Наруто Узумаки - Наследие предков

Ночь над Конохой была красной. Не от заката — от огня. Горели дома на востоке, горели кварталы у стены, горели деревья в лесу, который когда-то назывался Священным. Дым поднимался к тучам, смешивался с ними, и казалось, что небо плавится и капает на землю чёрными слезами. Пепел падал хлопьями, оседал на крышах, на улицах, на лицах мёртвых, которые лежали там, где их настигла смерть — кто в собственных домах, кто на боевых постах, кто в попытке спасти детей. В центре этого ада стоял Лис. Девятихвостый. Курама. Он был огромен — выше горы Мёбоку, выше стен Конохи, выше самых высоких башен, которые строила деревня за десятилетия своего существования. Его шерсть светилась красным — не рыжим, не оранжевым, а цветом запёкшейся крови, цветом гнева, цветом чистой, незамутнённой ярости. Девять хвостов метались из стороны в сторону, снося здания, как карточные домики, разбрасывая обломки на сотни метров, превращая кварталы в груды щебня и пыли. Он рычал — не как зверь, а как стихийное бедствие, как ураган, как землетрясение, которое обрело голос. Низкий, вибрирующий звук проникал сквозь барабанные перепонки, заставлял внутренности сжиматься, а у тех, кто был слишком близко, лопались сосуды в глазах и ушах. Кушина держала его цепями. Адамантовые цепи — секретная техника Узумаки, которую Мито вложила в её кровь ещё до рождения. Не обучение, не передача знаний — настоящая кеккей геккай, запечатанная в ДНК, в чакре, в самой сути её существа. Цепи вырывались из её спины, из рук, из живота, из поясницы — золотые, горячие, живые, словно у них было собственное сердце. Каждое звено светилось, пульсировало в такт её сердцебиению, и каждое звено весило тонну — не физическую, а метафизическую, весом чакры, которую они сковывали. Она обвила ими все девять хвостов. Не сразу. Сначала первый — самый правый. Цепь взметнулась в воздух, описала дугу, обвила хвост у основания, затянулась так, что звенья впились в плоть Лиса. Курама взревел — ещё громче, ещё яростнее, — но Кушина не отпустила. Второй хвост — цепь из левого плеча, скользнула под ударом, увернулась от его попытки сбросить её, затянулась. Третий. Четвёртый. Пятый. Кровь — её кровь — текла по рукам, капала на землю, смешивалась с пеплом. Но она не останавливалась. К моменту, когда Минато появился рядом, она держала восемь хвостов. — Кушина! — он возник из красной вспышки Летящего Бога Грома — техники, которую Тобирама создал для войны, а Минато довёл до совершенства. Кунай с печатью, брошенный за секунду до этого в стену ближайшего уцелевшего здания, позволил ему преодолеть расстояние мгновенно. Его жёлтые волосы были растрёпаны, лицо в копоти, правая рука в крови — не его, чужая, — но глаза горели спокойно. Тем спокойствием, которое появляется только у тех, кто уже принял свою смерть. — Я запечатаю его. — Не получится, — прохрипела Кушина. — Он слишком силён. Мои цепи не держат девятый хвост. Он вырывается. Она была права. Девятый хвост — самый большой, самый мощный — метался за её спиной, и цепи, которые она набросила на него, трещали. Золотые звенья покрывались трещинами, и сквозь эти трещины прорывалась красная чакра Лиса, агрессивная, жгучая, как огонь, который невозможно потушить. — Шики Фуин, — сказал Минато. — Техника Жертвенного Бога. — Это убьёт тебя! — Я знаю. Она хотела закричать, но не смогла — новая волна чакры Лиса ударила в цепи, и ей пришлось влить в них ещё больше силы, чтобы не разорвались. Её спина выгнулась, из позвоночника вырвались четыре новые цепи — в отчаянии, в последней надежде, — обвили девятого хвоста в четвёртый раз. — Если ты умрёшь, — прошептала она, — дети останутся одни. — Не одни, — ответил Минато. — Хирузен-сама позаботится о них. — Он стар. — Он силён. Он коснулся её щеки — ладонью, на которой ещё не высохла кровь её собственных цепей, порезавших руки в нескольких местах. Улыбнулся. Той самой улыбкой, которую она полюбила много лет назад — когда они были детьми, когда он обещал ей, что станет Хокаге, когда она обещала ему, что станет его женой. — Я люблю тебя, Кушина. Передай им это. Когда вырастут — скажи, что их отец любил их. Больше всего на свете. — Минато… — Обещай мне. Она не ответила. Не могла. Только кивнула. Он шагнул к Лису. Хирузен — Третий Хокаге, старик, который видел три войны и похоронил всех своих учеников — только что подоспел к месту битвы. Он был в боевых доспехах, поверх которых был накинут белый плащ Хокаге, уже прожжённый в нескольких местах. Он бежал так быстро, как только мог, но его лёгкие горели, а старость давала о себе знать. — Минато! — закричал он, задыхаясь. — Не смей! Есть другие способы! Мы можем вызвать подкрепление из Облака, можем попросить помощи у Узушио, у них есть печати, которые могут удержать даже Девятихвостого! — Нет времени, — ответил Четвёртый, не оборачиваясь. — Узушио не ответит. Они сами под ударом. А Облако придёт только через три дня, когда нас уже не будет. И Конохи не будет. — Он поднял руки. — Других способов нет. Он начал складывать печати. Медленно. Торжественно. Каждая печать была не просто движением пальцев, а целым ритуалом, который уходил корнями в древнейшие времена, когда Узумаки и Сенджу ещё не разделились. Первая печать — рука перед грудью, пальцы сплетены в знаке Дракона. Вторая — печать Тигра, третья — Зайца. Чакра потекла по его телу не так, как обычно — не из центра наружу, а с периферии внутрь, собираясь в сердце, сжимаясь до такой плотности, что его вены начали светиться голубым. — Шики Фуин! — крикнул Минато. Техника Жертвенного Бога активировалась. Из его живота — не из ладоней, не изо рта, а из самого центра его существа — вырвалась призрачная рука. Она была полупрозрачной, сотканной из чакры такой плотности, что воздух вокруг неё искажался, как над раскалённым песком. Пять пальцев, каждый размером с человеческую руку, но сжимали они с силой, способной удержать бога. Из пустоты за спиной Минато вырос Шинигами. Бог смерти. Существо, о котором знают все, но никто никогда не видел. Он был огромен — выше Девятихвостого, выше гор, выше всего, что Кушина когда-либо могла себе представить. Его тело было соткано из тьмы и теней, но в этой тьме не было пустоты — там было что-то живое, что-то, что смотрело на Лиса голодными глазами. В зубах он держал нож — кусок застывшей чакры, которым он отрезал душу от тела, чтобы забрать её в мир мёртвых. Призрачная рука схватила Кураму за загривок. Лис забился. Он рычал, метался, пытался вырваться, но рука держала крепко. Слишком крепко. Его хвосты — те, которые ещё не были скованы цепями Кушины — взметнулись в воздух, ударили по земле, создавая кратеры. Один из хвостов ударил прямо в то место, где стоял Хирузен, и старый Хокаге едва успел отпрыгнуть, упал, покатился по земле, встал, весь в пыли и саже. — Держи его! — крикнул Минато, хотя Кушина и так держала из последних сил. — Я держу! — крикнула она в ответ. Её цепи засветились ярче — золотые, ослепительные, почти белые. Она влила в них всё, что у неё осталось. Чакра вытекала из неё, как вода из разбитого кувшина, и она чувствовала, как пустеет. Не просто усталость — настоящая пустота, когда внутри нет ничего, кроме голода и холода. — Сейчас! — крикнул Минато. Призрачная рука затянула Кураму в живот Минато. Лис сопротивлялся — он бился, рычал, пытался вырваться, цеплялся за реальность когтями, которые разрывали саму ткань пространства. Но Шинигами был сильнее. Намного сильнее. Он был смертью. А смерть всегда побеждает. Призрачная рука исчезла внутри Минато — и тут же вытолкнула Лиса наружу. В Наруто. Маленькое тельце мальчика, лежащее в колыбели рядом с сестрой, вздрогнуло. Печать — чёрный узор, который нарисовал Шинигами на его животе — засветилась багровым, и в неё втянулась чакра Девятихвостого. Вся. Без остатка. Курама оказался в темноте. В тесной, душной темноте, где не было ни неба, ни земли, ни воздуха. Только стены — из чакры, из крови, из печатей, которые он не мог разорвать, как ни старался. Наруто закричал. Не плачем младенца, который хочет есть, не капризным криком, который успокаивается от тепла материнских рук. Это был крик боли. Крик ужаса. Крик, в котором смешались две души — человека и зверя, — и ни одна из них не была готова делить тело. Его крик был таким громким, что у Хирузена пошла кровь из ушей. Таким пронзительным, что в домах, которые ещё стояли, вылетели стёкла. Таким отчаянным, что Кушина, которая видела смерть и не боялась её, заплакала. — Мой сын, — прошептала она. — Мой маленький. Кушина рванулась к нему, упала на колени, схватила сына на руки. Рядом в колыбели лежала Ами — её дочь, такая же красноволосая, с такими же синими глазами, как у Минато. Она не плакала. Она смотрела на мать широко открытыми глазами и тянула к ней маленькие ручки. Её чакра — ещё слабая, неокрепшая — пульсировала вокруг неё, как защитный барьер, который не пускал тьму. — Тише, — шептала Кушина, прижимая Наруто к груди. — Тише, мой маленький. Всё будет хорошо. Мама рядом. Её кровь текла по рукам, капала на лицо сына, смешивалась с его слезами. Она не вытирала её. Не могла. — И ты, Ами. Моя девочка. Моя маленькая. Я вас не оставлю. Я никогда вас не оставлю. Она положила Наруто в колыбель рядом с Ами. Взяла дочь за ручку. Потом сына за ручку. Их пальцы — маленькие, слабые — сжали её пальцы с такой силой, на которую способны только новорождённые, цепляющиеся за жизнь. — Держитесь друг за друга, — прошептала она. — Вы — брат и сестра. Вы — одна кровь. Никто не будет любить вас так, как вы друг друга. Обещайте мне... что всегда будете вместе. Младенцы не ответили. Но их руки сжали её пальцы крепче, и она улыбнулась сквозь слёзы — впервые за эту ночь. Минато упал на колени. Его тело было серым, как пепел. Не бледным — именно серым, того оттенка, который появляется у тех, кто уже не принадлежит миру живых. Шинигами исчез, оставив после себя только холод — такой сильный, что даже Кушина, которая стояла в нескольких шагах, почувствовала, как её дыхание превращается в пар. Печать на животе Минато засветилась в последний раз — и погасла. — Минато! — крикнул Хирузен, подбегая к нему. Старик упал на колени рядом с Четвёртым, схватил его за плечо. — Минато, ты слышишь меня? — Хирузен-сама, — прошептал Четвёртый, и его голос был слабым, как дыхание умирающего, как шёпот листьев перед тем, как их уносит ветер. — Позовите их. Вы знаете ритуал. Я оставил свиток в кабинете. Под третьей полкой, за свитком о печатях Узушио. — Ты говоришь о Запретном Ритуале Призыва Предков? — Да. — Это убьёт тебя. Ты и так уже… — Я уже мёртв, Хирузен-сама. — Минато попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, потому что губы уже не слушались. — Но дети должны жить. Хаширама. Тобирама. Мадара. Мито. Пусть они заберут детей. Спрячут их. Никто не должен знать, что они — мои. Что они — дети Четвёртого. — Ты с ума сошёл! Мадара — враг! Он уничтожил Коноху! Он хотел поработить мир! — Мадара — предок, — голос Минато стал твёрже. — Он носит нашу кровь. Он не тронет их. Я знаю. Я чувствую. И Хаширама — их дед. И Тобирама — их дед. Мито — их бабка. Они вырастят их. Защитят. Сделают сильными. Сильнее нас. Хирузен сжал кулаки так, что костяшки побелели. Потом кивнул. — Я сделаю это. — Спасибо. — Минато повернул голову к Кушине. Она стояла на коленях, держа детей за руки. Её лицо было белым, губы синими, но она смотрела на мужа и улыбалась. — Кушина... ты как? — Жива, — прошептала она. — Дети живы. Наши дети. Наруто и Ами. Они будут жить. Они будут счастливы. Я чувствую это. Их чакра... она сильная. Сильнее моей. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя тоже, — ответила она. Он закрыл глаза. Она закрыла глаза. Они упали рядом — Минато на спину, Кушина лицом вниз, её рука всё ещё касалась рук детей, которые держали её пальцы. Умерли почти одновременно. С разницей в несколько секунд, которые никто не считал. Наруто и Ами лежали в колыбели. Их маленькие ручки сжимали руку мёртвой матери и не отпускали. Хирузен стоял над ними, и его руки дрожали. Он оторвал пальцы Кушины от рук детей — осторожно, почти нежно, как будто боялся причинить боль мёртвой. Пальцы не сопротивлялись. Они были холодными и безжизненными, и это было страшнее всего. — Прости, Кушина, — прошептал он. — Но они должны уйти. Он взял на руки Наруто и Ами. Одного в левую, другую в правую. Младенцы не плакали. Они смотрели на него своими красными глазами — такими же, как у Кушины, — и молчали. Наруто, в чьём животе только что запечатали Девятихвостого, смотрел на Хирузена без страха. Ами, которая чувствовала чакру брата как свою собственную, тянула к нему руку через плечо Хирузена. Он понёс их в кабинет Хокаге. Через час. Кабинет Хокаге был залит светом свечей. Хирузен зажёг их все — те, что стояли на столе, те, что на полках, те, что принёс из соседней комнаты. Он хотел, чтобы было светло. Детям должно быть светло. Свиток лежал перед ним. Старый, пожелтевший, с печатью, которую имел право снимать только Хокаге. Он снял её. Внутри были иероглифы. Тысячи иероглифов. Некоторые из них он помнил — учил их много лет назад, когда Минато показал ему этот свиток впервые. Некоторые не помнил. Читал медленно, шевеля губами, как мальчишка. Дети лежали на столе. Наруто и Ами рядом, держась за руки. — Вы готовы? — спросил он их. Они не ответили. Он начал складывать печати. Дракон. Тигр. Заяц. Черепаха. Птица. Каждая печать требовала точности, которую он уже не мог дать — руки дрожали. Но он делал. Потому что должен был. Потому что Минато просил. — Запретный Ритуал: Призыв Предков! — крикнул он. Чакра вырвалась из него. Не так, как обычно — потоком, который можно контролировать. А как лава — горячая, неудержимая, сжигающая всё на своём пути. Небо раскололось над зданием Хокаге. Четыре фигуры спустились с небес, как падающие звёзды, но не сгорали в атмосфере, а приземлялись на крышу, на улицу, на площадь перед кабинетом. Хаширама Сенджу. Тобирама Сенджу. Мадара Учиха. Мито Узумаки. Они были живыми. Настоящими. Не воскрешёнными, не призраками — живыми людьми, которых запретный ритуал вернул из мёртвых ценой той чакры, которую Хирузен вложил в него. Ценой, которую он не считал, потому что не хотел знать. Хаширама вошёл в кабинет первым. Увидел Хирузена, стоящего у стола с дрожащими руками. Увидел детей — красноволосых, держащихся за руки. — Хирузен, — сказал он, и его голос был спокойным, но в глазах стояла боль, которую не спрятать за маской великого Хокаге. — Ты постарел. — Минато мёртв, — ответил Третий. — Кушина мёртва. Дети остались. Двое. Наруто и Ами. Вы должны забрать их. Спрятать. Никто не должен знать правду. — Покажи их, — сказала Мито, входя следом. Она была женщиной лет сорока, с рыжими волосами — такими же, как у Кушины, как у детей, как у всех Узумаки, которые носили в себе кровь древнего клана. Хирузен шагнул в сторону. Два младенца лежали на столе. Наруто и Ами. Их маленькие ручки были сплетены, и даже во сне они не отпускали друг друга. Красные волосы, бледная кожа, синие вены под тонкой кожей на висках. Мито подошла первой. Она взяла на руки Ами — осторожно, как самую драгоценную ношу в своей жизни. Потом Наруто. Прижала их к груди. По её щекам текли слёзы — впервые за много десятилетий. — Они красивые, — сказала она. — Сильные. Я чувствую их чакру. Она закрыла глаза, прислушиваясь к тому, что другие не могли ощутить. Чакра Наруто была огромной — недетской, нечеловеческой. В ней пульсировала тьма, в ней рычал зверь, которого она знала слишком хорошо. — В мальчике — Девятихвостый, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я помню его. Я носила его в себе сорок лет. Он злой сейчас. Обиженный. Ненавидящий. Но этот мальчик... этот мальчик сможет подружиться с ним. Я знаю. Я чувствую его чакру — она тёплая. Даже сейчас, когда он младенец. Даже когда внутри него тьма. Она перевела взгляд на Ами. — В девочке — печати. Её чакра течёт иначе. Тоньше. Глубоко внутри, на самом дне её сознания, спят символы. Тысячи символов. Она будет мастером, как я. Лучше меня. — Обещай, — сказал Хирузен. — Обещай, что они будут счастливы. — Обещаю, — ответила Мито. — Они будут любимы. Они будут сильны. Они будут свободны. Их никто не тронет. Ни Коноха, ни другие деревни, ни Акацуки, если они появятся. Мы спрячем их так, что никто не найдёт. А когда они вырастут — они сами решат, возвращаться или нет. Нарушать их волю мы не будем. Никогда. Мадара подошёл к столу. Его шаринган вращался, изучая детей — каждую вену, каждый капилляр, каждый сгусток чакры, который пульсировал в их телах. — В нём течёт моя кровь, — сказал он, и в его голосе не было высокомерия — только уважение. — В них обоих течёт моя кровь. Я чувствую её. Она горячая. Она будет гореть в них всю жизнь. Они будут достойны. Я сделаю их достойными. — Мадара, — предостерегающе сказал Хаширама. — Я не трону их, — ответил Мадара, даже не повернув головы. — Я буду учить их. Тренировать. Сделаю сильными. Сильнее любого шиноби в этой деревне. Сильнее нас. Тобирама стоял у окна, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но пальцы сжимали предплечья так сильно, что побелели костяшки. — Нас не должно быть здесь, — сказал он. — Когда придут уборщики, когда начнут считать тела, когда Хирузену придётся объяснять, почему дети Четвёртого исчезли — нас не должно быть здесь. Идём. У нас есть поместье. Скрытое. Защищённое. Им будет там хорошо. — Он прав, — сказала Мито, укутывая детей в тёплое одеяло — одно на двоих, чтобы они лежали рядом, чувствовали тепло друг друга. Внутри одеяла Наруто и Ами снова нашли руки друг друга и сжали их. — Идём. Четверо предков исчезли в ночи. Хаширама открыл портал — технику, о которой знали только первые Хокаге, — и они шагнули в него, унося детей в своё поместье, скрытое от мира древними печатями и непроходимыми лесами. Хирузен остался один в кабинете. Свечи догорали. Дым поднимался к потолку, закручиваясь в причудливые спирали. Он смотрел на пустую колыбель, которую принёс из дома Минато — деревянную, с вырезанными лисами и цветами. И плакал. Впервые за много лет он позволял себе плакать. Коноха догорала. Дым поднимался к небу. Но в этом пепле теплилась жизнь. Два красноволосых младенца, брат и сестра, которые держались за руки и не боялись ничего. Которые вырастут и изменят мир. Которые станут друг для друга целым миром. Которых полюбят другие. Которых никто не сможет разлучить — даже смерть.