Не богиня, а стихийное бедствие

Селин стояла перед зеркалом, слегка наклонив голову, и с упрямой сосредоточенностью пыталась победить собственные волосы, которые явно жили по своим законам и с её планами не согласовывались. Она дернула прядь, пригладила её, отпустила — и та тут же с тихим внутренним торжеством вернулась в прежнее хаотичное положение. Селин вздохнула так, будто это было личное предательство вселенной, и пробормотала себе под нос что-то вроде «предательница», на что зеркало, если бы могло, наверняка бы хмыкнуло. За её спиной на диване развалился Будда — лениво, расслабленно, с той опасной легкостью человека, который слишком хорошо знает, что происходит вокруг, но предпочитает не вмешиваться раньше времени, потому что так гораздо веселее. Он наблюдал за ней уже давно, и чем спокойнее выглядела Селин, тем внимательнее становился его взгляд. Это был его особый талант: замечать не громкие катастрофы, а те, что только собираются случиться. — Ты сегодня подозрительно довольная, — произнёс он наконец, не меняя позы, будто просто бросил фразу в воздух. Селин даже не обернулась сразу. Она продолжила возиться с волосами, но уголок её губ едва заметно дрогнул — слишком быстро, чтобы быть случайностью, и слишком небрежно, чтобы быть невинным. Она ответила с показной лёгкостью: — Тебе кажется. Будда тихо усмехнулся, и в этой усмешке было что-то почти ленивое, но очень точное, как удар без размаха. — Нет, — спокойно сказал он. — Мне не кажется. Я слишком долго живу рядом с тобой, чтобы такие вещи «казались». Когда ты говоришь «тебе кажется», у меня уже автоматически включается режим эвакуации. Селин наконец повернулась к нему, скрестив руки на груди и делая вид, что оскорблена до глубины души. — Это звучит так, будто я — стихийное бедствие. — А ты хочешь, чтобы я уточнил, какое именно? — невозмутимо уточнил Будда, приподняв бровь. — Потому что у меня есть варианты. Она фыркнула, но в её взгляде мелькнула искра веселья, которую она даже не пыталась скрыть до конца. — Ты просто параноик. — Нет, — он лениво покачал головой. — Параноики боятся того, чего нет. Я боюсь тебя. Это разное. Селин открыла рот, чтобы возразить, но Будда уже чуть наклонился вперёд, и его голос стал мягче, но внимательнее: — Ладно. Давай честно. Что ты сделала? Вот тут она и попалась. Потому что вместо привычного мгновенного отрицания Селин задержалась на долю секунды дольше, чем нужно. Всего одна микроскопическая пауза — но для Будды это было как вспышка молнии в абсолютной темноте. Он медленно улыбнулся. — О, нет, — протянул он почти с удовольствием. — Я знаю это выражение лица. Это лицо человека, который уже нажал на последствия и теперь просто наблюдает, как они догоняют реальность. Селин попыталась сохранить невозмутимость, но стало только хуже — её улыбка стала подозрительно мягкой, почти невинной, и именно это было самым опасным. — Ты слишком драматизируешь, — сказала она легко, но голос выдал её с головой. Будда тихо рассмеялся. — Милая, я живу с тобой в одном мире. Здесь «драматизируешь» — это просто ранняя стадия осознания. Он посмотрел на неё внимательно, уже без шуток на секунду, и снова спросил, медленнее: — Что ты сделала? Селин сцепила руки за спиной, чуть покачнулась на пятках, и с абсолютно убийственным спокойствием сказала: — Я пригласила гостей. В комнате повисла пауза. Не театральная. Настоящая. Та, в которой даже воздух делает вид, что его здесь нет. Будда медленно моргнул. Потом ещё раз. Потом сел ровнее, будто тело само решило подготовиться к худшему. — Каких гостей? — спросил он осторожно, уже без прежней лёгкости. Селин улыбнулась шире. — Особенных. — Это слово мне не нравится. — Почему? Оно милое. — Потому что в твоём исполнении оно обычно означает «катастрофа с именами и биографиями». Она наклонила голову, явно наслаждаясь его реакцией. — Подружек невесты. И вот тогда где-то в коридоре раздался звук, который нельзя было назвать падением — это было скорее концептуальное разрушение достоинства. Будда даже не успел повернуть голову, как в проёме уже появился Шива. Точнее — его тело появилось раньше, чем он сам решил, что с этим делать. Он стоял секунду. Две. Потом медленно осел на пол, как человек, который вдруг понял смысл всех своих ошибок сразу. — Нет, — сказал он очень тихо. Селин наклонилась к нему с искренним интересом, как к редкому явлению природы. — Да, — ответила она почти ласково. Шива поднял на неё взгляд, в котором уже не было ни уверенности, ни угроз, только чистое экзистенциальное отчаяние. — Скажи мне, что ты шутишь. Селин задумалась ровно настолько, чтобы сделать ситуацию хуже. — Ну… формально нет. — СЕЛИН. — Что? — СКАЖИ, ЧТО ЭТО НЕ ТО, ЧТО Я ДУМАЮ. Она пожала плечами. — Это твои жёны. И в этот момент Шива выглядел так, будто вселенная решила лично посмеяться над ним. Будда за его спиной тихо рассмеялся — не громко, почти нежно, с той самой интонацией, которая означала: «я же говорил». — Я хочу исчезнуть, — пробормотал Шива. — Ты бессмертный, — напомнила Селин с искренней заботой. — Это проблема, — отрезал он. Будда лениво наклонился в сторону, глядя на него сверху вниз. — Я могу морально поддержать, если хочешь. — Ты сейчас выглядишь слишком довольным. — Я всегда выгляжу слишком довольным, когда ты страдаешь. — Ты ужасен. — Спасибо, — мягко ответил Будда. — Я стараюсь. И именно в этот момент, когда Шива уже начал осознавать масштаб катастрофы, дверь в комнату открылась снова — спокойно, без спешки, почти буднично, и от этого стало только хуже. Вошли Парвати и Сати. С пакетами. С коробками. С той опасной женской уверенностью, которая не оставляла сомнений: они пришли не выяснять отношения, а как будто продолжить чей-то план, в котором Шиве явно не дали прочитать условия. Шива медленно поднял на них взгляд. Потом снова посмотрел на Селин. Потом на Будду. И впервые за весь день в его глазах появилось настоящее понимание того, что сейчас всё станет намного хуже. Шива смотрел на вошедших так, будто его внутренний мир только что получил прямое попадание без права на восстановление. Парвати и Сати остановились в дверях спокойно, почти домашне, как будто пришли не в эпицентр возможного апокалипсиса, а на обычное дружеское чаепитие. Пакеты в их руках тихо шуршали, коробки с чем-то сладким выглядели до абсурдного мирно на фоне выражения лица Шивы. Он медленно поднялся с пола — не резко, не агрессивно, а с той опасной аккуратностью, с которой обычно поднимаются люди, у которых внутри уже всё решено, но они ещё не хотят это озвучивать вслух. — Скажите мне, — начал он очень ровно, и от этой ровности стало только тревожнее, — скажите мне, что это какая-то ошибка. Сати обменялась взглядом с Парвати и спокойно сняла обувь, будто разговор не требовал срочности. — Ты о чём именно? — уточнила она мягко, с лёгким наклоном головы. Шива даже не моргнул. — О том, что я только что упал в собственную судьбу лицом вниз. Парвати тихо усмехнулась, уже явно понимая, к чему всё идёт, и прошла в комнату, аккуратно ставя пакет на стол. — Это было драматично, но технически ты просто вошёл слишком эмоционально, — сказала она так, будто обсуждала погоду. Будда за диваном тихо фыркнул. — «Слишком эмоционально» — это его стандартный режим работы, — лениво вставил он. — Ты молчи, — отрезал Шива, не отводя взгляда от женщин. — Не могу, — спокойно ответил Будда. — Это самое интересное, что случалось за последние недели. Селин уже стояла рядом с Парвати и выглядела так, будто всё происходящее — её личный праздник, который она тщательно спланировала и теперь наслаждается результатом. — Вы пришли! — радостно сказала она, обнимая Парвати так естественно, будто это не богиня разрушения реальности, а её давняя подруга с соседнего квартала. — Конечно пришли, — улыбнулась Парвати, обнимая её в ответ. — Ты же пригласила нас так… убедительно. — Я просто сказала, что будет весело, — невинно пожала плечами Селин. Сати тем временем подошла чуть ближе, спокойно осмотрела комнату и, не говоря ни слова, протянула Селин коробку. — Сладости, — произнесла она кратко. Селин мгновенно просияла. — Ты лучшая женщина во всех мирах. — Я знаю, — ровно ответила Сати. Шива медленно повернул голову к ним, как будто надеялся, что если он посмотрит под другим углом, реальность исправится сама. — Вы… — начал он осторожно, — вы пришли к ней. — Да, — спокойно подтвердила Парвати. — Вы принесли ей… подарки. — Да, — добавила Сати. — Вы улыбаетесь. — Да, — хором. Шива моргнул. Очень медленно. — И вы… не злитесь? Парвати задумалась на секунду, потом честно ответила: — А должна? Эта простая фраза ударила его сильнее любого оружия. Он резко повернулся к Будде. — Ты понимаешь, что происходит?! Будда лениво поднял взгляд, будто этот вопрос уже звучал сегодня минимум десять раз. — Конечно понимаю. — И давно?! — Достаточно давно, чтобы перестать считать это проблемой. Шива застыл. — То есть… ты знал? — Я живу рядом с Селин, — спокойно сказал Будда. — Это не «знал», это «наблюдал эволюцию хаоса в реальном времени». Селин гордо кивнула, как будто это была похвала. Шива снова посмотрел на женщин. — Тогда объясните мне, — голос начал повышаться, но он всё ещё держался, — почему вы все выглядите так, будто это нормально?! Сати слегка наклонила голову. — А разве нет? — НЕТ! Парвати тихо засмеялась, проходя глубже в комнату. — Шива, ты правда думал, что мы не заметили? — ЧТО именно?! — Что вы с Селин существуете в каком-то… странном цикле, — мягко пояснила она, как будто объясняла очевидное ребёнку. Селин заинтересованно склонила голову. — О, мне нравится слово «цикл». Будда тут же вставил: — Это не цикл. Это замкнутая катастрофа с эмоциональной синхронизацией. — Это звучит как оскорбление, — заметила Селин. — Это комплимент, — невозмутимо ответил он. — Я восхищаюсь стабильностью вашей нестабильности. Шива медленно провёл рукой по лицу. — Вы… все… сговорились? — Нет, — спокойно сказала Сати. — Да, — одновременно добавила Парвати. Они переглянулись. — В каком смысле «да»?! — взорвался Шива. Парвати вздохнула, уже не сдерживая улыбку. — Шива… нам всегда нравилась Селин. Тишина. Настоящая. Та, в которой даже воздух перестаёт существовать. Шива медленно моргнул. — Что? — С самого начала, — спокойно продолжила Сати. — Она смешная, — добавила Парвати. — Искренняя. — Хаотичная. — Очень эмоциональная. — И ты каждый раз рядом с ней выглядишь так, будто тебя сейчас вынесет из реальности. Шива медленно повернулся к Селин. — Ты… — Я ничего не делала, — быстро сказала она, поднимая руки. — Я просто существую. — В этом и проблема, — пробормотал он. Будда тихо рассмеялся. — Он наконец-то понял. — ЗАМОЛЧИ! — Не могу, это терапевтический процесс. Шива снова обернулся к женщинам, уже с отчаянием, которое начинало приобретать философскую глубину. — Но вы ревновали. Парвати и Сати одновременно рассмеялись. И это был не злой смех. Это был смех людей, которые слишком долго держали один и тот же секрет. — О боги… — выдохнула Сати, прикрывая лицо рукой. — Он правда так думал. — Конечно думал, — улыбнулась Парвати. — Он всегда так думает. Шива резко шагнул вперёд. — Тогда к кому вы ревновали?! Пауза. И потом Парвати спокойно, почти ласково сказала: — К тебе. Мир снова завис. Шива застыл. — …что? Сати чуть пожала плечами. — Нам просто нравилось смотреть, как ты паникуешь. — Это было… очень выразительно, — добавила Парвати. Будда уже смеялся в открытую, откинувшись на диван, как человек, который наблюдает лучший спектакль своей жизни. Селин буквально сползла на плечо Парвати, тоже смеясь. Геракл, который как раз вошёл в комнату, молча сел на ближайший стул, не задавая вопросов вообще. Потому что это был тот редкий момент, когда даже он понял: лучше не вмешиваться. Шива стоял в центре комнаты и медленно осознавал, что весь его внутренний эпос оказался… коллективной шуткой. — Вы… — он сделал паузу, — вы все это время… — Немного преувеличивал трагедию? — мягко подсказала Сати. — НЕТ. — Ну… да, — честно добавила Парвати. Будда лениво поднял руку. — Он драматизировал на уровне мифологического кризиса. — ТЫ НЕ ПОМОГАЕШЬ! — Я никогда не помогаю. Я развлекаю. И в этот момент Шива понял окончательно. Он был единственным существом в этой комнате, которое всё это время воспринимало происходящее как трагедию. Остальные — как шоу. И самое ужасное — шоу уже давно шло без него как главного героя. Он медленно опустил голову. — Я вас всех ненавижу, — произнёс он спокойно. — Мы знаем, — хором ответили все. Будда улыбнулся особенно довольно. — Но ты всё равно останешься здесь. Шива устало поднял на него взгляд. — Почему? Будда чуть наклонился вперёд, и в его голосе впервые за всё время появилось что-то мягкое, почти тёплое — скрытое под привычной насмешкой. — Потому что ты всё ещё здесь стоишь. Пауза. И Шива не нашёл, что ответить. Потому что это было правдой. И это было хуже любой шутки. После признания Сати и Парвати дом окончательно перестал вести себя так, будто в нём вообще когда-либо существовали правила здравого смысла. Он просто сдался — как уставший наблюдатель, который понял, что вмешиваться бессмысленно. Шива сидел на диване неподвижно уже слишком долго. Его поза не менялась, но дело было не в спокойствии — в каком-то странном внутреннем обнулении. Он выглядел так, будто кто-то аккуратно вытащил из него привычную картину мира и оставил только пустое место, где эта картина раньше висела. Будда лениво жевал сладость, развалившись так, словно это не чужая драма, а развлекательная программа на вечер. Он то и дело бросал короткие взгляды на Шиву, явно наслаждаясь процессом наблюдения. Сати, не поднимая глаз, спокойно сделала глоток чая, будто обсуждали не эмоциональный кризис бога разрушения, а что-то бытовое. — Он сломался? — лениво уточнил Будда, даже не пытаясь скрыть интерес. Сати ответила так же спокойно, без малейшей тревоги: — Нет. Он просто обрабатывает информацию. Будда прищурился, посмотрел внимательнее. — Уже десять минут? — Информации много, — добавила Сати ровно, будто это всё объясняло. В этот момент Шива наконец шевельнулся. Медленно повернул голову, и в этом движении было что-то тяжёлое, как будто само тело сопротивлялось участию в разговоре. — Меня предали, — произнёс он глухо, с таким спокойствием, в котором уже не было ни возмущения, ни надежды — только итог. Парвати чуть наклонила голову, словно уточняя деталь. — Четыре человека. Шива моргнул. Очень медленно. — Почему четыре? Ответ прозвучал так же ровно, как предыдущий вопрос: — Геракл тоже знал. Геракл, стоявший чуть в стороне, замер так резко, будто его внезапно вызвали на суд без предупреждения. — Вообще-то я… — начал он осторожно, явно пытаясь найти версию себя, которая могла бы выжить в этом разговоре. Но Сати спокойно перебила, даже не повышая голоса: — Знал. Геракл застыл окончательно. Несколько секунд он молчал, а потом медленно выдохнул, как человек, который понял: оправдание здесь не предусмотрено. — Предатель, — тихо сказал Шива. Геракл неловко улыбнулся, почти виновато. — Спасибо? — Это не комплимент, — устало уточнил Шива. Будда тихо хмыкнул, наблюдая за сценой с явным удовольствием. — У вас тут это семейная система? Предательство как форма коммуникации? Геракл повернулся к нему с надеждой, будто это мог быть единственный безопасный ответ во всей комнате. — У вас всегда так? И ответ пришёл сразу с двух сторон, почти синхронно: — Да, — сказали Будда и Селин одновременно. Геракл медленно моргнул. — Это ужасно. Будда спокойно пожал плечами. — Тоже семейное. И в этот момент Селин хлопнула в ладоши — резко, звонко, так, будто поставила точку в чужом хаосе. Все мгновенно повернулись к ней. Даже Шива, хотя это движение выглядело как тяжёлая уступка реальности. — Всё, — сказала Селин бодро, с тем опасным спокойствием, за которым обычно следует катастрофа. — Хватит разговоров. Шива сразу напрягся. — Нет. — Да, — невозмутимо отозвалась она. — Нет. — Да. — Нет. — Поздно. — Я ещё ничего не согласился! — Именно поэтому поздно. Она уже направилась к заранее подготовленному ряду стульев, и только теперь стало очевидно: всё это было не импровизацией. Слишком аккуратной была подготовка, слишком уверенной — организация. На стульях лежали таблички с цифрами от нуля до десяти. Парвати взяла свою без колебаний. Сати — следом, так же спокойно. Геракл осторожно поднял десятку и повертел её в руках, словно проверяя, не взорвётся ли она от неправильного использования. Будда взял сразу две. Шива резко повернулся к нему. — Зачем тебе две? Будда посмотрел на него абсолютно серьёзно. — На случай, если одной десятки будет недостаточно для описания катастрофы. — Я тебя ненавижу. — Знаю. Селин довольно улыбнулась, словно всё происходящее полностью соответствовало её плану. — А теперь самое главное. И в этом «главное» Шива почувствовал что-то инстинктивно неправильное. — Что ещё? — настороженно спросил он. Селин повернулась к нему и спокойно, почти ласково произнесла: — Главный судья — ты. Тишина рухнула в комнату мгновенно. Шива моргнул. Потом медленно поднялся. Потом сел обратно. Потом снова поднялся — и снова сел, будто тело пыталось найти способ отказа, который не разрушит реальность. — Нет, — сказал он. — Да, — спокойно ответила Селин. — Нет. — Да. — Нет. — Решение принято единогласно. — Я голосовал против! — Твой голос не учитывается. — Это диктатура! — Это свадьба. — Это одно и то же! Будда уже смеялся, откинувшись назад, наблюдая за тем, как Шива пытается спорить с системой, у которой нет правил, только намерения. Парвати закрыла лицо рукой, но плечи выдавали смех. Сати выглядела так, будто всё идёт именно так, как должно. Селин продолжила спокойно, будто обсуждала расписание: — Более того… Шива напрягся ещё сильнее. — Мне уже не нравится это «более того», — пробормотал он. — Я выберу только то платье, которое ты одобришь, — сказала Селин. И на секунду в комнате стало настолько тихо, что даже воздух перестал двигаться привычно. Будда согнулся от смеха первым. Парвати закрыла лицо руками. Сати закашлялась, пытаясь не рассмеяться. Геракл всё-таки не выдержал и рассмеялся в открытую. И только Шива выглядел так, будто ему официально вручили ответственность за то, к чему он морально не готовился ни в одной из жизней. — Что? — переспросил он медленно. — Ты всё слышал, — мягко сказала Селин. — Нет. — Да. — Ты не можешь так со мной поступить. — Почему? Он посмотрел на неё долго, и в этом взгляде уже не было спора — только усталое принятие неизбежного давления. — Потому что что бы ты ни надела… Он замолчал на секунду, будто выбирая между честностью и выживанием. — …я всё равно буду смотреть и страдать. Селин чуть наклонила голову. — Это не оценка. — Это диагноз, — устало ответил он. Будда лениво вставил со стороны: — Он страдает заранее. Это уже высшая стадия профессионализма. Селин бросила в него подушку, не глядя. Он поймал её спокойно. — Спасибо, милая. Она исчезла за ширмой. И комната сразу изменилась: напряжение стало плотнее, ожидание — тяжелее. Первое платье появилось как образ из другой эпохи. Лёгкая белая ткань, золотые акценты, мягкий свет, будто сама история решила поучаствовать в происходящем. И даже Будда на секунду перестал улыбаться. Парвати подняла табличку первой.— девять. Сати — девять. Геракл — девять. Будда — десять. Все медленно повернулись к Шиве. Он смотрел слишком долго. Слишком внимательно. И слишком обречённо. — Я борюсь, — наконец произнёс он. — С чем? — мягко спросила Селин. — Со всем. И добавил почти устало, честно, без театра: — С жизнью. И поднял табличку. Четыре. Селин резко повернулась. — Четыре?! — Это попытка выжить, — спокойно сказал он. И смех снова вернулся в комнату — потому что в этом уже не было игры оценок. Была только форма, в которой он пытался удержаться от полного принятия того, что уже давно произошло. Смех после «четырёх» ещё не успел полностью раствориться в комнате, как Селин уже исчезла за ширмой снова — спокойно, почти деловито, будто не оставила после себя маленький локальный апокалипсис, а просто сменила сцену. И именно это спокойствие было самым опасным. Потому что Шива теперь уже не выглядел возмущённым. Он выглядел уставшим от самого факта, что ему приходится участвовать в процессе, который не поддаётся ни логике, ни внутреннему спасению. Он провёл ладонью по лицу медленно, как человек, который пытается стереть не эмоцию, а саму реальность. — Я начинаю подозревать, что это не примерка, — пробормотал он тихо, почти себе под нос. Будда, который всё ещё лениво улыбался, чуть приподнял голову. — Конечно не примерка. — Тогда что это? Будда задумчиво посмотрел в сторону ширмы, где шевелилась ткань и слышались едва уловимые движения Селин. — Это проверка, — сказал он наконец с лёгкой насмешкой. — Проверка чего? Будда усмехнулся чуть шире. — Твоего терпения. И, судя по результатам… ты уже на последних процентах батареи. Селин за ширмой тихо хмыкнула — она явно слышала всё, но не торопилась вмешиваться. И это ожидание снова стало плотным. Не напряжённым — нет. Именно плотным, как воздух перед падением чего-то неизбежного. Шива откинулся назад, глядя в потолок, будто там могла быть инструкция. — Я ненавижу этот момент, — сказал он устало. — Какой именно? — уточнила Сати спокойно. — Когда все знают, что будет дальше, кроме меня. Парвати мягко улыбнулась, но в голосе не было насмешки. — Ты всегда узнаёшь последним, Шива. Он повернул к ней взгляд. — Это оскорбление или традиция? — Это наблюдение, — спокойно ответила она. И в этот момент ширма снова дрогнула. Второе платье появилось мягко, без резкости — но контраст был мгновенный. На Селин было что-то лёгкое, почти живое, современное, словно ткань не просто повторяла форму тела, а спорила с ней и всё равно уступала. Она шагнула вперёд чуть медленнее, чем в прошлый раз, и это «медленнее» заставило всех автоматически выпрямиться. Даже Будда перестал жевать. Селин остановилась, слегка повернувшись, давая рассмотреть себя без усилия, без позы — просто как факт. И именно в этом было самое разрушительное. Шива тут же отвёл взгляд, почти резко, как будто получил удар не по зрению, а по внутренней устойчивости. — Нет, — сказал он сразу. Слишком быстро. Слишком честно. — Ты даже не посмотрел, — заметила Селин с лёгкой усмешкой. — Я посмотрел достаточно, — отрезал он. — Это сколько? Он выдохнул. — Достаточно, чтобы понять, что ты опять… — он запнулся, подбирая слово, — …слишком ты. Селин прищурилась. — Это теперь минус? — Это теперь проблема, — ответил он честно. И в этой честности не было защиты. Парвати подняла табличку первой — десять, спокойно, без колебаний, как будто это уже не оценка, а рефлекс. Сати — следом. Геракл, чуть задержавшись, поставил девять, словно всё ещё пытался остаться объективным человеком. Будда поднял десять с ленивой уверенностью человека, которому давно всё ясно. И только Шива держал табличку так, будто она вдруг стала тяжелее мира. Он смотрел на Селин слишком долго. Потом медленно поднял. — Три. Селин моргнула. И в этом моргании было искреннее недоумение. — Три?! Шива развёл руками, уже почти смиренно. — Я деградирую эмоционально в реальном времени. Будда тихо рассмеялся. — Это не деградация, — лениво заметил он. — Это попытка выжить с минимальными потерями. — Это саботаж! — возмутилась Селин, но без настоящей злости. — Это стратегия, — спокойно поправил Шива. И снова ширма. Третье платье вышло уже с другой тяжестью. Более сложное. Более торжественное. Оно не просто сидело — оно задавало тон. Длинный шлейф двигался с опозданием, будто сам воздух не сразу решал, можно ли ему следовать за Селин. И даже её улыбка в этом образе выглядела иначе — не мягче, но глубже. Шива не сразу сказал «нет». Он смотрел слишком долго. Слишком внимательно. И слишком устало. — Нет, — произнёс он наконец. Селин слегка наклонила голову. — Ты даже не объяснил. Он усмехнулся без радости. — Я уже всё понял заранее. — Что именно? Он посмотрел на неё прямо. — Что бы я ни сказал — это будет неправильно. И это прозвучало тише, чем предыдущие его протесты. Парвати подняла десятку без паузы. Сати — тоже. Геракл замер на секунду, но всё равно поднял. Будда — лениво, почти автоматически. И Шива снова задержался. На этот раз дольше. — Два. — Ты снижаешь оценки специально, — сказал Будда наконец, с подозрением, которое уже почти не было игрой. Шива даже не пытался отрицать. — Конечно. — Зачем? Он чуть пожала плечами, как будто ответ был очевиден. — Потому что настоящей оценки в ее случае не существует во вселенной. Селин моргнула. — Это угроза? — Это наблюдение, — сказал он. И в этом совпадении стало неуютно смешно. Четвёртое платье появилось как смена атмосферы. Темно-синее. Почти ночное. С серебряными узорами, будто кто-то аккуратно перенёс на ткань небо перед рассветом. И в этот момент Шива даже не спорил сразу. Он просто смотрел. Долго. Потом выдохнул. Очень тяжело. Так, как выдыхают не эмоции — а сопротивление. Парвати подняла десятку. Сати — десятку. Геракл — десятку. Будда — десятку. И только Шива медленно поднял свою табличку. — Один. Селин резко повернулась. — Один?! Он пожал плечами, уже почти спокойно. — Это акт отчаяния. Будда усмехнулся. — Он официально перешёл в режим “сам себе враг”. И тогда из-за ширмы раздался голос Селин. И он изменился. Тише. Собраннее. — Последнее. И комната сразу перестала шутить. Даже Будда медленно убрал улыбку, не сразу, но заметно. Парвати выпрямилась. Сати чуть наклонила голову. Геракл замер. Шива не сказал ничего. Он просто смотрел на ширму. И впервые за всё время выглядел не уставшим от игры — а готовым к чему-то, что игра уже перестала быть. Ширма сдвинулась. И Селин вышла. В голубом сари. И мир в комнате не изменился резко. Он просто остановился. Не буквально. Но так, как останавливается внимание всех одновременно. Ткань струилась вдоль её движений без сопротивления, будто она не носила её, а была частью её собственной природы. Голубой цвет усиливал взгляд, а золото в узорах не блестело — оно просто «присутствовало» правильно, без попытки привлечь внимание. Парвати подняла табличку первой. Сати — следом. Геракл — почти сразу. Будда даже не посмотрел на цифру. Просто поднял десятку. И все одновременно повернулись к Шиве. Сари всё ещё держало на себе тишину комнаты, как будто само пространство внезапно решило стать почтительным и не мешать происходящему. Голубая ткань мягко струилась, не споря ни с движением Селин, ни с тем, как на неё смотрели — и именно в этом спокойствии было что-то почти невыносимое для Шивы. Он смотрел на неё несколько секунд абсолютно неподвижно. Потом резко вдохнул — так, будто только что понял нечто личное, слишком большое и совершенно неуместное. — Нет… — произнёс он сначала тихо, почти себе под нос. А затем голос сорвался в другую интонацию — уже живую, возмущённую, страдальческую, слишком человеческую: — Нет, это вообще не нормально. Селин чуть склонила голову, не спеша реагировать. — Что именно? — спокойно уточнила она. Шива резко поднялся с места, словно не мог больше сидеть в собственных эмоциях. Он сделал пару шагов вперёд, остановился, снова посмотрел на неё — и в этом взгляде уже не было оценки. Там было узнавание. Слишком сильное, чтобы быть удобным. — Ты не должна так выглядеть, — сказал он резко, почти обвиняюще. Селин приподняла бровь. — Это комплимент или протест? — Это катастрофа, — ответил он сразу. И добавил, уже громче, с тем самым нарастающим драматизмом, который у него всегда возникал, когда чувства переставали помещаться внутри: — Ты вообще понимаешь, что это за образ?! Он указал на неё рукой так, будто она была доказательством его внутреннего краха. — Это… это не про платья! Это не про ткань! Это вообще не про моду! Будда лениво приподнял голову с дивана, уже предвкушая развитие. — О, начинается. Шива даже не посмотрел на него. Он смотрел только на Селин, и чем дольше смотрел, тем сильнее в нём что-то ломалось в сторону абсурдной уверенности. — Ты должна была родиться в Индии! — выпалил он вдруг, резко, почти с обидой на мир. Тишина на секунду стала удивлённой. Селин моргнула. — Что? Но Шива уже не тормозил. Его понесло — не злостью, а странной, эмоциональной убеждённостью, которая всегда у него выглядела как разрушение логики. — Да! В Индии! Потому что это… — он замахал рукой, пытаясь поймать мысль, — это не ты под это сари подходишь! Это оно под тебя подстроилось! Это другое! Селин медленно улыбнулась, уже начиная смеяться, но пока ещё сдержанно. — Шива, ты сейчас обвиняешь географию? — Я обвиняю реальность! — рявкнул он и тут же сбился, снова посмотрев на неё. — Я смотрю на тебя и у меня в голове… ситар! Он ткнул себя пальцем в висок, будто пытался выгнать оттуда звук. — Я буквально слышу ситар! Будда тихо рассмеялся. — У него аудиосимптомы. Но Шива уже повернулся к нему резко, как будто нашёл следующую цель для своей эмоциональной лавины. — И ты! — он ткнул в Будду. — Тебе вообще повезло! Будда приподнял бровь. — В каком смысле? Шива почти с завистью выдохнул, и это выглядело даже более драматично, чем гнев. — В том смысле, что ты можешь спокойно сидеть рядом с этим хаосом и не сгорать каждый раз внутри! Будда задумчиво кивнул, будто рассматривая это как рабочую гипотезу. — Я итак постоянно с пожаром внутри, но и все равно. Это не так работает. — Ещё как так! — не отступал Шива. Он снова развернулся к Селин, голос уже стал громче, живее, почти отчаянным. — Я вижу специи! — Какие ещё специи? — Селин уже смеялась в голос, прикрывая рот ладонью. — ВСЕ! — трагично заявил он. — Я вижу специи, музыку, шум, судьбу, и всё это одновременно! Геракл осторожно кашлянул в сторону, явно пытаясь понять, в какой момент обсуждение платьев превратилось в культурно-экзистенциальный кризис. Парвати уже не сдерживала улыбку. Сати просто наблюдала с тем спокойствием, которое бывает только у людей, давно смирившихся с тем, что логика в этом доме — опциональна. Селин, всё ещё смеясь, чуть наклонилась вперёд. — То есть… это плохо? И вот здесь Шива на секунду завис. Потом резко выдохнул, как человек, который понял, что проиграл ещё до начала объяснения. — Это не плохо, — сказал он уже тише. — Это… слишком хорошо. И, не выдержав собственной искренности, резко повернулся к Будде: — Я тебе завидую. Будда моргнул. — Знаю. — Очень завидую. — Знаю. — Чудовищно завидую. — Всё ещё знаю. Шива раздражённо махнул рукой, будто пытался сбросить с себя это чувство, но оно не уходило. — Ты бесишь. — Спасибо, — лениво ответил Будда. — Это почти признание любви в твоём стиле. — Это не комплимент! — Я всё равно забрал. Селин уже смеялась так, что чуть наклонилась вперёд, держась за живот. — Вы оба невозможные… Шива снова посмотрел на неё — и в этом взгляде уже не осталось ни борьбы, ни оценки, только странное, тёплое бессилие. — Вот именно поэтому, — пробормотал он, — я и не должен был быть главным судьёй. И тяжело выдохнул, будто окончательно признавая: в этой игре он не судья и не участник. Он просто человек, которого поставили слишком близко к источнику хаоса, и забыли предупредить, что от него не отворачиваются. После того как Шива с абсолютно искренним отчаянием заявил, что Селин обязана была родиться в Индии, потому что он буквально слышит ситар каждый раз, когда смотрит на неё в этом сари, комната окончательно капитулировала. Первой сломалась Парвати. Она пыталась держаться целых три секунды. Потом закрыла лицо руками и согнулась от смеха. Следом не выдержала Сати. Потом Геракл. Потом Будда. Причём Будда смеялся особенно мерзко. Не громко. Не истерично. Нет. Он смеялся тем самым расслабленным смехом человека, который только что получил подтверждение своей любимой теории. — Я не понимаю, почему вы смеётесь, — возмущался Шива, размахивая руками. — Я серьёзно сейчас говорю! Это вызвало новую волну смеха. — Вот именно поэтому! — выдавила Парвати сквозь слёзы. — Вы ужасные люди. — Знаем. — Все. — Да. — Без исключений. — Особенно мы. Шива обречённо посмотрел на потолок. Потом на стены. Потом на присутствующих. И наконец понял, что поддержки он здесь не найдёт. Ни малейшей. Вообще. С видом человека, которого предали буквально все известные ему формы жизни, он медленно опустился прямо на пол. Скрестил ноги. Сложил руки на груди. И отвернулся. Совершенно обиженный. Совершенно несчастный. Совершенно драматичный. — Больше я ни с кем не разговариваю. — На пять минут или навсегда? — уточнил Будда. — Уходи. — Это пять минут. — Уходи. — Определённо пять. Комната снова рассмеялась. Но среди этого смеха был один человек, который не смеялся. Селин. Она стояла чуть в стороне и молча смотрела на Шиву. Смотрела долго. Слишком внимательно. Настолько внимательно, что улыбка постепенно исчезла с её лица. Потому что она слышала не слова. Она слышала всё то, что стояло за ними. Она слишком хорошо знала его. Лучше, чем большинство богов знали самих себя. И сейчас за всеми этими криками про Индию, судьбу и несправедливость скрывалось совсем другое. Не ревность. Не обида. Не каприз. Страх. Тот самый страх, который люди редко показывают вслух. Страх потерять кого-то важного. Страх оказаться дальше. Страх проснуться однажды и обнаружить, что всё стало другим. Он боялся не свадьбы. Он боялся перемен. Боялся того, что однажды рядом станет чуть меньше Селин. И от этой мысли у неё неожиданно защемило сердце. Селин медленно выдохнула. А потом подошла к нему. Смех вокруг постепенно начал стихать. Сначала никто даже не понял почему. Просто одна за другой реплики оборвались. Потом все заметили её. Она подошла к сидящему на полу Шиве. И вместо того чтобы пошутить, ткнуть его в плечо или снова начать спорить... Она просто опустилась перед ним на колени. Прямо на пол. Напротив него. Тихо. Спокойно. И вдруг в комнате стало настолько тихо, что можно было услышать дыхание каждого присутствующего. Шива поднял взгляд. Ещё секунду назад он был готов продолжать свою трагедию. Но теперь замер. Потому что увидел её глаза. И всё понял. Будда перестал улыбаться первым. Очень медленно. Почти незаметно. Он смотрел на них обоих и вдруг осознал то, чего раньше не понимал до конца. Он всегда знал, что они близки. Все знали. Это было невозможно не заметить. Но сейчас он впервые увидел эту связь не в шутках. Не в драках. Не в приключениях. Не в бесконечных спорах. Он увидел её настоящую. И она оказалась намного глубже. Намного. На секунду Будда даже ощутил странное чувство. Почти зависть. Не к Шиве. И не к Селин. К тому, что существовало между ними. Потому что такие вещи не создаются специально. Не строятся. Не заслуживаются. Они просто случаются раз за целую вечность. Если очень повезёт. Постепенно это начали понимать и остальные. Геракл замер. Сати перестала улыбаться. Парвати тихо выдохнула. Они вдруг увидели то же самое. Связь. Настоящую. Живую. Почти осязаемую. Будто между двумя богами проходила невидимая золотая нить. Нет. Даже не нить. Что-то гораздо большее. Словно кто-то когда-то случайно взял одну душу. Разделил пополам. И отправил её жить в двух разных телах. Селин осторожно подняла руки. И взяла лицо Шивы в ладони. Очень бережно. Очень нежно. Шива застыл. Совершенно. Он был готов к шутке. К издевательству. К спору. К чему угодно. Но не к этому. Не к такой искренности. Не к такому взгляду. Селин улыбнулась. Тепло. По-домашнему. Так улыбаются только самым родным людям. — Какой же ты у меня глупый, Шива, — сказала она тихо. И столько любви было в этих словах, что Шива даже не попытался возмутиться. — Ты до сих пор ничего не понял. Он смотрел на неё молча. Словно боялся пропустить хоть слово. — Всё это... Она обвела рукой комнату. Платья. Ширму. Коробки. Гостей. Суету. Подготовку. — Всё это было не потому, что я хотела повесить на тебя ответственность. Селин покачала головой. — Наоборот. Её голос стал мягче. — Потому что без тебя мне всё это не нужно. Шива моргнул. Один раз. Медленно. — Что? — Никакие свадьбы. Никакие праздники. Никакие мероприятия. Никакие катастрофы. Никакие приключения. Она улыбнулась чуть шире. — Даже самые хорошие. Становятся бессмысленными, если рядом нет тебя. В глазах Шивы что-то дрогнуло. Очень сильно.Селин продолжала смотреть на него. Прямо. Честно. Без единой маски. — Ни одно платье мира не будет для меня важнее твоего мнения. — Селин... — Ни одна оценка. Ни одна свадьба. Ни один праздник. Потому что всё это — просто шум. Она легко коснулась его щеки. — А вот ты нет. В комнате кто-то тихо всхлипнул. Парвати. Рядом Сати уже вытирала глаза. Совершенно не стесняясь. — Всё-таки она лучшая подруга для него, — прошептала Сати. Парвати кивнула. Не отрывая взгляда от этих двоих. — Теперь я понимаю. — Что? — Почему они так держатся друг за друга. Будда тихо усмехнулся. Но в этот раз без насмешки. Скорее задумчиво. — Потому что это не просто дружба. Все повернулись к нему. Он смотрел на Селин и Шиву спокойно. Понимающе. — У них очень редкая связь. Настолько редкая, что для неё даже слов не придумали. Он ненадолго замолчал. А потом добавил: — Это как если бы один организм случайно разделили на двух богов и отправили жить в разные концы мира. В комнате снова стало тихо. Потому что никто не смог бы сказать точнее. Шива вдруг резко притянул Селин к себе. Крепко. Очень крепко. Уткнулся лбом ей в плечо. И впервые за весь вечер перестал прятаться за драмой. — Я просто боюсь тебя отпускать. Ты же моя Селин. Моя проблема маленькая рыжая одержимость. Его голос прозвучал глухо. Совсем не так, как раньше. Селин закрыла глаза. Обняла его в ответ. — Шива... — От меня словно кусок души отрывают. Вдруг, когда у тебя появится твой мир ты забудешь меня. Я знаю, это глупо... Он усмехнулся. Грустно. — Ты стала слишком важной. И мне страшно. Правда, страшно тебя потерять. Селин медленно покачала головой. Потом слегка стукнула его пальцем по лбу. — Дурак. С любовью. С абсолютной любовью. — Даже спорить не буду, — пробормотал он. Она улыбнулась. — Посмотри на меня. Он поднял взгляд. И увидел её улыбку. Ту самую. Настоящую. — У нас разные семьи. Разные судьбы. Разные дороги. Разное происхождение. Она мягко коснулась его груди. Потом своей. — Но я навсегда останусь твоей Селин. Ничего этого не изменит. Ничего. Шива молчал. Слушал. Каждое слово. — Никто меня у тебя не забирает. Жизнь меняется. Это нормально. Но менее важным ты для меня не станешь никогда. Её голос дрогнул. Совсем немного. — У нас могут быть разные пути. Но сердце у нас одно. И душа тоже. Просто живёт сразу в двух местах. Сати тихо переглянулась с Парвати. Потом наклонилась к ней и шёпотом сказала: — Может, мы всё-таки не тех ревновали? Парвати сквозь улыбку покачала головой. — Нет. Она посмотрела на Будду. Потом снова на Селин и Шиву. — Лучше взять пример с него. — С Будды? — Он радуется. Будда усмехнулся. — Конечно радуюсь. — Почему? Он посмотрел на них двоих. Очень внимательно. — Потому что за десятки тысяч летни я, ни кто либо другой, ни разу не видел дружбы такой глубины. И это была правда. Шива крепче прижал Селин к себе. Потом наклонился. Поцеловал её в лоб. Долго. По-братски. По-семейному. Так, как целуют самых родных людей. После чего выдохнул. Спокойно. Впервые за весь вечер. — Понял. — Что именно? — тихо спросила она. Шива улыбнулся. Совсем немного. — Тебя. Селин улыбнулась в ответ. — И? Он прикрыл глаза. — И мне больше не страшно.