Сердце феникса.

1: Лекарство из глуши и аромат зверя Травы, которые передал Билли Блэк через своего невыносимого сына, пахли так, словно их выкопали из самой глубокой, не тронутой солнцем лесной чащи. Там был запах прелой земли, растертой хвои, сушеной полыни и чего-то еще — странного, мускусного, почти животного. Когда я открыла этот сверток на нашей стерильно-белой кухне, этот дикий, первобытный аромат мгновенно вытеснил удушливый шлейф формалина, спирта и дезинфицирующих средств, который уже успел намертво въесться в обои нашего дома. Я стояла над раковиной, тупо глядя на сухие сморщенные листья. Внутри меня боролись два чувства: скептицизм городского подростка, привыкшего доверять только ярким аптечным упаковкам с латинскими названиями, и глухое, отчаянное желание поверить в любое чудо. Врачи сдались. Они выписали рецепты на наркотические анальгетики и мягко намекнули, что нам нужно «накапливать воспоминания». Какая мерзкая, лицемерная формулировка. Накапливать воспоминания о том, как дорогой тебе человек медленно превращается в живые мощи? Спасибо, увольте. Я заварила эти травы, как было написано на клочке помятой бумаги, вложенном в пакет. Почерк был размашистым, неаккуратным — явно писал Джейкоб под диктовку отца. «Залить кипятком, настаивать сорок минут. Давать по три глотка перед сном. Мазь втирать в поясницу и суставы, когда начнет крутить». Когда отвар остыл, я налила его в старую чашку с отбитой ручкой и отнесла в спальню бабушки. Она лежала на спине, уставившись в потолок мутными, подернутыми пеленой боли глазами. Её дыхание было тяжелым, с хрипом на выдохе. Каждый такой хрип отзывался в моей голове ударом колокола. — Бабуль, — тихо позвала я, присаживаясь на край кровати. — Билли Блэк прислал тебе чай. Говорит, от него станет легче. Попробуешь? Она медленно повернула голову. На её лице отразилось слабое узнавание, и она сделала едва заметный кивок. Я осторожно приподняла её голову, придерживая за худые плечи, через которые отчетливо прощупывались острые лопатки. Она сделала три глотка. Её лицо сморщилось от горечи, но она послушно сглотнула. Потом была мазь. Намного более тяжелая процедура. Мне пришлось приподнять её ночную рубашку. Видеть её тело — когда-то сильное, обнимавшее меня в детстве, а теперь высохшее, покрытое синяками от бесконечных капельниц и уколов — было невыносимой пыткой. Я зачерпнула пальцами густую, темную мазь. Она мгновенно начала таять от тепла моих рук, выделяя тот самый тяжелый, животный запах. Я начала осторожно втирать её на поясницу. И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Мои ладони, соприкасаясь с кожей бабушки, начали гореть. Не просто теплеть, а буквально пылать, как будто через эту мазь во мне проснулся тот самый дикий, необъяснимый жар, которым вчера делился Джейкоб на берегу океана. Бабушка тихо выдохнула. Её напряженное, застывшее от постоянного ожидания боли тело впервые за последние недели расслабилось. Острые плечи опустились, лицо разгладилось. — Господи, Несса... — прошептала она, и её голос впервые за долгое время прозвучал чисто, без этого страшного хрипа. — Твои руки... они такие теплые. Боль уходит. Как будто огонь выжигает её изнутри. Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться. Мои пальцы действительно горели. Это было физически ощутимо. Мазь Билли Блэка работала, но дело было не только в ней. Я знала, черт возьми, я чувствовала, что это тепло имеет прямое отношение к тому меднокожему гиганту из Ла-Пуш. Когда бабушка уснула — глубоким, спокойным сном без кошмаров и стонов, — я вышла на задний двор. Дождь хлестал по веранде, но я не замечала холода. Я смотрела на свои ладони, которые всё еще пульсировали чужим, украденным теплом. Внутри меня поднималась волна паники, смешанной с дикой, яростной благодарностью. Джейкоб Блэк дал мне оружие против боли моей бабушки. И за это я ненавидела его еще сильнее. Потому что теперь я была у него в долгу. Теперь я была привязана к нему этой гребаной невидимой нитью, которую не могла разорвать. 2. Анатомия удушья и ледяной кафель Школа Форкса продолжала медленно убивать во мне остатки человечности. Я жила в каком-то странном, заторможенном состоянии диссоциации. Моё тело ходило на уроки, открывало учебники, записывало формулы по химии, но моя душа оставалась там, в темной спальне с запахом полыни. Я стала замечать, что схожу с ума. Это были не просто капризы или усталость. Это была глубокая, черная депрессия, которая пустила корни в моем мозгу. Иногда я ловила себя на том, что по несколько минут смотрю на одну точку на доске, не понимая, где нахожусь. Звуки вокруг становились глухими, как будто я была под водой. Мне казалось, что если я коснусь своей кожи, мои пальцы просто провалятся внутрь, в эту пустоту. Школьники обходили меня стороной. Моя репутация «неадекватной стервы» укрепилась после того, как я наорала на Майка Ньютона, который попытался пошутить по поводу моей бледности. — Эй, Эванс, ты выглядишь так, будто тебя забыли закопать. Может, тебе отсыпать румян? — крикнул он вслед в коридоре, вызывая смех у своих недалеких друзей. Я остановилась. Медленно повернулась. Внутри меня как будто лопнула какая-то струна. Я подошла к нему вплотную. Мой взгляд был настолько бешеным и холодным, что его дурацкая ухмылка мгновенно сползла с лица. — Еще один звук в мою сторону, Ньютон, — тихо, отчетливо произнесла я, — и я сделаю так, что твоё лицо будет выглядеть гораздо хуже, чем моё. Хочешь проверить, насколько мне плевать на правила этой школы? Он сглотнул и сделал шаг назад. Вокруг воцарилась тишина. Я развернулась и ушла, чувствуя, как внутри всё дрожит от ярости. Но эта ярость быстро сменилась привычным, липким страхом. Паническая атака накрыла меня прямо на третьем уроке английской литературы. Учитель читал какой-то сонет Шекспира о любви и вечности, а я чувствовала, что задыхаюсь. Воздух в классе стал горячим и сухим, как в духовке. Горло пережал невидимый спазм. Мне казалось, что мои легкие заполнились жидким цементом, который мгновенно застыл. Только не здесь. Пожалуйста, только не здесь, — умоляла я свое тело. Я встала, не спрашивая разрешения. Книги со стуком посыпались со стола на пол. Под недоуменные взгляды одноклассников я вылетела из кабинета, зажимая рот рукой. В женском туалете никого не было. Слава богу. Я ворвалась в кабинку, закрыла щеколду и рухнула на колени перед унитазом. Меня тошнило, но желудок был пуст — я не могла заставить себя есть последние три дня. Я просто содрогалась в сухих спазмах, хватаясь руками за ледяные стены кабинки. Кафель был холодным, но этот холод не помогал. Он только подчеркивал, насколько я мертва внутри. Я прижалась лбом к грязной стене, тяжело дыша. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной. «Я не справляюсь, — билась в голове одна-единственная мысль. — Я не могу. Я хочу, чтобы это прекратилось. Пожалуйста, пусть это прекратится». Я вытащила из кармана телефон дрожащими пальцами. В списке контактов было всего три имени: Чарли, мама и Бэлла. Никто из них не мог мне помочь. Мама была слишком далеко и сама тонула в истерике. Чарли… Чарли был хорошим, но он не понимал, что со мной происходит. А Бэлла… Бэлла была слишком занята своей безумной, холодной любовью. И тут мой взгляд упал на недавний вызов с незнакомого номера. Это был Джейкоб. Он звонил вчера, чтобы спросить, подошли ли травы, но я сбросила вызов, не желая слышать его голос. Я смотрела на этот номер, и внутри меня шла настоящая война. Я ненавидела его. Я ненавидела его силу, его здоровье, его способность дышать полной грудью в этом чертовом туманном болоте. Но прямо сейчас, сидя на грязном полу туалета, я понимала, что физически замерзаю. Мне нужен был его огонь. Мне нужен был этот невыносимый, обжигающий жар, чтобы просто не дать своему сердцу окончательно остановиться. Я не позвонила. Я просто не смогла переступить через свою гордость. Вместо этого я кое-как поднялась, умылась ледяной водой, глядя на свое призрачное отражение, и решила, что после школы я поеду в Ла-Пуш. Не к нему. Нет. Просто к океану. Чтобы вернуть пустую банку из-под мази. Да, именно так я себя оправдывала. 3. Столкновение на черных скалах Океан в Ла-Пуш сегодня был особенно диким. Огромные свинцовые волны с грохотом обрушивались на берег, рассыпаясь миллионами холодных брызгов. Ветер был настолько сильным, что буквально сбивал с ног, но для меня это было спасением. Этот ледяной ветер выдувал из моей головы остатки школьного бреда и паники. Я шла по гальке, сжимая в кармане куртки стеклянную баночку. На мне были тяжелые ботинки, старые джинсы и теплая куртка, но я всё равно дрожала. Холод Форкса пробрался мне под кожу, и казалось, что никакая одежда уже не сможет меня согреть. Я не собиралась искать Джейкоба. Честно. Я просто хотела оставить банку на крыльце дома его отца и уехать. Но судьба, видимо, очень любила издеваться надо мной. Он стоял на берегу, у самой кромки воды, там, где волны едва не касались его босых ног. На нем снова были только потертые джинсы. Его широкая, мускулистая спина была покрыта каплями воды и пота — он явно только что бегал или работал. От его тела поднимался легкий, почти незаметный пар, делая его похожим на какого-то лесного духа из древних легенд индейцев. Я остановилась в нескольких метрах от него. Галька зашуршала под моими ботинками, и он мгновенно обернулся. Его реакция была сверхъестественно быстрой. — Несса, — его лицо мгновенно озарилось той самой широкой, теплой улыбкой, которую я так отчаянно пыталась забыть. — Ты всё-таки приехала. — Я привезла банку, — холодно сказала я, вытаскивая стекло из кармана и протягивая ему. Моя рука дрожала от холода и нервного напряжения. — Травы помогли. Бабушке стало легче. Спасибо твоему отцу. Джейкоб сделал несколько шагов ко мне. С каждым его шагом я чувствовала, как воздух вокруг меня становится теплее. Это было безумие, физическая аномалия, но это было так. Он не взял банку. Вместо этого он посмотрел на мою дрожащую руку, а затем поднял взгляд на мое лицо. Его глаза сузились, улыбка исчезла. — Ты дрожишь, — тихо сказал он. — И у тебя снова эти круги под глазами. Ты спала вообще? — Это не твое дело, Блэк, — я попыталась сунуть банку ему в руку, но он увернулся и вместо этого перехватил мои пальцы своими огромными, горячими ладонями. Это было похоже на то, как если бы я сунула руки в открытый огонь. Но это не было больно. Это было спасительно. Тепло мгновенно хлынуло по моим венам, заставляя зажатые мышцы расслабиться. Я судорожно выдохнула, чувствуя, как паника, которая весь день копилась внутри, начинает медленно таять, как лед под весенним солнцем. — Отпусти меня, — прошептала я, хотя сама не сделала ни единого движения, чтобы вырваться. Я была слишком слаба. Я слишком сильно нуждалась в этом тепле. — Не отпущу, — его голос был глубоким, вибрирующим. Он сжал мои ладони крепче, согревая их своим дыханием. — Ты ледяная, Несса. Ты как будто из снега сделана. Почему ты так себя истязаешь? — Я не истязаю себя! — я подняла на него глаза, полные ярости и слез. — У меня нет выбора, понимаешь ты это своим куриным мозгом?! Мой единственный близкий человек умирает! Каждую секунду я жду, что её сердце остановится. И у меня нет времени на то, чтобы греться, спать или заводить друзей! Джейкоб смотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было жалости, которой я так боялась. Там было что-то другое — глубокое, темное понимание. — Думаешь, ты одна такая? — тихо спросил он, и в его голосе проскользнула неожиданная горечь. — Думаешь, я не знаю, каково это — терять? Моя мать погибла, когда я был ребенком. Мой отец прикован к инвалидному креслу. Моя сестра уехала. Я знаю, что такое боль, Несса. Но запирать себя в ледяной коробке — это не выход. Ты просто сгоришь изнутри. — Я феникс, — сквозь слезы горько усмехнулась я. — Фениксы должны сгорать. — Фениксы сгорают, чтобы возродиться, — Джейкоб сделал шаг еще ближе, и теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала жар, исходящий от его груди, его дыхание щекотало мои губы. — А ты просто медленно тлеешь в тумане. Позволь мне помочь тебе согреться. Позволь мне быть твоим огнем, Несса. Я смотрела в его глаза и чувствовала, как моя ненависть к нему медленно превращается во что-то другое — в опасное, удушающее притяжение. Я ненавидела его за то, что он был так силен. Я ненавидела его за то, что он видел меня насквозь. Но больше всего я ненавидела себя за то, что в этот момент мне больше всего на свете хотелось уткнуться носом в его горячую грудь и просто заплакать, позволяя ему забрать всю мою боль. — Ты чудовище, Джейкоб Блэк, — прошептала я, чувствуя, как первая слеза катится по моей щеке. — Знаю, — тихо ответил он, осторожно стирая слезу своим большим пальцем. — Но я твоё чудовище. Я резко вырвала руки из его объятий, чувствуя, как холод мгновенно атаковал мою кожу с новой силой. Я развернулась и почти бегом бросилась к своей машине. Моё сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Это была не паническая атака. Это была жизнь, которая со скрипом и болью возвращалась в моё замерзшее тело. Я знала, что вернусь сюда. Я знала, что пропала. Джейкоб Блэк стал моим наркотиком, моей самой сладкой и самой страшной погибелью. И я ничего не могла с этим поделать.