Сердце феникса.

4. Чужая гравитация (Повествование от лица Джейкоба Блэка) Быть оборотнем — это значит жить в мире, который постоянно кричит. С тех пор как во мне проснулся ген Квилетов, моя жизнь превратилась в бесконечный, оглушительный хаос из чужих мыслей, запахов и звуков. Я слышу, как бьется сердце белки на верхушке сосны в полумиле от меня. Я чувствую запах страха, который оставляет после себя заблудившийся турист на лесной тропе. Мое тело постоянно горит изнутри — стабильные сорок два градуса, из-за которых обычный дождь кажется мне теплой пылью, а ледяной ветер Ла-Пуш — приятным бризом. Но самое страшное во всем этом — не волки в моей голове и не вечный голод. Самое страшное — это гравитация. Старейшины называют это запечатлением. Они говорят, что это высшая сила, когда все земные связи рвутся, и твоей единственной точкой опоры во вселенной становится один-единственный человек. Ты больше не принадлежишь себе. Ты — его защитник, его друг, его раб, его возлюбленный. Квилеты запечатлеваются один раз и на всю жизнь, обычно после первого обращения, когда волк впервые видит свою пару. Но со мной всё пошло наперекосяк. Мой волк выбрал её задолго до того, как я впервые перекинулся. Мне было десять, а Нессе Эванс — девять, когда она уезжала из Форкса после развода родителей. Я помню тот день так отчетливо, словно он был вчера. На ней был дурацкий желтый дождевик, а из под капюшона выбивались непослушные темные волосы. Она плакала, обнимая мою сестру на прощание, а я стоял в стороне, чувствуя, как внутри моего маленького, еще вполне человеческого сердца что-то болезненно, со свистом натягивается. Это была тонкая, но абсолютно неразрывная стальная нить. Когда машина её матери скрылась за поворотом шоссе, мне показалось, что из моих легких выкачали весь воздух. Я заболел тогда на неделю. Отец молча смотрел на меня, качал головой и шептал старые молитвы на нашем языке. Он уже тогда всё понял. Когда в шестнадцать лет я впервые обратился в огромного зверя, эта нить превратилась в канат. Волк внутри меня не просто помнил Нессу — он выл от тоски по ней. Каждая моя пробежка по лесу, каждый прыжок через поваленные деревья сопровождались её запахом, который я помнил вопреки всем законам биологии. Запах дождя, спелой лесной земляники и горьковатой хвойной смолы. И вот она вернулась. Когда я увидел её на пляже несколько дней назад, мой разум буквально взорвался. Мир перестал существовать. Осталась только она — бледная, исхудавшая, с огромными, полными невыносимой боли глазами. Её запах изменился: к привычной землянике примешался удушливый, липкий аромат больничных палат, стерильных бинтов и страха. Страха и глубокого, черного горя. Я слышал её сердце. Оно билось слишком быстро, неровно, со сбоями — как у птицы, которую поймали в силки. Мне хотелось завыть от этой боли, которая физически передавалась мне через нашу связь. Мой волк требовал: «Подойди. Согрей. Защити. Убей всё, что причиняет ей боль». Но я не мог. Я должен был стоять и притворяться обычным парнем из резервации. Вчера, когда она приехала вернуть банку из-под мази, я едва сдерживал себя. Я видел, как она дрожит от холода и истощения. Её паническая атака… господи, я чувствовал её физически. Когда человек задыхается от паники, его кровь меняет химический состав, и для моего волчьего обоняния это было как едкий дым. Она умирала от горя прямо на моих глазах, медленно сгорала, а я ничем не мог ей помочь, кроме этого чертова тепла в моих ладонях. Когда я сжал её руки, я почувствовал, как по моему телу прошла судорога облегчения. Мой жар хлынул в неё, и её сумасшедший пульс начал замедляться. Но то, как она посмотрела на меня… в её глазах была такая чистая, концентрированная ненависть. Она ненавидит мою силу. Она ненавидит моё здоровье. Для неё мой жар — это личное оскорбление, насмешка над её угасающей бабушкой. «Ты чудовище, Джейкоб Блэк», — прошептала она вчера. Она даже не представляет, насколько она права. Я действительно чудовище. Я делю свой разум с огромным хищником, мои руки могут ломать кости, а мои зубы — рвать плоть. Но для неё я готов быть кем угодно. Хоть чудовищем, лишь бы она продолжала возвращаться ко мне за этим теплом. 5. Мертвый холод и стеклянные глаза (Повествование от лица Джейкоба Блэка) Но Несса была не единственной моей проблемой. Форкс медленно превращался в пороховую бочку, готовую взлететь на воздух в любую секунду. И фитиль к этой бочке держала её кузина — Бэлла Свон. Бэлла сходила с ума по-своему. Её безумие было тихим, бледным и пахло мертвечиной. Я помню Бэллу другой — веселой, пусть и немного неуклюжей девчонкой, с которой мы копались в моем старом пикапе. Теперь её как будто подменили. Она проводила всё свое время с Эдвардом Калленом — одним из этих чертовых «вампиров», которые нарушили наш вековой договор и поселились на границе наших земель. Обычные люди не видят разницы, но для меня и моей стаи Каллены — это ходячие трупы. От них пахнет сладковатым, приторным тленом, от которого у любого волка шерсть встает дыбом, а в горле закипает глухое рычание. Они идеальны. Слишком идеальны. Их кожа белая, как мрамор, их глаза меняют цвет от золотого до угольно-черного, а их движения неестественно плавные. Они не дышат, их сердца не бьются. Они — хищники, которые играют в людей. И Бэлла добровольно шла в их пасть. Вчера Сэм — вожак нашей стаи, собрал нас у костра. Его мысли в нашей общей ментальной сети были тяжелыми, как свинец. «Каллены слишком близко подходят к границе, — думал Сэм, и его мысленный образ рисовал картину разорванных волчьих тел. — И девчонка Свон… она становится частью их мира. Если они обратят её, договор будет нарушен. Нам придется драться». «Они не тронут её, — мысленно огрызнулся я. — Эдвард дорожит ей». «Она человек, Джейкоб! — Сэм мысленно ударил лапой по земле в нашей общей голове, заставляя меня поморщиться. — Она ходит по краю пропасти. И ладно бы только она. Теперь в Форкс приехала её кузина, Несса Эванс. Каллены уже проявляют к ней интерес». В этот момент внутри меня проснулся такой дикий, первобытный ужас, что я едва не перекинулся прямо у костра. Моя шерсть затрещала от статического электричества. «Не смейте. К ней. Подходить», — мой мысленный рык был настолько громким, что остальные волки — Пол, Джаред, Эмбри — невольно прижали уши к головам. «Спокойно, Джак, — Сэм попытался утихомирить мой гнев. — Мы не тронем её. Но если Каллены почувствуют её запах на тебе… запах стаи… они могут решить, что она — наша слабость. Держи свою девчонку подальше от этой семейки». Держи её подальше. Легко сказать. Бэлла уже пыталась «подружиться» с Нессой, прикрываясь родственными связями. Но я видел Бэллу насквозь. Она хотела вытащить Нессу из её раковины боли, но на самом деле она просто затягивала её в тот самый мертвый, стеклянный мир Калленов. Бэлла выглядела истощенной, её кожа становилась всё более прозрачной, а глаза — тусклыми. Она медленно умирала как человек, готовясь стать одной из них. И я до смерти боялся, что она заразит этой мертвечиной Нессу. Несса со своей паникой, со своим горем была живой. Она кричала, злилась, ненавидела — но это были эмоции живого человека. А мир Калленов — это склеп. И я скорее разорву каждого из этих пижонов на куски, чем позволю хоть одной снежинке из их ледяного царства упасть на растрепанные кудри моей Нессы. 6. Ледяной ужин у Свонов (Повествование от лица Нессы Эванс) Вернувшись из Ла-Пуш после нашей бурной встречи с Джейкобом, я застала дома Чарли. Он привез пирог из местной закусочной и настоял на том, чтобы мы поужинали вместе. С ними была и Бэлла. Я не хотела этого ужина. Мне хотелось запереться в своей комнате, уткнуться лицом в подушку и попытаться понять, почему после прикосновений Джейкоба моя кожа всё еще горит, а панические атаки отступают, оставляя после себя странную, звенящую пустоту. Но Чарли выглядел таким усталым, его плечи были опущены, а в усах застряли капли вечного дождя Форкса. Я не могла отказать ему. Он тоже переживал за бабушку Мэри. Мы сидели за старым круглым столом. Пахло яблочным пирогом с корицей, но этот домашний запах казался мне чужим, искусственным. — Как Мэри сегодня? — тихо спросил Чарли, аккуратно разрезая пирог. — Медсестра сказала, что она спала почти весь день. Это хороший знак. — Ей стало легче после трав Билли, — ответила я, глядя в свою тарелку. — Боль ушла. Она даже улыбалась. Чарли тепло улыбнулся, его глаза потеплели. — Старик Билли знает толк в лесных средствах. Квилеты всегда умели лечить то, перед чем бессильна городская медицина. Тебе стоит чаще бывать в резервации, Несса. Там воздух… целебный. Я почувствовала, как Бэлла, сидевшая напротив меня, замерла. Её вилка зависла в воздухе. Она подняла на меня свои странные, глубокие глаза, в которых не было ни единой живой искры. — Ты была в Ла-Пуш? — спросила она. Её голос прозвучал как-то слишком ровно, почти механически. — Видела Джейкоба? — Да, — коротко бросила я, надеясь, что она не заметит, как при упоминании его имени у меня перехватило дыхание. — Он передал мазь. — Джейкоб… он хороший друг, — Бэлла опустила глаза, и на её губах появилась бледная, едва заметная улыбка. — Но он бывает слишком навязчивым. Слишком горячим. Иногда его тепло душит. Я невольно сжала кулаки под столом. Душит? Да её этот мертвый холод Калленов душил гораздо сильнее, просто она этого не замечала! — Мне так не показалось, — резко ответила я. — По крайней мере, его тепло — настоящее. В отличие от некоторых людей в этом городе, которые выглядят так, будто их только что достали из морозилки. Бэлла вздрогнула. Она прекрасно поняла, на кого я намекаю. В школе я уже видела Эдварда Каллена и его идеальную семью. Они держались особняком, никогда ничего не ели в столовой и смотрели на всех остальных учащихся как на досадную помеху. Пару дней назад в школьном коридоре Эдвард прошел мимо меня. Его взгляд — холодный, пронизывающий до самых костей — заставил меня похолодеть от какого-то животного, подсознательного ужаса. Он был прекрасен, как скульптура Микеланджело, но от него веяло смертью. Настоящей, неподвижной смертью. — Каллены — хорошие люди, Несса, — тихо, но твердо сказала Бэлла. — Они просто... другие. Тебе не стоит судить о них по слухам. Эдвард очень переживает за мою семью. Он даже предлагал привезти своего отца, доктора Каллена, чтобы он осмотрел бабушку. Карлайл — лучший врач в штате. — Нет! — Мой голос прозвучал слишком громко и резко. Даже Чарли удивленно вскинул брови. — Никаких Калленов в нашем доме. Бабушке помогают травы Билли. И точка. Мне не нужны их столичные методики и их фальшивое сочувствие. Я встала из-за стола, чувствуя, как внутри снова начинает расти паника. Этот ужин душил меня. Разговоры о Калленах, бледное лицо Бэллы, этот яблочный пирог… всё казалось мне частью какого-то безумного спектакля. — Извините, я пойду проверю бабушку, — бросила я и быстро ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Я прижалась спиной к деревянной двери, тяжело дыша. В комнате пахло полынью и тем самым мускусным, животным ароматом, который остался на банке из-под мази. Я подошла к окну. За стеклом, в непроглядной темноте леса, шумел дождь. Где-то там, за этой стеной из тумана и деревьев, был Джейкоб. Огромный, горячий, дикий. Он пугал меня своей силой, он бесил меня своей самоуверенностью, но прямо сейчас, глядя на бледную кузину и вспоминая ледяные глаза Эдварда Каллена, я понимала одну простую вещь. Джейкоб Блэк был единственным настоящим, живым существом во всем этом проклятом Форксе. И как бы я ни пыталась убежать от его тепла, моё замерзающее сердце феникса неумолимо тянулось к его огню, готовое сгореть дотла, лишь бы больше никогда не чувствовать этого мертвого, могильного холода.