Не богиня, а стихийное бедствие

До самого вечера они избегали друг друга так старательно, будто оба одновременно решили: если не смотреть в сторону проблемы — возможно, проблема перестанет существовать. Не перестала. Селин поняла это примерно через час после того, как в третий раз поймала себя на том, что разговаривает сама с собой. Причём вслух. Причём спорит. — Нет, это вообще не считается, — заявила она потолку, расхаживая по комнате босиком. — Потому что это был фильтр Афродиты. Пауза. — Но я же не сказала ничего, чего не чувствовала… Ещё пауза. Она резко ткнула пальцем в воздух. — Не вмешивайся, это внутренний диалог! Тишина. Селин медленно опустила руку. — Я ненавижу взросление. Где-то за окном каркнула птица. Очень вовремя. — И ты туда же. Она рухнула на кровать лицом вниз, полежала секунд десять, потом резко перевернулась на спину и уставилась в потолок. Самое раздражающее было не то, что она чувствовала. А то, что Будда оказался прав. Фильтр не создал чувства. Он просто сорвал крышку. И теперь Селин впервые за долгое время не могла спрятаться от самой себя за привычным “это просто хаос”, “это просто игра”, “я просто люблю бесить его”. Нет. Не просто. Совсем не просто. И это пугало её сильнее, чем любые драки богов, монстров и конец света вместе взятые. Потому что к катастрофам она привыкла. А вот к привязанности — нет. Будда переживал всё… тише. Что делало ситуацию в десять раз хуже. Он стоял возле фонтана в саду, прислонившись плечом к дереву, и выглядел так спокойно, что любой случайный наблюдатель решил бы: этот человек либо просветлённый, либо эмоционально мёртвый. На деле Будда мысленно проходил через все стадии внутреннего краха одновременно. Его раздражало буквально всё. Тишина раздражала. Мысли раздражали. Собственное спокойствие раздражало особенно сильно. Потому что внутри этого спокойствия теперь жила Селин. Не как красивая проблема. Не как хаотичная привязанность. Не как забавная зависимость, над которой можно лениво шутить. Хуже. Гораздо хуже. Он почувствовал её настоящие эмоции. Не маски. Не сарказм. Не привычное “я сейчас всё превращу в шутку, чтобы не было страшно”. Настоящее. И именно это ломало его идеально выстроенное внутреннее равновесие. Будда тихо выдохнул, запрокинул голову к звёздам и пробормотал: — Поздравляю, великий просветлённый. Ты официально превратился в эмоционального идиота. Фонтан продолжал шуметь. Очень осуждающе. — Да-да, спасибо за поддержку. Он прикрыл глаза. И почти сразу почувствовал её. Не шаги. Селин вообще умудрялась приходить так, будто пространство само решило пустить её внутрь. Тёплые пальцы осторожно коснулись его руки. Без привычного хаоса. Без театральности. Просто взяли за ладонь. И потянули за собой. Будда открыл глаза и посмотрел на неё. На мягкую улыбку. На немного уставший взгляд. На то, как она явно нервничает, но делает вид, что всё нормально. И пошёл. Без единого вопроса. Хотя внутренне уже был готов ко всему. К эмоциональной катастрофе. К драке. К признанию. К поджогу дома. С Селин последнее никогда нельзя было исключать. — Это казнь? — лениво поинтересовался он, пока она тащила его за собой. — Потому что если да, то предупреждаю: я драматично умираю и порчу людям психику. — Ты и без смерти отлично справляешься, — буркнула Селин. — О, значит, шанс выжить есть. — Не беси меня заранее. — Малышка, ты буквально ведёшь меня ночью в неизвестном направлении молча. Это либо романтика, либо преступление. Селин всё-таки фыркнула. И Будда сразу почувствовал, как внутри отпустило. Совсем чуть-чуть. Дом встретил их тишиной. Той особенной вечерней тишиной, в которой каждый звук становится слишком заметным. Селин закрыла дверь ногой и замерла на секунду посреди комнаты, будто собираясь с мыслями. Будда остался у входа. Скрестил руки на груди. Прищурился. — Так, — медленно протянул он. — У меня вопрос. — М-м? — Я в опасности? Селин повернулась к нему. Очень спокойно. Слишком спокойно. И щёлкнула пальцами. Свет мгновенно погас. Темнота накрыла комнату резко и полностью. Будда замолчал на секунду. Потом тихо, почти восхищённо выдохнул: — О нет. Пауза. — Она всё-таки решила меня убить. — Тебя это пугает? — Меня пугает, что это эстетично. В темноте снова щёлкнули пальцы. И по комнате вспыхнули маленькие огоньки. Тёплые. Мягкие. Они не освещали помещение полностью — только создавали ощущение чего-то слишком личного, слишком уютного и опасно красивого. Будда медленно огляделся. Потом посмотрел на неё. И тихо усмехнулся: — Это не ловушка. Пауза. — Это художественно оформленная эмоциональная катастрофа. Селин подошла ближе. Без спешки. И сердце Будды, к его глубочайшему раздражению, отреагировало раньше мозга. Она обняла его за шею, прижимаясь ближе, и посмотрела прямо в глаза. Без защиты. Снова. И это каждый раз выбивало из него больше воздуха, чем должно было. — Сейчас я в ловушке твоей харизмы, — пробормотала она тихо. — И знаешь что самое ужасное? — Что? — Мне там нравится. Будда замер. Буквально на мгновение. Потом усмехнулся — медленно, лениво, но уже совсем без привычной лёгкости. — Интересный поворот событий, рыжик. Он наклонился чуть ближе. — А когда начнётся традиционная стадия “ой нет, чувства, срочно бежим”? — Я решила прогулять этот этап. — Очень безответственно с твоей стороны. — Я вообще не славлюсь ответственностью. — Это правда, — серьёзно кивнул он. — Ты однажды чуть не устроила пожар, потому что “пламя выглядело грустным”. — Ему нужна была поддержка! — Селин, это была кухня. Она закатила глаза. И Будда поймал себя на том, что смотрит на неё слишком внимательно. Слишком долго. Слишком… жадно. И она это заметила. Конечно заметила. — Что? — тихо спросила она. Будда медленно выдохнул. — Ничего страшного. Пауза. — Просто у меня проблема. — Какая? Он наклонился ближе. Так близко, что голос стал почти тёплым касанием. — Я тебе верю. И вот это уже выбило почву из-под неё. Не флирт. Не шутка. Не провокация. Честность. Селин моргнула. Раз. Второй. Потом тихо пробормотала: — Не смей говорить такие вещи таким голосом. — Каким? — Будто ты сейчас разобьёшь мне психику и будешь очень доволен результатом. Будда тихо рассмеялся. — Малышка, твою психику уже невозможно разбить. Она пережила Шиву. — Это правда. — Хотя… — он задумчиво прищурился. — после тебя я тоже уже не уверен в своей ментальной стабильности. — О, наконец-то честный разговор. Он мягко положил руку ей на талию и притянул ближе. Не резко. Спокойно. Как будто это было самым естественным действием в мире. — Селин, — тихо сказал он. — Ты понимаешь, что я теперь не смогу делать вид, будто это “просто игра”? Она выдержала его взгляд. И впервые не попыталась спрятаться за шуткой сразу. — Я не играю. Тишина стала тёплой. Живой. Опасной. Будда медленно улыбнулся. И в этой улыбке было что-то почти беззащитное. — Это очень плохие новости для моего просветления. Селин вдруг рассмеялась — тихо, нервно, счастливо одновременно — и уткнулась лбом ему в плечо. — Боже, ты даже признания превращаешь в сарказм. — Я многогранная личность. — Ты катастрофа. — А ты моя любимая форма разрушения. Будда смотрел на неё несколько долгих секунд. И чем дольше смотрел — тем опаснее становилась тишина. Потому что Селин больше не убегала. Не пряталась за сарказмом. Не делала шаг назад в последний момент. Наоборот. Она стояла перед ним с этим своим невозможным взглядом — живым, тёплым, чуть взволнованным, но открытым настолько, что у него внутри окончательно сгорело что-то очень важное и очень “просветлённое”. Будда медленно усмехнулся. Не лениво. Не мягко. А так, как улыбаются люди, которые только что поняли: сопротивления больше не будет. — О-о… — тихо протянул он. — Так вот в чём дело. Селин прищурилась. — В чём дело? Он сделал шаг вперёд.Неторопливо. Спокойно. И теперь уже именно она инстинктивно отступила на полшага назад, пока не упёрлась поясницей в край стола. Будда сразу это заметил. Конечно заметил. И взгляд у него стал совершенно невыносимым. — Ты мне сейчас добровольно отдала инициативу, — сказал он тихо. — Это очень смелое решение. Селин попыталась закатить глаза. Правда попыталась. — Не драматизируй. — Малышка, ты только что сказала человеку с проблемами контроля: “делай что хочешь”. Он подошёл ещё ближе. Медленно положил ладонь рядом с ней на стол, фактически запирая её между собой и деревом. Не грубо. Но абсолютно нагло. И Селин почувствовала, как сердце предательски ускорилось. Будда это услышал раньше, чем увидел реакцию на её лице. И тихо, очень довольно усмехнулся. — О, — протянул он. — А вот это уже интереснее. — Не начинай. — Поздно. Он наклонился ближе. Слишком близко. И голос стал ниже, мягче, опасно спокойным: — Ты хоть понимаешь, что со мной делает твой этот взгляд? Селин сглотнула. И это движение мгновенно привлекло его внимание. Ошибка. Большая ошибка. Потому что теперь он смотрел ещё внимательнее. Ещё медленнее. Будто специально растягивал её реакцию. — Будда… — М-м? — Ты сейчас специально меня мучаешь. Он лениво улыбнулся. — Конечно. Пауза. — Я слишком долго страдал сегодня. Теперь моя очередь. Селин нервно усмехнулась. — Какой ужасный просветлённый. — Самый ужасный. Он скользнул взглядом по её лицу, по шее, по губам — без стеснения, вообще не пытаясь скрыть, насколько откровенно любуется ей. И от этого у Селин внутри всё начинало плавиться. Будда заметил это сразу. Он вообще сейчас замечал всё. Каждый вдох. Каждую микрореакцию. Каждую секунду, когда она пыталась сохранить остатки достоинства. И наслаждался этим совершенно бессовестно. — Ты сейчас слишком тихая, — пробормотал он. — Я думаю. — Нет. — Он усмехнулся. — Ты пытаешься выжить. Селин ткнула его ладонью в грудь. Не сильно. Скорее возмущённо. — Самоуверенный монах. — Ты буквально дрожишь, когда я наклоняюсь ближе. — Это от злости. — Конечно. Будда поймал её руку раньше, чем она успела убрать её обратно. Медленно переплёл пальцы с её пальцами. И это простое движение внезапно оказалось опаснее половины их флирта. Потому что стало слишком настоящим. Селин на секунду перестала дышать нормально. Будда заметил. И его взгляд мгновенно потемнел от удовольствия. — Вот так, значит, — тихо сказал он. — Стоило мне перестать играть в хорошего мальчика… — Ты никогда не был хорошим мальчиком. — Верно. Он наклонился к самому её уху, и голос стал почти бархатным: — Но тебе ведь нравится именно это. И это было нечестно. Абсолютно. Потому что Селин почувствовала, как от его голоса мурашки проходят по спине, и ненавидела себя за то, насколько очевидной становится её реакция. Будда тихо рассмеялся. — Боже, ты сейчас такая красивая, когда пытаешься не показать, насколько тебе нравится происходящее. — Я тебя сейчас укушу. — Я согласен. Пауза. Он чуть склонил голову, рассматривая её так внимательно, будто она была его любимой катастрофой. — Ты сейчас позволишь мне всё. И вот это ударило уже по-настоящему. Потому что он сказал это спокойно. Уверенно. Как факт. Селин медленно подняла на него взгляд. И вместо привычной колкости вдруг тихо спросила: — И что ты будешь с этим делать? Будда замолчал.На секунду. Потом очень медленно улыбнулся. Опасно. Почти хищно. — Всё, что давно хотел.