Ликорис (Lycoris)

Bernadette, you are my liberty

I celebrate the day that you changed my history

Life and death will always lead you into love and regret

But you have answers, and I have the key to Bernadette

(с) IAMX — Bernadette __________________________________

Чёрный воск стекал по канделябрам с той медлительной настойчивостью, какая свойственна лишь вещам, давно привыкшим к молчаливому разложению. Он застывал на полированном красном дереве комода тяжёлыми, тёмными каплями, напоминающими смолу, что некогда была живой и текучей, но утратила всякую способность к движению. За окнами лежала ночь — безлунная, плотная, лишённая глубины; стекло отражало лишь то, что происходило внутри, и потому казалось не преградой, но вторым слоем комнаты, где те же самые фигуры существовали без надежды на выход. Воздух пах кровью — старой, въевшейся в обивку кровати, и новой, только что пролитой: час назад Касадор полоснул Астариона по предплечью, просто чтобы лизнуть, и рана ещё сочилась под повязкой из носового платка. Он лежал неподвижно, лицом в подушку, позволив щеке утонуть в холодном шёлке. Его волосы спутались, пот склеил отдельные пряди, и в этом беспорядке было что-то болезненно человеческое, почти неуместное в комнате, где всё подчинялось иной логике. Глаза его были закрыты, но покой этот не имел ничего общего со сном; скорее это было состояние ожидания, в котором тело замирает, признавая неизбежность того, что уже решено. Позади него раздавался тихий, размеренный звук — тесемки манжет поддавались чужим пальцам одна за другой. Этот звук не был громким, но всякий раз отзывался в позвоночнике, будто сама структура тела отвечала на него с невольной покорностью. Простыни под ним были влажными — от пота, от слюны, от спермы, которой Касадор вытер руки после того, как заставил Астариона кончить себе на ладонь, а потом размазал это по его спине. — Ты весь вечер играешь с этим кинжалом, — произнёс голос, лишённый всякой спешки и потому особенно уверенный. Слова нисходили сверху, из полумрака, где лицо говорящего существовало лишь намёком, очерченным слабым светом. В этом голосе не было ни раздражения, ни настоящего любопытства — лишь спокойное знание, уже завершённое и не требующее подтверждения. — Я видел, как ты перекладывал его из правого рукава в левый. Как проверял остроту лезвия большим пальцем, когда думал, что я не смотрю. Ты даже дыхание задерживал перед тем, как прижаться ко мне в том дурацком танце. Искусство скрытности у тебя всегда было выше среднего, но не настолько, чтобы обмануть меня, душа моя. Астарион не пошевелился. Только пальцы левой руки, лежавшей у подушки, чуть сжали шёлк. Он знал, что кинжал под второй подушкой — он сам положил его туда два часа назад, когда Касадор отвернулся к бару. Тонкое лезвие, декоративная рукоять с чернёным серебром, но сталь острая — он точил её сегодня о край мраморного столика в ванной, пока струилась вода. — Кинжал под второй подушкой, — добавил Касадор с лёгкой усмешкой. — Я переместил его, пока ты мылся. Если ты сейчас попытаешься его достать, я сверну тебе запястье. Не больно, а так, чтобы хрустнуло. Сустав вылетит, и ты будешь ходить с трясущейся кистью недели две, пока я не решу, что ты достаточно наказан. Но ты всё равно попробуешь, верно? Это твоя природа. И это… мило. Астарион открыл глаза не сразу, а словно уступая давлению, которое медленно вытесняло остатки неподвижности. Сквозь узкую щель между ресницами мир обретал форму фрагментами: край кровати, изгиб собственного локтя, вытянутая по полу тень от канделябра, дрожащая в такт колеблющемуся огню. Капля воска, тёплая и вязкая, упала на тыльную сторону его ладони и застыла там, стянув кожу в тонкую, почти болезненную оболочку. Он не шелохнулся. В этом было не терпение и не покорность, но некое тихое согласие с тем, что даже такие мелочи уже не требуют ответа. Он действительно хотел потянуться под подушку. И действительно не стал — но не потому, что послушался, а потому что знал: если Касадор сказал, что переместил, значит, кинжала там нет. Вместо него под подушкой может лежать что угодно — бритва, открытая и поставленная на ребро, или просто записка с насмешкой. Касадор любил такие игры. — Я ничего не замышлял, Мастер, — выдохнул он в шёлк. Голос сел после того, чем они занимались час назад, когда Касадор заставлял его кричать до хрипоты, насаживая на себя лицом к стене. — Кинжал — просто… привычка. — О, у тебя много привычек. — Касадор подошёл к кровати, и Астарион услышал, как его ступни мягко ступают по ковру. Каждый шаг — с интервалом в три удара сердца. — Привычка кусать губы. Привычка прятать взгляд. Привычка вжимать голову в плечи, когда я говорю твоё имя. Привычка считать шаги, когда я подхожу — ты сейчас досчитал до пяти, прежде чем я сел на кровать. Привычка искать оружие даже когда мы занимаемся любовью. Даже когда я внутри тебя. Я же чувствую, как твои пальцы шарят по простыням, пока ты стонешь. Ищешь нож? Иглу? Осколок стекла? Что ты надеешься найти в моей спальне, Астарион? Касадор сел на край кровати, пружины едва скрипнули. Астарион почувствовал, как матрас прогнулся под его весом, и его собственное тело накренилось к нему, как будто гравитация вдруг сменила вектор. Прохладная ладонь легла на его поясницу, чуть выше копчика, и замерла. Пальцы — длинные, холодные, несмотря на недавний жар — начали медленно гладить кожу, выписывая круги, каждый из которых был чуть шире предыдущего. — Ничего, — прошептал Астарион. — Ложь. Но красивая. Я принимаю её как дань уважения. Касадор наклонился и провёл кончиками пальцев по голой спине Астариона — от лопаток до поясницы, вдоль позвоночного столба, едва касаясь. Кожа горела после недавних ласк — красные полосы от ногтей, синеватые отпечатки пальцев на рёбрах, — и это прикосновение было почти невесомым, но Астарион вздрогнул, как от удара плетью. Тело помнило боль раньше, чем мозг успевал обработать сигнал. Касадор знал это и пользовался этим как калиброванным инструментом. — Ты думаешь, что если вонзишь лезвие мне между рёбер, то станешь свободным. — Касадор говорил размеренно, почти певуче, и его пальцы тем временем спустились ниже, на ягодицы, раздвигая их, открывая вход в анус, всё ещё влажный и раскрытый после прошлого раза. — Но ты ошибаешься в двух вещах. Во-первых, ты не успеешь. Я сломаю тебе руку быстрее, чем твой мизинец ощутит сопротивление плоти. Во-вторых… даже если бы ты убил меня, ты бы не ушёл. Куда ты пойдёшь? Ты принадлежишь этому дому, этим стенам, этому запаху. Ты сам — часть интерьера, моя дорогая безделушка. Тебя вынесут вместе с коврами, когда придут чужие. И ты будешь молить их о пощаде, показывать свою красивую шею, обещать всё, что только можно, но они всё равно сдадут тебя в Андердарк — следующим хозяевам. А следующие хозяева окажутся хуже меня. Поверь, я знаю, о чём говорю. Один палец — сухой, без смазки — вошёл в Астариона. Тот дёрнулся, но не закричал. Только выдохнул сквозь зубы, и этот выдох превратился в низкий, горловой стон, когда палец согнулся внутри, нащупывая ту точку, которая заставляла его терять волю. Касадор не спешил. Он двигал пальцем медленно, почти нежно, как будто проверял температуру и упругость стенок. — Твоё тело, — продолжил он, — гораздо честнее тебя. Оно уже расслабляется. Видишь? Я даже не приказал. Просто коснулся, и твой вход раскрылся, впустил меня. Потому что он знает: сопротивление бесполезно, а удовольствие — единственная форма покоя, доступная таким, как ты. Касадор добавил второй палец. Астарион всхлипнул и вцепился в подушку, подтягивая колени под живот, чтобы открыться лучше — инстинктивно, против воли. Зарр хмыкнул. — Вот так. Умный мальчик. Ты учишься быстрее, чем многие из моих любовников. Некоторые ломались годами. А вот ты… ты сдаёшься в мелочах, чтобы выиграть в главном. Я это вижу. Я всегда это видел. Он резко вытащил пальцы, и Астарион издал звук, похожий на скулёж — от пустоты, от неожиданности. Касадор пересел ближе, и грубо развернул его за плечо, как переворачивают тушу на разделочном столе. Астарион оказался на спине, растрёпанный, с покрасневшими глазами, со следами укусов на ключицах. Простыня сползла, обнажив его бледный живот и расслабленный, но всё ещё красный от недавнего возбуждения член, влажный от выделений, которые текли из него после прошлого раза. Касадор смотрел на него сверху-вниз, и в этом взгляде было лишь устоявшееся, завершённое внимание, подобное тому, с каким рассматривают предмет, давно изученный, но всё ещё представляющий интерес в деталях. Свет свечей ложился на его лицо неровно, и от этого черты казались застывшими, как если бы сама кожа утратила способность к перемене выражения. Высокие скулы отбрасывали резкие тени, глаза, тёмные и с алым медным отблеском, удерживали в себе отражение пламени, не пропуская наружу ничего, что можно было бы назвать живым. Губы его сложились в едва обозначенную линию, которая при иных обстоятельствах могла бы быть принята за улыбку, но здесь она казалась лишь формой, лишённой всякого внутреннего содержания. Пауза перед словами длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы напряжение стало ощутимым, почти вещественным. — А теперь покажи мне, — произнёс он негромко. Голос не нарушил тишину, а лишь закрепил её, как печать, наложенную на уже вынесенное решение. — Достань кинжал. Слова упали просто, без нажима, без оттенка приказа, и оттого приобрели характер неизбежности, которая не нуждается в утверждении. Белокурый эльф замер. Дыхание оборвалось так резко, будто его лишили не воздуха, а самой возможности вдохнуть. Тело на мгновение утратило всякую гибкость, превратилось в неподвижную форму, в которой даже малейшее движение казалось невозможным без разрешения извне. — Что? — выдохнул он, и это короткое слово прозвучало глухо, как если бы ему пришлось преодолеть сопротивление, прежде чем покинуть горло. — Ты меня слышал. Достань кинжал из-под подушки. — Губы Касадора изогнулись шире. — Давай. Попробуй меня убить. Я хочу посмотреть, как ты это сделаешь. У тебя будет ровно три секунды, пока моя рука не окажется у твоего горла. И если ты промахнёшься — а ты промахнёшься — то я вскрою тебя не со спины, как планировал, а с живота. Сначала горизонтальный разрез под пупком, потом вертикальный — крест-накрест. И буду смотреть, как ты пытаешься удержать руками собственные кишки. Это будет очень красиво, особенно на таком теле, как твоё. Тонкие стенки, полупрозрачные петли… Я потом зашью, разумеется. Ты слишком ценен, чтобы умереть. Но ты запомнишь это на всю свою долгую, долгую не-жизнь. Ну? Чего ты ждёшь? Астарион не двигался. Только грудная клетка ходила ходуном, и капелька пота скатилась от виска к уху, потом на шею, и затекла за ключицу. Он смотрел на Касадора снизу вверх, и в его глазах — красных, воспалённых — не было ни страха, ни ненависти. Только бесконечная, выжженная усталость пополам с чем-то похожим на любопытство: неужели он действительно позволит? — Я не хочу, — прошептал он. — Не хочешь или боишься? — Зарр наклонился ниже, их лица разделяли несколько дюймов. Дыхание его пахло вином и мятой — он жевал лепесток после ужина. — Боишься, что у тебя не получится? Или боишься, что получится? Потому что если получится — что ты будешь делать дальше? У тебя нет плана. Никогда не было. Только вспышка, только импульс, только этот дурацкий азарт, который я так в тебе люблю. Ты бросаешься на стену головой, даже не зная, что за стеной. И это восхитительно. Он провёл ладонью по животу Астариона — от грудины до лобка, нажимая чуть сильнее, чем нужно. Астарион выгнулся, но не от удовольствия — от страха, смешанного с тошнотой. Ладонь была холодной и шершавой, с мозолями от древка посоха. Она прошлась по нежной коже, сдвигая воображаемые складки, и остановилась на лобковой кости, чуть выше основания члена. — Поэтому я не дам тебе кинжал сегодня, — продолжил Касадор, убирая руку. — Не потому, что ты опасен. А потому, что твоя попытка будет жалкой, и мне придётся тебя наказывать и отправлять на псарню, а я устал. Сегодня я хочу просто ещё раз трахнуть тебя. Без резни. Без членовредительства. Может быть, даже нежно. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от настоящего садистского удовольствия. — Представь себе: я буду медленно входить в тебя, смотреть тебе в глаза, гладить твои волосы, а ты будешь ненавидеть меня каждой клеткой своего гнилого эльфийского тела. И при этом — кончишь. Обязательно кончишь. Потому что твоё тело умнее тебя. Оно знает, что я — единственное, что у тебя есть. Касадор навалился сверху, разводя бёдра Астариона коленями. Его член — уже твёрдый, длинный, с выступающей веной на нижней стороне — упёрся во влажную промежность Астариона, скользнул по яичкам, потом по внутренней стороне бедра, оставляя дорожку из смазки и предсеменной жидкости. Астарион зажмурился, закусил губу — и тут же получил лёгкую пощёчину. — Не смей. Губы целыми оставь. Он вошёл без подготовки, одним толчком. Анус Астариона был ещё растянут после прошлого раза, но сухость внутри создавала сопротивление — горячее, плотное, как если бы он входил в живой, пульсирующий кулак. Астарион вскрикнул — негромко, сорванно, — и вцепился пальцами в плечи Касадора, оставляя красные полосы на бледной коже. Ногти его были коротко острижены, но всё равно царапали достаточно, чтобы выступили капельки крови. Касадор замер на секунду, давая привыкнуть. Член пульсировал внутри, окружённый нежной, влажной плотью, которая сжималась и разжималась в неконтролируемых спазмах. Астарион дышал ртом, часто и неглубоко, как загнанный зверь. Из уголка глаза снова вытекла слеза — на этот раз от чистой физической боли, потому что сухие стенки растягивались до предела, и каждый дюйм давал о себе знать острым, режущим ощущением. — Вот так, — выдохнул Касадор ему в шею, уткнувшись носом в яремную ямку. — Чувствуешь? Я мог бы войти медленно, со смазкой, с прелюдией. Мог бы разогреть тебя пальцами, как любовник. Но я — не любовник. Я — твой господин. А господин берёт, когда хочет и как хочет. И ты терпишь. Ты всегда терпишь. И кончаешь от этого, потому что боль превращается в удовольствие, когда боль дарую я. Он начал двигаться. Размеренно, глубоко, почти жестоко. Каждый толчок заставлял Астариона выгибать спину, вжимать голову в подушку, сжимать простыни так, что трещали швы. Касадор насаживался на него сверху, регулируя угол наклона, ища ту самую точку. Нашёл на пятом толчке — и Астарион выгнулся дугой, издав звук, похожий на рыдание: полустон-полувсхлип, в котором смешались боль и неожиданное, запретное удовольствие. Его собственный член, твёрдый и влажный от выделившейся смазки, бился о живот Касадора при каждом движении. Головка терлась о пресс, о грубые волоски на лобке Касадора, и это ритмичное, липкое прикосновение было почти невыносимым. Астарион попытался сдвинуть бёдра, чтобы уменьшить трение, но Касадор прижал его таз к постели своей рукой, не давая двинуться. — Нет, — прошептал он, ускоряясь. — Ты будешь принимать меня таким, как я даю. И кончишь тогда, когда я разрешу. Не раньше. Он вошёл до конца, утопив член по самую мошонку, и замер. Астарион почувствовал, как головка упёрлась в сфинктер прямой кишки — тот самый внутренний рубеж, который открывается только при полном расслаблении. Касадор слегка надавил, не проникая дальше, но создавая давление, от которого у Астариона потемнело в глазах. — Ты хочешь меня ударить? — спросил Касадор, наклоняясь к самому уху. — Сжать зубы на моей шее? Вырвать кусок? Давай. Я разрешаю. Прямо сейчас. Укуси меня. Я хочу почувствовать твои клыки. Но помни: за каждый укус я возьму плату. Десять ударов плетью. Один укус — десять. И ты будешь считать вслух. Ну? Астарион замотал головой, не открывая глаз. Его рот был открыт, и слюна скатывалась по подбородку на шею. Он не мог укусить — не потому, что боялся наказания, а потому что в этот момент, с членом Касадора глубоко внутри, он вообще не мог контролировать свои челюсти. Их сводило судорогой, когда очередной толчок ударял в простату. — Жалко себя? — Зарр ускорился, его дыхание стало чаще, но голос оставался спокойным, почти скучающим. — Жалость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Жалость для свободных. А ты — вещь. Моя вещь. И вещи не плачут. Вещи стонут, когда их используют. Стони же, Астарион. Я жду. Астарион застонал — низко, гортанно, срываясь на всхлип. Он чувствовал, как внутри нарастает тягучее, неотвратимое тепло, как сжимаются мышцы в такт толчкам, как член Касадора находит ту самую точку снова и снова, каждый раз посылая электрический разряд от копчика до затылка. Его собственные яйца поджались к телу, член затвердел до боли, и из уретры начал сочиться прозрачный, липкий секрет, смешиваясь с потом на животе. — Да, — прошептал Касадор. — Вот так. Сдайся. Перестань думать. Перестань планировать. Просто будь телом. Просто будь мясом, которое получает удовольствие. Это так легко, Астарион. Легче, чем дышать. Легче, чем ненавидеть. Он кончил первым — глубоко, с глухим рыком, уткнувшись лицом в спутанные белые волосы. Астарион почувствовал, как горячая, густая жидкость заливает его изнутри: сначала одна волна, потом вторая, третья. Касадор всегда кончал долго и обильно, как будто из него вытекала не сперма, а расплавленный воск. Она заполнила прямую кишку, потекла обратно по члену, когда Касадор начал выходить, и Астарион ощутил, как тёплая влага растекается по промежности, по яичкам, капает на простыню. И только после этого, когда член уже почти выскользнул, оставив анус зияющим и пустым, Астарион кончил сам — судорожно, беззвучно, выгибаясь дугой и разбрызгивая семя себе на живот и грудь. Несколько толчков, несколько белых полос на бледной коже, и последняя капля стекла по пальцу, которым он инстинктивно сжал свой член. Несколько секунд они лежали неподвижно. Зарр тяжело дышал, придавливая Астариона к постели всем весом. Потом приподнялся, окинул его взглядом — мокрого, раскрасневшегося, с закрытыми глазами и поджатыми губами. Из ануса медленно вытекала сперма, смешанная с кровью — где-то внутри лопнул мелкий сосуд. — Ты сегодня хорошо поработал, — сказал Касадор, вставая с кровати. Он потянулся, хрустнув позвонками, и направился к умывальнику. — Я оставлю тебе кинжал. Но не под подушкой. Положу на комод. Если захочешь — возьмёшь завтра утром, пока я буду спать. Или не возьмёшь. Решай сам. Свобода воли, Астарион. Я тебе её дарю — в рамках, разумеется, этого помещения. Но это больше, чем у тебя было вчера. Цени. Белокурый эльф медленно сел на кровати, подтянув колени к груди. Его тело ломило — поясницу, плечи, шею. Из ануса продолжало сочиться, и он чувствовал это как мокрое, тёплое пятно на простыне. На комоде, между флаконами с маслами и подсвечниками, действительно лежал тонкий декоративный кинжал. Рукоять из чёрного серебра, на лезвии — отблески свечей. Он не двинулся с места. Только перевёл взгляд с кинжала на Касадора, который стоял у умывальника и мыл руки, и обратно. Потом медленно, с хрустом в суставах, опустился на подушку и свернулся калачиком. Касадор обернулся неторопливо, как человек, для которого каждое движение уже вписано в привычный порядок. Полотенце в его руках задержалось на мгновение дольше необходимого, скользнуло по пальцам, впитывая то, что не имело значения, и было отброшено на пол без всякого внимания, словно вещь, выполнившая своё назначение и более не существующая. Он улыбнулся. Эта улыбка сохраняла форму, но не содержание; она лежала на лице, как тонкий слой воска, не затрагивая ни взгляда, ни того, что скрывалось за ним. Глаза оставались неподвижны, лишённые всякого отклика, и потому сама улыбка казалась не выражением, а частью установленного облика, столь же неизменной, как черты его лица. — Умный мальчик, — произнёс он. Слова прозвучали мягко, почти одобрительно, и в этой мягкости не было ни тепла, ни насмешки — лишь спокойное закрепление того, что уже свершилось и более не подлежит пересмотру. — А теперь спи. Завтра я расскажу тебе, куда мы поедем на следующей неделе. Там будет весело. Обещаю. Свечи догорели. В темноте Астарион долго смотрел на кинжал, но так и не встал с кровати. Только провёл пальцами по своему животу, собирая с кожи собственное семя, смешанное с потом, и зачем-то лизнул палец. Вкус соли, горечи и чего-то ещё, чему нет названия. Он лёг на бок, свернулся щенком и закрыл глаза. Из-под комода, там, где на дерево и пол упала одна из тяжёлых капель воска, проступал алый лепесток. Сначала он казался лишь обманом зрения, игрой света в узкой щели у самого основания, куда почти не достигало пламя свечей. Однако цвет его был слишком ярок для тени, слишком жив для этой комнаты, и потому взгляд поневоле возвращался к нему, вновь и вновь удостоверяясь в его существовании. Это была паучья лилия. Тонкий лепесток, изогнутый с той прихотливой точностью, какая свойственна лишь цветам, чья красота от начала заключает в себе нечто недоброе. Он проклёвывался из темноты медленно и упрямо, словно уже давно ожидал своего часа под половицей, среди пыли, старого дерева и всего, что успело впитаться в дом за годы его молчаливой порчи. Астарион не знал, откуда она взялась. Быть может, корень её скрывался в расселине между досками, в той узкой щели, куда столетиями стекали воск, вино, кровь и прочие следы жизни, давно лишённой всякого достоинства. Быть может, источник её был ближе и потому страшнее для мысли. Он смотрел на этот лепесток, и в сознании его поднималось то смутное, вязкое чувство, с которым человек узнаёт знак прежде, чем успевает назвать его.

Цветы ликориса вырастают там, где граница уже нарушена.

На могилах тех, чьё существование продолжается по недосмотру судьбы; над теми, кто утратил право называться живым, но ещё не получил милости окончательного покоя. И потому этот единственный алый лепесток, показавшийся из-под тяжёлого комода в душной комнате, среди воска, шёлка и застоявшегося мрака, был уместен здесь более, чем любая вещь, созданная человеческой рукой.