Если бы ты знал.....

Гермиона вышла с детьми из магазина немного раньше обычного. Пьер еще днем пообещал, что сам закроет магазин, поэтому она без особых уговоров согласилась оставить его за главного. Тем более за окном уже вовсю кружил снег, а Лира последние полчаса буквально прилипла к витрине, восторженно наблюдая за падающими хлопьями. Дорога домой заняла совсем немного времени. Всю дорогу Лира рассказывала о школе, перескакивая с одной темы на другую с такой скоростью, что иногда сама забывала, с чего начала. Скорпиус сидел рядом и молча смотрел в окно. Лишь иногда поправлял сестру, когда та путалась в именах одноклассников или событиях. Когда машина свернула к дому, из трубы уже поднимался тонкий дымок. А в окнах горел теплый свет. Гермиона улыбнулась. Дом всегда встречал их одинаково. Теплом. Уютом. И запахами, от которых сразу хотелось есть. Стоило открыть дверь, как навстречу им вырвался аромат свежей выпечки, специй и чего-то мясного. Лира первой влетела в дом. Словно маленький вихрь. — Баааабушка! Мы дома! Раздалось где-то уже из глубины дома. Гермиона только покачала головой. Скорпиус же спокойно вошел следом. Он тщательно отряхнул снег с плеч и рукавов пальто, аккуратно снял куртку и повесил ее на крючок. Потом так же спокойно разулся. Поправил шарф. И только после этого направился наверх. — Я переоденусь. Сообщил он матери. — Хорошо, милый. Ответила Гермиона. В этот момент мимо нее снова пронеслась Лира. На ходу стаскивая шапку. Потом куртку. Потом шарф. Все это приземлялось в самых неожиданных местах прихожей. Шапка оказалась на кресле. Шарф повис на дверной ручке. Один сапог вообще каким-то чудом долетел до гостиной. — Лира Уилкенс! Строго произнесла Гермиона. Девочка застыла посреди коридора. — Да, мама? — Быстро собери свои вещи и не устраивай хаос. — Но я только пришла. — Именно поэтому сейчас же собери. Лира театрально вздохнула. Так тяжело, словно на ее плечи возложили ответственность за судьбу всего мира. — В этом доме совсем не ценят творчество. Пробормотала она. — Лира. — Уже собираю. И действительно понеслась обратно по своим же следам. Через минуту по дому снова летал маленький светловолосый ураган, собирающий разбросанные вещи. Гермиона невольно улыбнулась. Иногда ей казалось, что дочь способна создать беспорядок даже в пустой комнате. К тому моменту, когда все собрались к ужину, Лира уже успела переодеться, дважды сбегать на кухню и получить замечание от бабушки за попытку попробовать ужин раньше времени. Скорпиус же спустился вниз полностью готовым. В мягких домашних брюках. Темном свитере. И, конечно же, с небольшой книгой в руках. Гермиона до сих пор не понимала, где он умудряется их прятать. Казалось, книга появлялась рядом с ним буквально из воздуха. Когда вся семья наконец расселась за столом, разговор сразу оживился. Лира рассказывала о школе. Дедушка о каких-то новостях города. Бабушка о соседях. А Гермиона просто наслаждалась этим шумом. Тем самым шумом, который когда-то казался ей несбыточной мечтой. Именно в этот момент Лира вдруг выпрямилась на стуле. — Ой! Все посмотрели на нее. — Я совсем забыла! — Что именно? Спросила Гермиона. — В школе будет рождественский вечер. Торжественно объявила девочка. — Мы будем готовить номер от класса. — Правда? Улыбнулась бабушка. — И что будете показывать? — Танец. Гордо сообщила Лира. — С родителями. За столом все еще царила обычная атмосфера. Никто пока не понял. Лира продолжила: — Мальчики будут танцевать с мамами. А девочки с папами. И тут за столом неожиданно наступила тишина. Такая внезапная, что даже сама Лира удивленно заморгала. Гермиона медленно опустила вилку. Миссис Уилкенс отвела взгляд. Мистер Уилкенс слегка прокашлялся. А Скорпиус поднял глаза от книги. Лира переводила взгляд с одного взрослого на другого. Совершенно не понимая причины этой странной тишины. Потом нахмурилась. И совершенно искренне спросила: — С кем буду танцевать я? Лира произнесла это так просто и естественно, что первые несколько секунд никто даже не понял смысла ее вопроса. Она сидела за столом, болтая ногами под стулом и с интересом смотрела на взрослых. Гермиона почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Миссис Уилкенс отвела взгляд. Мистер Уилкенс кашлянул в кулак. А Скорпиус медленно поднял голову от книги. — Я могу станцевать с тобой. С улыбкой предложил дедушка. Лира посмотрела на него. Потом задумалась. Потом снова посмотрела. — Но ты дедушка. Логично заметила она. — А нужен папа. Наступила тишина. На этот раз более тяжелая. Более осознанная. Лира нахмурилась. Она явно почувствовала, что сказала что-то важное. Что-то такое, от чего взрослым вдруг стало не по себе. — Почему у нас нет папы? Лира задала вопрос совершенно искренне. Без обиды. Без грусти. С тем самым детским любопытством, которое иногда оказывается страшнее любого взрослого разговора. За столом повисла тишина. Гермиона почувствовала, как мать рядом слегка напряглась. Отец отвел взгляд. А Скорпиус медленно закрыл книгу и положил ее рядом с тарелкой. Это движение Гермиона заметила сразу. Потому что сын закрывал книгу только тогда, когда происходило что-то действительно важное. — У вас есть папа. Тихо сказала Гермиона. Лира удивленно моргнула. — Есть? — Да. — Тогда где он? Гермиона на секунду замолчала. Подбирая слова. Подбирая ответы. Подбирая правду, которую можно рассказать семилетним детям. — Он живет далеко. — В Англии? Неожиданно спросил Скорпиус. Гермиона перевела взгляд на сына. Он сидел спокойно. Как всегда. Но в серых глазах уже работала мысль. Она буквально видела, как он складывает кусочки головоломки. — Да. Ответила она. — В Англии. Лира тут же нахмурилась. — Тогда почему он не с нами? — Лира. Мягко сказал дедушка. Но девочка лишь упрямо посмотрела на мать. Она хотела понять. И имела на это право. — Потому что он не знает о вас. Ответила Гермиона. На несколько секунд наступила тишина. Лира выглядела озадаченной. Скорпиус — задумчивым. Очень задумчивым. — Это невозможно. Наконец заявил он. Все посмотрели на мальчика. — Что невозможно? Спросила бабушка. — Не знать о своих детях. Спокойно ответил Скорпиус. — Если только ему специально не сказали. Гермиона почувствовала, как сердце пропустило удар. Вот. Именно поэтому она боялась вопросов сына. Он не принимал ответы. Он анализировал их. — Скорпиус... Начала она. Но мальчик продолжил: — Если человек хороший, он не бросит своих детей. Если человек плохой, ты бы не сказала про него хорошо. Значит он не плохой. Но он не знает о нас. Следовательно, ему никто не сказал. Лира несколько секунд слушала брата. Потом повернулась к матери. — Он сейчас раскрыл преступление? — Похоже на то. Пробормотал дедушка. Скорпиус даже не улыбнулся. Он смотрел только на Гермиону. И в его взгляде не было осуждения. Не было обиды. Только беспокойство. Совсем не детское. — Тебе больно говорить об этом? Тихо спросил он. И вот этот вопрос оказался самым сложным за весь вечер. Потому что был не о папе. Не о прошлом. А о ней. О ее чувствах. Гермиона вдруг поняла, насколько внимательно сын наблюдает за ней все эти годы. Насколько сильно он ее любит. Насколько сильно старается защищать. Даже сейчас. В свои семь лет. — Немного. Честно призналась она. Скорпиус кивнул. Будто услышал именно то, что хотел. — Тогда мы можем не говорить об этом. Сказал он спокойно. Лира возмущенно повернулась к брату. — Но мне интересно! — Мне тоже. Согласился Скорпиус. — Но маме грустно. Лира тут же посмотрела на Гермиону. Потом сползла со стула. Подошла к ней. И забралась на колени. — Мамочка. Тихо сказала она. — Если тебе грустно, тогда не рассказывай. Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Она обняла дочь. Потом протянула руку к сыну. Скорпиус после секундного колебания тоже подошел ближе. — Знаете что? Сказала Гермиона, глядя на обоих. — Ваш папа очень умный человек. — Умнее меня? Сразу спросил Скорпиус. Гермиона рассмеялась. Впервые за весь разговор. — Однозначно не умнее. Лира тут же оживилась. — А он красивый? Скорпиус закатил глаза. — Лира. — Что? — Это был очень глупый вопрос. — Почему? — Потому что если мы красивые, значит он тоже красивый. Лира задумалась. Потом важно кивнула. — Логично. И впервые за весь вечер рассмеялись уже все. Позже, когда дом постепенно затих, а за окнами все так же медленно падал снег, Гермиона поднялась наверх. В такие вечера она всегда сама укладывала детей. Какими бы взрослыми они себя ни считали. Какими бы самостоятельными ни были. Это было их время. И она не собиралась его никому отдавать. Дверь в комнату близнецов была приоткрыта. Гермиона осторожно вошла внутрь. Ночник у окна заливал комнату мягким золотистым светом. Лира уснула. Как всегда. Мгновенно. Будто кто-то выключил маленький моторчик, который работал внутри нее весь день. Одеяло уже наполовину сползло на пол. Одна нога торчала наружу. Светлые кудри разметались по подушке. Гермиона невольно улыбнулась. Осторожно поправила дочери одеяло. Убрала с лица непослушную прядь волос. Наклонилась и поцеловала ее в макушку. Лира что-то сонно пробормотала. Потом перевернулась на другой бок. И продолжила спать. Гермиона тихо рассмеялась. После чего перевела взгляд на вторую кровать. Скорпиус не спал. Он лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. Увидев мать, мальчик слегка приподнялся. — Мам? Гермиона присела на край его кровати. — Да, солнышко? Она уже догадывалась, о чем пойдет разговор. Слишком хорошо знала сына. Скорпиус сначала посмотрел на сестру. Убедился, что та действительно спит. И только потом снова повернулся к матери. — Гипотетически... Начал он. Гермиона едва заметно улыбнулась. Все самые опасные вопросы Скорпиуса всегда начинались со слова "гипотетически". — Гипотетически? — Да. Мальчик немного помолчал. Подбирая слова. — Если бы он знал о нас... Он запнулся. Будто сам не был уверен, хочет ли задавать этот вопрос. — Он бы полюбил нас? У Гермионы сжалось сердце. Вот он. Настоящий вопрос. Не где папа. Не почему его нет. Не знает ли он. А самое главное. Любил бы? Она осторожно взяла сына за руку. Его пальцы были совсем еще детскими. Хотя иногда сам Скорпиус об этом забывал. — Да. Ответила она без малейшего колебания. — Да, Скорпиус. Он бы вас полюбил. — Ты уверена? — Абсолютно. Скорпиус задумался. — Откуда ты знаешь? Гермиона посмотрела на сына. На его светлые волосы. На серые глаза. На выражение лица, которое порой причиняло ей почти физическую боль. Потому что слишком многое напоминало. — Потому что я знала его. Тихо сказала она. — Очень хорошо знала. Скорпиус молчал. Ждал. — Он был добрым человеком? Спросил мальчик. — Да. — Умным? Гермиона усмехнулась. — Очень. — Смелым? — Иногда даже слишком. — Он любил тебя? Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Гермиона замерла. Скорпиус внимательно смотрел на нее. Не как ребенок. Как человек, который хочет понять. По-настоящему понять. — Мне хочется думать что да. Тихо ответила она. — Любил. Скорпиус опустил взгляд. Несколько секунд разглядывал собственную руку. Потом снова посмотрел на мать. — Тогда почему ты грустишь, когда говоришь о нем? Гермиона почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Из всех вопросов именно этот оказался самым сложным. Потому что дети замечают гораздо больше, чем думают взрослые. — Потому что иногда хорошие люди причиняют друг другу боль. Мягко сказала она. — Даже если любят. Скорпиус долго молчал. Очень долго. Потом неожиданно спросил: — Ты все еще его любишь? Гермиона закрыла глаза. Всего на секунду. Потому что от собственного сына невозможно было спрятаться. Особенно от такого сына. Она могла солгать. Могла уйти от ответа. Но почему-то не захотела. — Часть меня, наверное, всегда будет его любить. Честно призналась она. Скорпиус кивнул. Будто именно это и ожидал услышать. Потом вдруг придвинулся ближе и обнял ее. Крепко. По-своему. По-мужски. Несмотря на свои семь лет. — Тогда он глупый. Сказал мальчик. Гермиона невольно рассмеялась сквозь подступившие слезы. — Почему? — Потому что потерял тебя. Она обняла сына в ответ. Прижала к себе. И вдруг поняла, что сейчас слышит не только Скорпиуса. В этих словах будто эхом отозвался кто-то другой. Кто-то, кого не было рядом уже семь лет. — Спи, мой хороший. Тихо сказала она. — Спокойной ночи, мама. — Спокойной ночи. Уже выходя из комнаты, Гермиона обернулась. Скорпиус снова лежал на подушке. Но теперь выглядел спокойнее. Словно получил ответы на самые важные вопросы. По крайней мере на сегодня. А сам мальчик, глядя в потолок, подумал о человеке, которого никогда не видел. О человеке, который, возможно, даже не знает о его существовании. И впервые в жизни ему захотелось узнать о своем отце немного больше. За неделю до Рождества дом Уилкенсов напоминал маленький ураган. Сегодня у Джин Уилкенс был день рождения, и, как каждый год, вся семья собиралась вместе. Это не был шумный прием с десятками гостей. Только самые близкие люди. Те, кто давно стали частью семьи. Из кухни доносились запахи выпечки. В гостиной играла тихая рождественская музыка. По всему дому горели гирлянды, которые Лира помогала развешивать еще неделю назад, хотя правильнее было сказать — мешала развешивать. Сейчас она носилась между кухней и гостиной, старательно помогая раскладывать сладости. Правда после каждой ее помощи количество сладостей на блюдах почему-то уменьшалось. — Лира, я вижу тебя. Не отрываясь от разговора произнесла Гермиона. Девочка замерла с печеньем в руке. — А я ничего не делаю. — Печенье само прыгнуло тебе в ладонь? — Возможно. Серьезно ответила Лира. Пэнси рассмеялась. Она сидела на диване рядом с Пьером и уже минут двадцать обсуждала с ним Неделю моды в Париже. Вернее, обсуждала в основном она. Пьер слушал с искренним интересом. Он вообще был одним из немногих людей, которые могли выдержать часовую лекцию Пэнси о тканях, фасонах и модных тенденциях. — Я тебе говорю, этот дизайнер просто украл мою идею. Возмущалась Пэнси. — Полностью украл. — Возможно вы оба вдохновились одним источником? Предположил Пьер. — Нет. Уверенно заявила Пэнси. — Он вдохновился мной. На другом конце комнаты Скорпиус сидел в своем любимом кресле возле окна. На коленях лежал научный журнал. Последние месяцы его совершенно захватила инженерия. Он изучал схемы. Механизмы. Какие-то невероятно сложные статьи, которые Гермиона порой сама читала со словарем. При этом мальчику было всего семь лет. Иногда это начинало ее откровенно пугать. — Скорпиус. Позвала она. — Мм? — Ты хоть понимаешь половину того, что читаешь? Мальчик поднял голову. Подумал. — Шестьдесят восемь процентов. — И тебя устраивает оставшиеся тридцать два? — Нет. Поэтому я читаю дальше. Пьер тихо присвистнул. — Иногда мне кажется, что он умнее нас всех вместе взятых. — Иногда? Фыркнула Пэнси. В этот момент раздался звонок в дверь. Лира буквально подпрыгнула. — Они приехали! Закричала она и пулей помчалась в прихожую. — Лира, не беги! Крикнула Гермиона вслед. Безрезультатно. Через несколько секунд весь дом услышал радостный визг. — Дядя Гарри! Тетя Джинни! Потом наступила короткая пауза. А затем раздался еще более громкий крик: — ЛИЛИ!!! Рыжеволосая девочка влетела в дом словно маленький ураган и сразу бросилась к Лире. Обе девочки радостно завизжали и обнялись так крепко, будто не виделись несколько лет, а не полтора месяца. — Ты приехала! — Конечно приехала! — Я столько всего должна тебе рассказать! — Я тоже! И уже через секунду они неслись куда-то наверх, разговаривая одновременно и совершенно не слушая друг друга. В прихожую вошли Гарри и Джинни. За эти годы они почти не изменились. Только стали взрослее. Спокойнее. Счастливее. Увидев их, Гермиона тут же поднялась навстречу. — Я так соскучилась по вам. Сказала она, крепко обнимая сначала Джинни, потом Гарри. — Сколько мы не виделись? Месяц? — Месяц и две недели. С улыбкой ответила Джинни. — Но кто считает? — Ты считаешь. Заметил Гарри. — Всегда. — Потому что кто-то должен следить за временем в этой семье. Гарри лишь рассмеялся. Гермиона смотрела на них и чувствовала привычное тепло. Когда-то именно эти люди не дали ей сломаться. Потому что первые месяцы после отъезда были самыми тяжелыми в ее жизни. Она лишилась не только человека, которого любила. Она лишилась дома. Друзей. Привычной жизни. Будущего, которое уже успела себе представить. А потом узнала, что беременна. Именно тогда впервые ей стало по-настоящему страшно. Она была одна в чужой стране. С родителями, которые даже не помнили, кто она такая. С двумя детьми под сердцем. С разбитым сердцем. И абсолютным непониманием того, что делать дальше. Гарри появился в Австралии через четыре дня после ее приезда. Без предупреждения. Без приглашения. Просто постучал в дверь съемного дома и привез с собой столько продуктов, будто собирался пережить там зиму. Потом прилетел Рон. Потом снова Гарри. Потом опять Рон. Они буквально дежурили друг за другом. Словно заключили какой-то негласный договор. Гермиона ругалась. Спорила. Говорила, что справится сама. Но оба упрямо игнорировали все ее возражения. Они помогали с документами. С поиском целителей. С восстановлением памяти родителей. С переездом. С ремонтом дома. С покупкой детской мебели. Даже с выбором колясок. Причем спорили из-за колясок так серьезно, будто обсуждали новую стратегию Аврората. Но больше всех ее тогда удивила Джинни. Потому что именно Джинни видела то, чего не замечали остальные. Видела ночи, когда Гермиона плакала, думая, что никто не слышит. Видела дни, когда она улыбалась через силу. Видела страх, который Гермиона так тщательно прятала за привычной уверенностью. Джинни никогда не давила. Никогда не задавала вопросов, на которые Гермиона не хотела отвечать. Она просто была рядом. Писала каждый день. Присылала письма. Звонила. Рассказывала глупые истории. Сплетни. Новости. Все что угодно, лишь бы Гермиона не чувствовала себя одинокой. А на девятом месяце беременности Джинни приехала сама. Несмотря на то, что тоже была беременна. Несмотря на протесты Гарри. Несмотря на здравый смысл. Она появилась на пороге дома с двумя чемоданами и заявила: — Даже не думай спорить. Я остаюсь. И осталась. До самых родов. Именно Джинни держала Гермиону за руку, когда на свет появились Лира и Скорпиус. Именно Джинни первой взяла на руки Лиру. Именно Джинни плакала вместе с Гермионой, когда целитель сообщил, что оба ребенка абсолютно здоровы. Позже Гарри шутил, что в тот день Джинни плакала больше самой матери. И, возможно, был прав. Поэтому сейчас, спустя семь лет, глядя на Гарри и Джинни, стоящих в прихожей ее дома, Гермиона чувствовала не просто благодарность. Они давно уже были не друзьями. Они были семьей. Той самой семьей, которую человек выбирает себе сам. — Рон передал привет. Сказала Джинни, снимая пальто. — И сказал, что заглянет через месяц. Ромильда вот-вот родит, поэтому он не смог приехать. — Как она? Спросила Джин Уилкенс. — Уже ненавидит Рона. Совершенно серьезно ответил Гарри. — А это значит, что все идет по плану. По комнате прокатился смех. — Он еще передал подарок. Добавила Джинни, протягивая красивую коробку матери Гермионы. Тем временем Скорпиус наконец отложил журнал и поднялся из кресла. Он никогда не бросался встречать гостей так, как Лира. Но Гарри и Джинни были для него почти семьей. Он подошел к ним и слегка выпрямился. — Дядя Гарри. Тетя Джинни. Рад приветствовать вас. Джинни тут же прыснула от смеха. — Боже мой, он снова разговаривает как профессор. И прежде чем Скорпиус успел отступить, присела и крепко обняла мальчика. Тот стойко выдержал нападение. Гарри тем временем привычным жестом взъерошил ему волосы. Скорпиус слегка поморщился. Ему категорически не нравилось, когда кто-то трогал его прическу. Но возмущаться он не стал. Потому что это был Гарри. А Гарри ему нравился. Очень. — Как дела, чемпион? Спросил Гарри. — Хорошо. — Что читаешь? — Статью о кинетических преобразователях энергии. Гарри несколько секунд молчал. Потом посмотрел на Гермиону. — Ему точно семь? — Мы проверяли. Улыбнулась Гермиона. — Несколько раз. Именно в этот момент сверху донесся оглушительный грохот. Все подняли головы. После чего послышался голос Лиры: — Лили, кажется мы что-то сломали! Наступила короткая пауза. — Нет, не кажется! Уточнила Лили. Гарри закрыл глаза. Джинни тяжело вздохнула. А Скорпиус, даже не поднимаясь с места, совершенно спокойно перевернул страницу журнала. — Пять евро, что это моя железная дорога. Сказал он. И почему-то никто не усомнился, что именно так оно и есть. Наверху снова что-то грохнуло. На этот раз гораздо громче. Следом раздался визг Лиры. Потом смех Лили. Потом обе девочки одновременно закричали: — Мы ничего не сломали! В гостиной воцарилась тишина. Потому что все прекрасно знали одну простую истину. Если дети сами сообщили, что ничего не сломали, значит сломали они совершенно точно. Гарри медленно повернулся к потолку. — Мне стоит подняться? Спросил он. — Уже поздно. Спокойно ответил Скорпиус. Не отрываясь от журнала. — Если они добрались до моей комнаты, последствия уже необратимы. Пьер поперхнулся кофе. Пэнси рассмеялась. Гарри посмотрел на мальчика. — Иногда ты пугаешь меня. — Мне семь. Невозмутимо ответил Скорпиус. — Это не оправдание. Пробормотал Гарри. В этот момент сверху послышался топот. Через несколько секунд по лестнице скатились Лира и Лили. Именно скатились. Потому что нормальные дети по лестнице ходят. Эти две стихии предпочитали другие способы передвижения. Лира первая ворвалась в гостиную. Щеки раскраснелись. Кудри растрепались. Глаза сияли. — Дядя Гарри! — Нет. Сразу сказал Гарри. — Но ты даже не знаешь вопрос. — Зато знаю тебя. Лира на секунду задумалась. — Справедливо. Лили тем временем уже устроилась рядом со Скорпиусом. Заглянула в журнал. Посмотрела на схемы. Потом на него. Потом снова в журнал. — Ты хоть понимаешь что тут написано? Скорпиус немного подумал. — Большую часть. — Ты странный. — Мне уже говорили. Лили улыбнулась. Она была младше близнецов почти на пол года, и почему-то всегда относилась к Скорпиусу серьезнее, чем к большинству взрослых. Гермиона давно это замечала. Как замечала и другое. То, как Скорпиус начинал вести себя чуть более неловко рядом с Лили. Не сильно. Совсем чуть-чуть. Но для человека, который знал его с рождения, этого было достаточно. Например сейчас. Он уже три раза поправил рукав свитера. И дважды переложил журнал. Хотя обычно мог сидеть неподвижно часами. Пэнси тоже это заметила. Разумеется. Пэнси замечала абсолютно все. Она наклонилась к Гермионе. — Он опять. Тихо прошептала она. — Пэнси. — Что? — Не начинай. — Я еще ничего не сказала. — Именно поэтому и не начинай. Пэнси довольно улыбнулась. Пьер с любопытством переводил взгляд между ними. — Мне нравится, когда вы говорите загадками. — Нет, не нравится. Ответила Гермиона. — Правда нравится. Возразил он. — Я чувствую себя участником детектива. — Скорее трагикомедии. Поправила Пэнси. Тем временем Джин Уилкенс внесла в гостиную огромный праздничный торт. На секунду все разговоры прекратились. Лира ахнула. Лили ахнула. Даже Пьер впечатленно присвистнул. Торт был действительно впечатляющим. Большой. Украшенный ягодами. С шоколадными узорами. И свечами. Очень большим количеством свечей. — Мама. Улыбнулась Гермиона. — Ты опять перестаралась. — Это мой день рождения. Невозмутимо ответила Джин. — Имею право. — С этим сложно спорить. Согласился Гарри. Все начали собираться вокруг стола. Лира тут же оказалась рядом с бабушкой. Лили рядом с ней. Скорпиус подошел последним. Но все же подошел. Потому что бабушка всегда была его слабостью. Он мог сколько угодно делать вид, что взрослый и серьезный. Но для Джин Уилкенс всегда находил время. Когда свечи зажгли, свет в комнате стал мягче. Теплее. За окнами медленно кружился снег. В доме пахло выпечкой. Слышался смех. И Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что именно такие моменты она когда-то боялась потерять. Не магию. Не славу. Не прошлую жизнь. А вот это. Семью. Дом. Людей, которых любит. Она посмотрела на родителей. На Гарри и Джинни. На Пэнси и Пьера. На детей. На Лиру, которая уже пыталась задуть свечи вместо именинницы. На Скорпиуса, который удерживал сестру за капюшон, предотвращая катастрофу. — Лира, это бабушкин день рождения. — Я просто проверяю свечи. — Ртом? Невозмутимо уточнил Скорпиус. — Да. — Это многое объясняет. Лили расхохоталась. Лира возмущенно толкнула брата локтем. Джин Уилкенс только покачала головой, улыбаясь своим внукам. И впервые за долгое время Гермиона подумала, что судьба все-таки была к ней добра. Хотя и очень странным способом. ************* Лондон. Малфой-мэнор утопал в предрождественской тишине. Снег медленно ложился на старинные каменные стены, укрывал дорожки парка и серебрил ветви деревьев, которые были видны из высоких окон кабинета. В камине негромко потрескивали дрова, разгоняя зимний холод, но даже огонь не мог наполнить этот дом настоящим теплом. Слишком много лет прошло. Слишком многое осталось позади. Драко сидел за письменным столом, но уже давно не читал документы, разложенные перед ним. Его взгляд был прикован к окну. К снегу. К отражению собственного лица в темном стекле. Иногда ему казалось, что за последние семь лет он научился жить без Гермионы. Потом наступали такие вечера. И он понимал, что просто научился жить с этой болью. Три года назад закончился его брак с Асторией. Вернее закончилась формальность, которую они оба были вынуждены терпеть пять долгих лет. Проклятие рода Малфой оказалось древнее большинства законов магической Британии. О нем не писали в книгах. Не рассказывали детям. О нем предпочитали молчать. Каждый наследник рода узнавал правду только тогда, когда становился достаточно взрослым. Когда-то один из предков Малфоев заключил магическую сделку, которая принесла семье богатство, влияние и силу. Цена обнаружилась спустя поколения. Каждый прямой наследник был обязан создать магически признанный союз с чистокровной ведьмой до определенного возраста. Если этого не происходило, родовая магия начинала разрушать семью изнутри. Медленно. Безжалостно. Сначала страдали старшие представители рода. Потом удар переходил дальше. Проклятие невозможно было снять. Невозможно было разрушить. Невозможно было обмануть. Десятки поколений пытались это сделать. Безуспешно. Когда Драко узнал правду, времени почти не осталось. Он до сих пор помнил тот разговор с матерью. Помнил бледное лицо Нарциссы. Помнил тревогу в ее глазах. Помнил, как впервые за всю жизнь увидел страх у женщины, которая всегда казалась ему непоколебимой. Именно тогда было принято решение о браке с Асторией. О временном браке. О соглашении. О пяти годах. Только вот Гермиона услышала совсем другую часть разговора. Не объяснение. Не правду. Не продолжение. Только согласие. Только одно короткое слово. И исчезла раньше, чем он успел до нее добраться. Иногда Драко задавался вопросом, сколько раз человек может мысленно прожить один и тот же день. Потому что он проживал его снова и снова. Каждый год. Каждый декабрь. Каждый раз, когда оставался один. Он до сих пор помнил, как приехал к ней вечером. Как поднимался по лестнице, уже представляя предстоящий разговор. Как репетировал объяснения. Как думал, что она будет злиться. Кричать. Спорить. Как он будет убеждать ее. Просить выслушать. Просить поверить. Он был готов к чему угодно. Кроме пустой квартиры. Кроме тишины. Кроме ощущения, что что-то непоправимо сломалось. Сначала он не испугался. Решил, что она ушла прогуляться. Потом подумал, что она у друзей. Потом прошел час. Потом два. Потом наступила ночь. И впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. На следующий день он начал искать. Через неделю поиски превратились в одержимость. Через месяц он уже почти не спал. Каждый новый след заставлял сердце биться быстрее. Каждая новая надежда заканчивалась очередным разочарованием. Он объездил половину Европы. Платил огромные деньги частным детективам. Нанимал поисковые агентства. Проверял каждую зацепку. Каждую женщину с каштановыми волосами. Каждое случайное упоминание. Каждый слух. Иногда ему сообщали, что видели похожую девушку в Германии. Через неделю появлялась информация об Италии. Потом о Канаде. Однажды он даже отправился во Францию после сообщения от какого-то волшебника, который был уверен, что видел Гермиону в книжном магазине. Он провел там три дня. Нашел магазин. Нашел женщину. И понял, что это не она. Он никогда никому не рассказывал, насколько больно тогда было возвращаться домой. В какой-то момент поиски стали частью его жизни. Так же естественно, как дыхание. Так же безнадежно. Он не искал потому что надеялся найти. Он искал потому что не мог остановиться. Потому что любил. Потому что не понимал. Потому что ему нужен был ответ хотя бы на один вопрос. Почему? Почему она не дала ему объясниться? Почему не написала? Почему исчезла так, будто их никогда не существовало? Драко медленно поднялся из кресла и подошел к окну. За стеклом продолжал падать снег. Семь лет. Семь долгих лет. Любой другой человек давно бы отпустил. Так говорил Тео. Так говорили родители. Так говорила даже Астория. Но проблема заключалась в том, что отпускают прошлое. А Гермиона никогда не была прошлым. Она оставалась частью каждого его дня. Каждого решения. Каждой мысли. И хуже всего было понимать, что он до сих пор помнит ее голос лучше, чем голоса людей, которых видел вчера. Помнит ее смех. Помнит, как она морщила нос, когда была недовольна. Помнит, как засыпала с книгой в руках. Помнит все. Кроме причины, по которой она ушла. И именно это до сих пор не давало ему покоя. Первые дни после исчезновения Гермионы Драко еще жил надеждой. Она не могла уйти навсегда. Не могла исчезнуть без единого слова. Не могла перечеркнуть все, что было между ними, одним днем. Поэтому сначала он искал ее спокойно. Методично. Уверенный, что через несколько часов или дней все прояснится. Что она вернется. Что накричит на него. Что заставит объясняться. Что они поссорятся так, как никогда раньше. И он был готов к этому. Готов ко всему. Кроме пустоты. Кроме тишины. Кроме отсутствия любых следов. На четвертый день он впервые пришел к Гарри. Тот как раз выходил из Аврората, когда увидел Малфоя, стоящего возле главного входа. Драко выглядел ужасно. Небритый. Уставший. В той же мантии, которую носил несколько дней назад. Последние ночи он почти не спал. Стоило закрыть глаза, как перед ним снова появлялась пустая квартира Гермионы. Ее чашка на кухне. Книга на диване. Шарф, забытый на спинке кресла. Следы человека, которого больше не было рядом. — Поттер. Гарри остановился. И в этот момент Драко впервые понял, что друг Гермионы смотрит на него иначе. Без привычной неприязни. Без раздражения. С холодом. Настоящим холодом. — Ты знаешь где она? Спросил Драко без приветствия. Без лишних слов. Потому что был слишком измучен для игр. Гарри молчал несколько секунд. Потом покачал головой. — Нет. — Ты врешь. Усталость в голосе Драко смешалась с отчаянием. — Поттер, ради Мерлина, я не прошу помогать мне. Просто скажи где она. Гарри сжал челюсть. Драко видел это движение. Видел, как в зеленых глазах вспыхивает злость. — А зачем? Тихо спросил Гарри. — Чтобы успеть попрощаться до свадьбы? Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Драко замер. На мгновение даже перестал дышать. Потому что понял. Понял, что уже произошло. Газеты. Слухи. Разговоры. Люди начали складывать картину раньше, чем он успел объяснить правду. — Ты не понимаешь. Хрипло произнес он. — Тогда объясни. Ответил Гарри. Но по его голосу было ясно. Он уже все решил. Он уже вынес приговор. Через неделю Британия взорвалась заголовками. Колдографии со свадьбы были повсюду. На первых полосах. В витринах магазинов. На рекламных стендах. В руках прохожих. «НАСЛЕДНИК МАЛФОЕВ ВСТУПИЛ В БРАК С АСТОРИЕЙ ГРИНГРАСС» «ПОКА ГЕРОИНЯ ВОЙНЫ СКРЫВАЕТСЯ ОТ ОБЩЕСТВЕННОСТИ, ДРАКО МАЛФОЙ ГОТОВИТСЯ К НОВОЙ ЖИЗНИ» «СКАЗКА ЗАКОНЧИЛАСЬ: ГРЕЙНДЖЕР И МАЛФОЙ БОЛЬШЕ НЕ ВМЕСТЕ» «ОТ ЛЮБВИ ДО РАСЧЕТА: КАК НАСЛЕДНИК ДРЕВНЕГО РОДА СДЕЛАЛ СВОЙ ВЫБОР» «НОВАЯ ЛЕДИ МАЛФОЙ ЗАНЯЛА МЕСТО ЗОЛОТОЙ ДЕВОЧКИ» Каждое утро приносило новую статью. Новый удар. Новый повод для общества обсудить его жизнь. И хуже всего было то, что где-то там эти газеты могла читать Гермиона. Могла видеть фотографии. Могла видеть его рядом с другой женщиной. Могла видеть счастливые заголовки над снимками, сделанными в день, который сам Драко вспоминал как один из самых тяжелых в своей жизни. Потом был Рон. Последняя надежда. Последний человек, который мог знать хоть что-то. Драко нашел его поздно вечером возле дома. В тот день шел дождь. Холодный. Промозглый. Такой, от которого невозможно согреться. Он до сих пор помнил выражение лица Уизли, когда тот увидел его.Не ненависть. Разочарование. Будто человек перед ним окончательно подтвердил худшие ожидания. — Рон. Начал Драко. И впервые за много лет ему было плевать на гордость. На фамилию. На прошлое. — Пожалуйста. Уизли замер. Потому что никогда раньше не слышал этого слова от Малфоя. — Если ты знаешь, где она, просто скажи мне одну вещь. Всего одну. Он сглотнул. Потому что горло внезапно стало сухим. — Как она? Рон долго смотрел на него. Слишком долго. А потом тихо ответил: — Если бы ты действительно любил ее, ты бы не женился через неделю после ее исчезновения. И ушел. Оставив Драко одного под дождем. Тогда ему впервые пришла в голову мысль, которая спустя семь лет по-прежнему не давала покоя. Если Гарри и Рон поверили в то, что написали газеты... То как могла не поверить сама Гермиона? Стук в дверь кабинета прозвучал негромко. Драко даже не сразу отреагировал. Он все еще стоял у окна, наблюдая за медленно падающим снегом, который укрывал парк Малфой-мэнора белым покрывалом. Только когда стук повторился, он обернулся. На пороге стояла Нарцисса. В мягком темно-синем платье, с идеально уложенными волосами и привычной спокойной улыбкой на губах. Со стороны могло показаться, что за последние годы она почти не изменилась. Но Драко знал лучше. Он видел новые морщинки возле ее глаз. Видел усталость, которую она тщательно скрывала. Видел, как сильно она переживала за него. — Ужин готов. Мягко сказала она. — Люциус уже ждет. Драко взглянул на часы. Он даже не заметил, как прошло несколько часов. — Иду. Нарцисса задержалась в дверях. Словно хотела что-то сказать. Но в итоге лишь коротко улыбнулась и вышла. Через несколько минут они уже сидели в столовой. Большой. Красивой. Почти пустой. Когда-то этот стол был рассчитан на несколько десятков человек. На приемы. Балы. Официальные ужины. Теперь же за ним сидели только трое. Люциус во главе стола. Нарцисса справа. Драко напротив матери. Домовые эльфы бесшумно подавали блюда и так же бесшумно исчезали. Как и всегда. Как было заведено в этом доме уже многие поколения. Разговор тек спокойно. Неторопливо. Без лишних эмоций. Люциус рассказывал о делах рода. О каких-то финансовых вопросах. О новом соглашении с французскими партнерами. О старом поместье в Йоркшире, которое требовало ремонта. Драко отвечал. Иногда задавал вопросы. Иногда высказывал свое мнение. Внешне все выглядело совершенно нормально. Обычный семейный ужин. Обычный вечер. Обычная семья. Но Нарцисса смотрела на сына и чувствовала, как с каждым годом ее сердце болит все сильнее. Потому что она помнила. Помнила совсем другого Драко. Того, каким он был семь лет назад. Когда в его жизни появилась Гермиона. Тогда этот дом словно ожил. Она до сих пор помнила, как однажды утром застала сына улыбающимся собственной чашке кофе. Улыбающимся. Просто потому что получил сообщение. Помнила, как он внезапно начал приезжать домой позже. Как мог посреди разговора уйти в сад, чтобы поговорить с Гермионой через зеркало. Как впервые за много лет начал смеяться. По-настоящему. Громко. Искренне. Без привычной малфоевской сдержанности. Иногда Нарцисса специально задерживалась возле гостиной, когда Гермиона приходила в мэнор. Просто чтобы послушать. Потому что рядом с этой девушкой ее сын становился другим человеком. Светлее. Теплее. Счастливее. Он постоянно улыбался. Постоянно. Даже Люциус однажды не выдержал и заметил: — Если он будет выглядеть еще счастливее, Министерство начнет расследование. Тогда Гермиона так громко рассмеялась, что даже старый портрет прадеда Малфоя возмущенно зашипел со стены. А Драко смотрел на нее так, словно во всем мире существовала только она одна. Нарцисса помнила тот взгляд. Наверное именно поэтому ей было так тяжело смотреть на него сейчас. Семь лет спустя. Он сидел напротив нее. Такой же красивый. Такой же сильный. Такой же безупречный. Но словно потухший изнутри. Он больше не смеялся. Вообще. Иногда Нарцисса ловила себя на мысли, что не может вспомнить, когда последний раз слышала его искренний смех. Не вежливую усмешку. Не короткое хмыканье. Не саркастический комментарий Теодору. А настоящий смех. Тот самый, который раньше звучал в этих стенах почти каждый день. Словно вместе с исчезновением Гермионы из жизни сына исчезла и вся радость. Будто дементоры однажды пришли в Малфой-мэнор и забрали самое важное. Оставив человека живым. Но лишив его чего-то необходимого для счастья. — Мама? Голос Драко вырвал ее из мыслей. Нарцисса моргнула. Оказалось, что последние несколько секунд она просто смотрела на сына. — Да, дорогой? — Ты почти не притронулась к ужину. Мягко заметил он. Нарцисса улыбнулась. Как всегда. Спокойно. Красиво. Безупречно. Только Люциус, сидевший рядом, слишком хорошо знал свою жену. И слишком хорошо видел боль в ее глазах. — Я задумалась. Ответила она. — О чем? Спросил Драко. На несколько секунд в столовой стало очень тихо. Настолько тихо, что было слышно потрескивание дров в камине. Нарцисса посмотрела на сына. На его усталый взгляд. На тени под глазами. На человека, который уже семь лет пытался жить дальше. И никак не мог. — О том, что время летит слишком быстро. Тихо сказала она. Драко слегка улыбнулся. Той самой маленькой улыбкой, которая никогда не доходила до глаз. — Это точно. Ответил он. И Нарцисса почувствовала, как сердце снова болезненно сжалось. Потому что когда-то его улыбка освещала весь этот дом. А теперь была лишь слабой тенью того счастья, которое он однажды потерял. Зеленое пламя вспыхнуло в камине Нотт-мэнора. Через секунду из него вышел Драко. Он стряхнул с плеч дорожную пыль и огляделся. Гостиная Теодора за последние годы почти не изменилась. Все тот же огромный камин. Все те же книжные шкафы вдоль стен. Все тот же беспорядок, который каким-то невероятным образом существовал даже в аристократическом поместье. На журнальном столике лежали книги. Газеты. Какие-то свитки. Пара бокалов. И совершенно непонятный магический артефакт, который периодически издавал подозрительное жужжание. — Если эта штука опять взорвется, я не буду помогать тебе восстанавливать гостиную. Сказал Драко вместо приветствия. — Какая теплая встреча. Раздался голос Блейза. Забини развалился на диване с бокалом огневиски в руке и выглядел так, будто последние семь лет не делал ничего, кроме отдыха на дорогих курортах. Впрочем, внешность часто была его главным оружием. — Я скучал по тебе тоже. Продолжил Блейз. — Нет. Ответил Драко. — Не скучал. — Какая жестокость. — Какая правда. Теодор, сидевший в кресле у камина, тихо хмыкнул. — Вот поэтому я вас и приглашаю. — Потому что мы друг друга ненавидим? Поинтересовался Блейз. — Нет. Потому что вы оба одинаково невыносимы. Домовой эльф тут же появился рядом с Драко и протянул ему бокал. Драко машинально взял его. В гостиной было тепло. За окнами падал снег. В камине потрескивали дрова. На несколько секунд воцарилась привычная тишина. Та самая тишина, которая бывает только между людьми, знакомыми половину жизни. Когда нет необходимости постоянно говорить. Когда само присутствие уже является разговором. — Итак. Наконец произнес Блейз. — Раз уж мы все здесь, предлагаю обсудить действительно важные вопросы. — Например? Спросил Тео. — Например, почему Малфой выглядит так, будто собирается убить кого-нибудь прямо перед Рождеством. — Потому что это Малфой. Ответил Тео. — Справедливо. Кивнул Блейз. Драко сделал глоток огневиски. — Я здесь уже тридцать секунд, а вы уже раздражаете. — Отлично. Улыбнулся Тео. — Значит настроение сегодня особенно хорошее. Несмотря на сарказм, друзья внимательно наблюдали за ним. Драко это прекрасно видел. Они делали это всегда. Особенно последние годы. Не лезли в душу. Не задавали лишних вопросов. Но всегда были рядом. Теодор был единственным человеком, который видел его настоящим. Без масок. Без фамилии. Без необходимости играть роль наследника Малфоев. А Блейз обладал редким талантом превращать даже самый отвратительный день в нечто терпимое. — Как родители? Спросил Тео. — Нормально. — Мать опять заставляет весь мэнор готовиться к Рождеству за месяц? — За полтора. Поправил Драко. Блейз прыснул. — Великая женщина. — Она заставила отца выбирать украшения для елки. — Люциус согласился? Недоверчиво спросил Тео. — Нет. — И? — Она все равно заставила. На этот раз рассмеялись уже оба. Даже губы Драко дрогнули. Совсем немного. Но Тео это заметил. Как замечал всегда. Потому что когда-то Драко смеялся часто. Очень часто. Особенно в те времена, когда рядом была Гермиона. А теперь каждая подобная улыбка становилась почти событием. — Кстати. Протянул Блейз. — Недавно встретил Асторию. Драко поднял взгляд. — И как она? — Счастлива до неприличия. — Значит все хорошо. Именно это ему всегда нравилось в Астории. Никакой неловкости. Никаких сожалений. Они оба давно отпустили друг друга. Потому что никогда друг другу не принадлежали. — Она показывала фотографии из Италии. Продолжил Блейз. — Кажется они с Адрианом купили виноградник. — Конечно купили виноградник. Вздохнул Тео. — Все счастливые люди почему-то покупают виноградники. — А что купил ты? — Головную боль. Ответил Тео. — И этих двоих. Он указал на друзей. Блейз оскорбленно прижал руку к груди. — После всего, что я для тебя сделал? — Ты ничего для меня не сделал. — Я регулярно прихожу сюда. — Именно это и является проблемой. Несколько минут они просто разговаривали. О работе. О знакомых. О предстоящих праздниках. О каких-то мелочах. Со стороны это выглядело как обычный вечер старых друзей. Но где-то глубоко внутри каждый из них понимал одну вещь. Они старались. Очень старались. Заполнить пустоту разговорами. Шутками. Огневиски. Работой. Чем угодно. Потому что стоило в комнате наступить слишком долгой тишине... И мысли Драко неизменно возвращались туда, откуда никак не хотели уходить уже семь лет. И Тео это понимал лучше всех. Поэтому в какой-то момент просто поднял бокал. — За Рождество. Сказал он. — За то, чтобы хоть раз оно прошло спокойно. Блейз расхохотался. — Ты сам-то веришь в то, что сказал? — Ни секунды. Признался Тео. И впервые за весь вечер Драко тихо усмехнулся. Совсем чуть-чуть. Но этого оказалось достаточно, чтобы оба друга обменялись быстрыми взглядами. Потому что такие моменты в последнее время случались слишком редко. *** Через неделю Драко оказался в Министерстве магии. Конец года всегда превращался в бесконечную череду встреч, отчетов, согласований и документов. Компания Малфоя за последние годы выросла настолько, что теперь ему регулярно приходилось лично участвовать в переговорах с Министерством. Атриум, как обычно, был заполнен людьми. Кто-то спешил на работу. Кто-то обсуждал последние новости. Кто-то уже закупался рождественскими подарками и пытался делать это незаметно от коллег. Драко пересек мраморный пол и направился к лифтам. Именно тогда он заметил знакомую рыжую макушку. Джинни. Она стояла возле лифта в темно-зеленом пальто, а рядом с ней крутилась маленькая девочка с яркими рыжими волосами. Лили Поттер. Последний раз он видел ее несколько месяцев назад. Кажется. Дети росли слишком быстро. — Уизли. Привычно произнес Драко, подходя ближе. Джинни повернула голову. В ее глазах на мгновение мелькнула усмешка. — Поттер. Ответила она. Драко нахмурился. — Что? — Поттер. Повторила Джинни. — Я Поттер уже восемь лет, Малфой. — Мерлин. Устало вздохнул Драко. — Я никогда к этому не привыкну. — Это потому что ты старый. Невозмутимо ответила Джинни. Двери лифта открылись. Они вошли внутрь вместе. Несколько сотрудников Министерства тут же сделали вид, что их совершенно не интересует разговор. Хотя интересовал он всех без исключения. Лили тем временем внимательно разглядывала Драко. С той бесцеремонностью, на которую способны только дети. Наконец девочка улыбнулась. — Привет. Драко невольно улыбнулся в ответ. Дети почему-то всегда обезоруживали его быстрее взрослых. — Привет. Мягко ответил он. — Ты, наверное, маленькая мисс Поттер? Лили важно кивнула. — Я Лили. — Очень приятно познакомиться, Лили. — Мы уже знакомились. Сообщила она. — Правда? — Да. Ты тогда подарил мне шоколадную лягушку. Драко задумался. Потом вспомнил. Какой-то благотворительный вечер. Джинни тогда едва успевала ловить дочь между столами. — Тогда прошу прощения. С улыбкой сказал он. — Значит у меня плохая память. — Это потому что ты старый. Повторила Лили слова матери. Джинни тихо рассмеялась. — Прекрасно. Пробормотал Драко. — Еще один Поттер. Лили тем временем продолжала его изучать. Очень внимательно. Так внимательно, что Драко стало даже немного не по себе. Словно она пыталась решить какую-то сложную задачу. И вдруг просияла. — Мама! Громко сказала девочка. — У этого дяди волосы как у Лиры и Ск... — Лили, пойдем. Слишком быстро перебила ее Джинни. Настолько быстро, что даже сама девочка удивленно замолчала. В этот момент двери лифта открылись. Они прибыли на этаж Аврората. — Нам пора. Сказала Джинни, беря дочь за руку. — Увидимся, Малфой. — Увидимся. Машинально ответил он. Лили уже выходила из лифта, но все же обернулась. Словно собиралась закончить свою мысль. Однако Джинни мягко подтолкнула ее вперед. Через несколько секунд двери закрылись. И Драко остался один. Лифт продолжил движение вверх. Но он уже не смотрел на номера этажей. В голове почему-то крутились последние слова девочки. У этого дяди волосы как у Лиры... Лира. Имя показалось смутно знакомым. Будто он уже слышал его раньше. Где-то. Когда-то. Но никак не мог вспомнить где именно. Драко нахмурился. Потом покачал головой. Наверняка какая-нибудь подруга Лили. Или дочь знакомых. Неважно. Тем не менее странное чувство не отпускало его до самого выхода из лифта. Словно он только что упустил какую-то важную деталь. Очень важную. Но какую именно — понять пока не мог.