожу, прорывая её до крови. Роб, зарычав от смеси боли и ярости, грубо схватил его за волосы, отрывая от плеча, и в тот же миг почувствовал, как мышцы Генри расслабились, принимая его. Он сделал толчок. Почти вышел, затем толкнулся сильнее, вырывая из Генри то ли крик боли, то ли наслаждения. Роб продолжал, набирая темп. Бёдра двигались быстро, ритмично, вдалбливая плоть в чужое тело с отчаянной силой. Генри кричал и в этих криках, срывающихся в хрип, смешались страдание и экстаз. Они кончили почти одновременно с рваными стонами, вцепившись друг в друга так, будто боялись, что один из них исчезнет, растворится в этом сгустившемся мраке. А потом наступила тишина. Они лежали сплетённые телами, тяжело дыша, покрытые испариной. Тела обоих представляли собой карту боли: укусы, засосы, синяки, царапины, отпечатки пальцев, вмятые в коже. Генри выглядел так, будто его только что вытащили из жестокой драки и в какой-то степени так оно и было. Роб медленно повернул голову и впервые по-настоящему рассмотрел его шрамы. Не те, что появлялись и исчезали с магией Дома, а настоящие. Глубокие рубцы на животе, которые в тусклом свете казались почти чёрными на бледной коже. Уродливые, жуткие. Они тянулись от подреберья почти до паха, неровные, рваные. Ему нравилось. Они делали Генри настоящим. Он лениво провёл пальцем по самому длинному шраму, чувствуя под подушечкой грубую, навсегда изменённую ткань кожи. Генри вздрогнул, но не отстранился. — Генри, — его голос прозвучал в тишине неожиданно хрипло. — Почему ты со мной? Ты же можешь выбрать кого-то получше. Генри приподнялся на локте, изгибая бровь в искреннем непонимании. — Что значит «получше»? Роб отвёл взгляд, уставившись на догорающие угли в камине. Слова давались с трудом, резали горло, но он заставил себя произнести их. — Я никакой. Неудавшийся маньяк, который даже убить никого не смог. Занудный, скучный, помешанный на своих дурацких фантазиях. Моя жизнь до приезда сюда — серое пятно. Меня никто не замечал. Я был пустым местом. А теперь... — он запнулся, сглотнул горький ком. — Теперь я здесь, и я всё равно не понимаю. Почему ты, такой... тратишь на меня время? Генри молчал долго. Очень долго. Так долго, что Роб уже решил, что ответа не последует. Что Генри по привычке молча залечит его раны, оденется и уйдет. А Робу только и останется ждать, когда же он придёт снова. Если, конечно, он вообще придёт. Генри заговорил. Его голос был тихим и ровным, но каждое слово врезалось в грудь Роба, как раскалённое железо. — Я никогда не знал матери. Она умерла, произведя меня на свет. Говорят, я убил её, просто родившись. Роб замер, чувствуя, как его любовник обнажает перед ним свою душу, сбрасывая с себя последние оковы скрытности. — Меня воспитывал дядя. Единственный, кто меня жалел. Но он постоянно болел. Всё время, сколько я себя помню, он болел. А потом, когда мне было десять, умер, — Генри говорил отстранённо, будто читал чужую историю из потрёпанной книги. — Оставил меня своей жене. Женщине, которая меня ненавидела. Он сделал паузу, и в тишине было слышно только приглушённый стук машинки из коридора. — Она была женщиной набожной, ходящей каждую неделю в церковь, помогающая каждому встречному. Всем, кроме меня. Она с детства считала меня исчадием ада, отметиной сатаны. И знаешь... в чём-то она была права. Мать умерла. Дядя болел все те годы, что я жил с ними. А животные, за которыми я ухаживал на их ферме... они тоже умирали. Один за другим. Всё, к чему я прикасался, рано или поздно погибало. Роб хотел что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Он лишь сильнее сжал пальцы на руке Генри. — Жена дяди сдала меня в детдом. Быстро, без сожалений, словно выкинув мусор. Возможно, она после исповедовалась священнику и усердно молилась. Но если есть на свете Бог, я надеюсь, что он её не простил. Так же, как и я. — Тебе, наверное, тяжело пришлось в детдоме? — хрипло спросил Роб. — С тобой плохо обращались? — Нет, что ты. — Горькая усмешка тронула губы Генри. — Я был красив и кроток, так что там я надолго не задержался. Появился богатый мужчина. Он усыновил меня. — Усыновил? — переспросил Роб, всё ещё не понимая, к чему ведёт эта история, но чувствуя, как внутренности завязываются в холодный узел. — Я не сразу понял, чего он хочет. Был очарован. Впервые в жизни кто-то заботился обо мне. Дарил подарки, одевал в красивую дорогую одежду, проверял моё здоровье, даже свозил в Диснейленд. А главное — постоянно разговаривал со мной и обнимал. Говорил, что восполнит ту любовь, которой я был лишён. Я старался нравиться, — голос Генри дрогнул, но лишь на мгновение. — Я делал всё, чтобы он был доволен. На всё соглашался. Даже когда просьбы и игры были странными. Я думал, что это и есть любовь, когда ты готов на всё ради того, кто тебя принял. Роб молчал, теперь понимая, почему Генри так ненавидит ту женщину. Он даже дышал через раз, боясь спугнуть эту исповедь. — Но дети растут. Теряют детскую миловидность. Его интерес угасал. Сначала он просто охладел. Потом... — Генри закрыл глаза, и в полумраке его ресницы отбрасывали длинные тени на бледные щёки. — Надоевшие игрушки не хранят. Их сначала отдают другим. А потом... когда ими вдоволь наиграются... выбрасывают. Он открыл глаза и посмотрел куда-то сквозь стену, в свои воспоминания. Генри вспомнил, как лежал на остывшем песке. Днём он был раскалённым, но теперь холод проникал до самых костей, сковывая мышцы. Он терял сознание, но, приходя в себя, зажимал рану на животе руками, пытаясь остановить кровь, которая всё равно сочилась сквозь пальцы. Боль казалась вечной, не отпускающей ни на минуту. Он не хотел умирать. Он правда надеялся, что, если послушно выполнит все указания тех людей, его просто отпустят. Наивный. Дорога у таких, как он, одна. Ему даже не выкопали яму. Просто привезли в пустынное место и сбросили с кузова, как мешок с мусором. Самое время было попрощаться с жизнью и ждать смерть, но Генри не согласился. Он не стал тратить силы на слёзы и крики. Его всё равно никто не услышит. Но внутри было что-то, что говорило ему: нужно попытаться ползти. Он с трудом поднялся на бок. В темноте ему, вероятно, почудилось, но примерно в ста метрах от него смутно вырисовывался дом. Он понимал, что это невозможно, что его не выбросили бы рядом с местом, где кто-то мог его увидеть. Возможно, они сами его не заметили. Он встал, превозмогая дикую боль, и медленно, шаг за шагом, пошёл к этому призрачному очертанию… — Меня вывезли в пустыню, избитого до полусмерти, и бросили, даже не потрудившись закопать. Зачем тратить силы на мусор? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я лежал там и смотрел, как надо мной смыкается темнота. Кровь уходила в песок, силы уходили вместе с ней. И в этой темноте, на самом краю, я вдруг увидел очертания Дома. — Ты дополз? — прошептал Роб, хотя уже знал ответ. — Не помню. Помню только, как очнулся в чистой, невероятно мягкой постели. Абсолютно здоровый. Раны исчезли, оставив шрамы. Рядом стоял Ханс и улыбался своей фирменной улыбкой, — Генри передёрнул плечами. — Он сказал: «Мастер тебя спас. Теперь ты часть Дома». И я понял... впервые в жизни, что у меня и вправду есть своё место. Что меня не выбросят. Тишина повисла в комнате, тяжёлая и плотная. Роб смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрушивается. Всё, что он говорил о себе — «никакой», «серый», «пустое место» — рассыпалось в прах. Генри выбрал его не потому, что он «лучше» или «хуже». Генри узнал в нём того, кто тоже был сломлен, одинок и выброшен за ненадобностью. Генри снова лёг, устраивая голову на плече Роба. Его голос стал почти беззвучным. — Ты спрашиваешь, почему ты? А почему не ты? Я не ищу «лучше». Я просто хочу быть с тем, кто не врёт. И с кем не нужно врать о своей сути. Он помолчал, а потом добавил: — И возможно, ты и есть то исполнение желания, что я загадал. Роб нахмурился. — Какое желание? — Те, кто отслужил в Доме достаточно времени, могут либо покинуть его, либо попросить об исполнении желания, — объяснил Генри. — Я попросил. — И что ты попросил? — Роб почти боялся услышать ответ. — Любви? Генри тихо усмехнулся, и этот звук отозвался эхом в тишине. — Нет. Утолить мою жажду. Роб замер, переваривая услышанное. Будь он на его месте, он бы тоже жаждал мести. — Мести? — Не совсем. — Генри приподнял голову и посмотрел ему в глаза. В темноте они казались бездонными. — Жажда, которую нельзя утолить обычным способом... И Дом дал мне тебя. Они лежали в тишине. Роб обнял Генри крепче, прижимая к себе. В этом жесте не было слов, но было обещание. Обещание, которое не нужно озвучивать. Где-то в коридоре всё так же мерно стучала печатная машинка. Камин догорел, и последний уголёк погас, погрузив комнату в полный мрак. А они лежали, сплетённые телами, помеченные шрамами — видимыми и теми, что не видны глазу, — и этого было достаточно.

***

Мастера с силой потянуло к входной двери. Он открыл её и увидел лежащую на ступеньке крыльца бесформенную тёмную кучу. Сделав шаг, он с удивлением не почувствовал привычного сопротивления воздуха, той незримой границы, что удерживала его внутри вот уже много лет. Он вышел на крыльцо и подошёл ближе. При приближении оказалось, что это не животное, как он думал сначала, а человек. Мастер наклонился и тронул его за плечо. Фигура завалилась на бок, и он увидел юношу. Вся его одежда была тёмной и насквозь мокрой. По тяжелому металлическому запаху Мастер понял — это кровь, и её много, слишком много. Мастер, не колеблясь, взял его на руки — тело было пугающе лёгким и холодным — и занёс внутрь. Как только его нога переступила порог, тяжёлая дубовая дверь с гулким стуком захлопнулась сама собой. И тогда Дом отозвался. Глухой, низкий гул прошёл сквозь стены, заставив дрожать хрустальные подвески на люстрах в холле. Звук был похож на довольный рёв пробудившегося зверя. Стены Дома заходили ходуном. Мастер, всё ещё держащий на руках бессознательную ношу, замер, наблюдая за метаморфозой. Лестница, ведущая на второй этаж, прямо у него на глазах скрылась за бархатной шторой, а перед ней из пола с глухим стуком начала прорастать массивная стойка красного дерева. В воздухе запахло дорогим табаком и ванилью. Появились уютные диванчики, ковёр перекрыл доски пола. И на стене, напротив двери в музей, где только что была глухая стена, проявилась ещё одна дверь с изящной табличкой: «Отель». — Мастер? — Голос Ханса прозвучал напряжённо. Он выскочил из тени, его улыбка на этот раз застыла в тревожном оскале. — Что происходит? Кто он? Сьюзи испуганно выглядывала из-за угла стойки, закрыв рот руками, её кукольные глаза были расширены от ужаса и любопытства. — Судя по всему... полукровка, — тихо произнёс Мастер, глядя на бледное, залитое кровью лицо юноши. — И, как видишь, — он кивнул на новую дверь, за которой теперь слышались приглушённые звуки появившихся комнат, — Дом его принял. — Значит, его кровь может снять проклятие Шарлотты? — Глаза Ханса алчно блеснули. — Видимо, да, но... — Мастер закатал рукава рубашки, обнажив свои бледные руки с длинными пальцами. Он осторожно приложил ладони к открытой и страшной ране на животе юноши. Рана была смертельной, это Мастер понял сразу. Кровь, всё ещё сочащаяся из раны, впитывалась в жилет хозяина. — Я планирую его спасти. — Зачем? — выдохнул Ханс, не скрывая изумления. — Мастер, он же ключ! Шарлотта... — Я знаю, что он такое, Ханс, — перебил его Мастер, не отрывая взгляда от своего дела. Под его ладонями края раны начали медленно, с мерзким чавкающим звуком, стягиваться. — Но посмотри на него. Его вышвырнули умирать, как собаку... — Он поднял глаза на лилипута, и в этом взгляде было что-то, от чего Ханс сразу замолчал. — Я не знаю, зачем. Пока не знаю. Но думаю, что убить его я всегда успею. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание умирающего и тихий, удовлетворённый гул стен Дома, который, кажется, наконец-то обрёл то, что так долго искал.