Во всем виноват Бруно Бергман

      Просто — будто кто-то наконец ослабил внутренний зажим, и тело Бруно перестало требовать немедленного ответа от мира. Дыхание выровнялось не сразу. Сначала ушла эта давящая, почти слепая необходимость двигаться рядом с омегой; вместе с омегой; внутри омеги.       Потом — напряжение в голосе.       Потом — взгляд.       И только после этого он стал снова похож на себя.       Обычного.       Сдержанного.       Управляемого.       Когда очередной пик рассосался, Бруно открыл глаза так, как будто проснулся после тяжёлой болезни, о которой не собирался подробно вспоминать.       Харнес шевельнулся рядом. Не резко — просто проверить, можно ли уже.       Бергман сел. Оглядел комнату. Провёл ладонью по лицу. — Я… — начал он.       И остановился. Потому что не нашёл, к чему привязать это “я”.       Зато руки тут же привязались к портсигару. — Здесь только половина?       Он метнул вопросительный взгляд Харнесу. Потом взгляд быстро стал неодобрительным и альфа даже поцокал языком, ложась снова рядом и приобнимая острое плечо. — Прости. Было так хорошо, что я не сдержался, — игриво улыбнулся Харнес и выгнулся в кровати, демонстрируя молодую гибкость.       Ответ “удовлетворительный”.       И все же на этот раз ложь не сработала как надо. — Ты ведь знаешь, тебе нельзя курить, — качает головой Бруно и ловит Харнеса за запястья. — Мне придется наказать вас, младший господин Бергман!       Он притягивает кисть Харнеса к своим губам и начинает выцеловывать до локтя так быстро, что омега не успевает даже удивиться. Усталость сделала его реакции медленными, а понимание тусклым.       И все же он опять его целует, как будто ничего не было. — Щекотно, не надо… — выдавливает сквозь смех Харнес, когда поцелуи доходят от груди до ребер.       Бруно не останавливается. Смеется в живот, или это живот Харнеса сам смеется в него.       Так легко.       Так привычно.       Как будто последние дни были просто неудобством, которое наконец закончилось.       Харнес невольно улыбается в ответ. По инерции запускает пальцы в крупные кудри. Смотрит со всей возможной — после тех богомерзких мыслей у окна — нежностью. Потому что на такие вещи тело всегда отвечало раньше головы.       Бруно наконец отрывается от него и падает рядом на подушки. — Вот так уже лучше, — довольно заключает он.       Будто действительно что-то исправил. Будто нашёл потерянную деталь и вернул её на место.       Харнес поворачивает голову.       Смотрит на него.       На растрёпанные волосы.       На знакомый профиль.       На человека, которого знает половину своей жизни.       И впервые ловит себя на странной мысли: если бы он рассказал Матиасу об этой сцене, тот бы растрогался. Если бы рассказал Андре — тот бы вздохнул и заявил, что именно так должен вести себя любящий альфа.       Даже он сам ещё неделю назад назвал бы это заботой. И, возможно, это действительно была забота.       Бруно ведь старался.       Всегда старался. По-своему. — О чём думаешь? — лениво спрашивает альфа.       Харнес слишком долго молчит. — Ни о чём. — Врёшь. — Немного.       Бруно усмехается и закрывает глаза. Усталость наконец начинает брать своё.       Настоящая.       Обычная.       Человеческая.       Не та, что приходит вместе с безумием тела. — Я сегодня провожу тебя к лекарю, — бормочет он уже почти сквозь сон. — Ты выглядишь как привидение.       Харнес тихо хмыкает. — Очень романтично. — Я серьёзно.       Бруно что-то ещё отвечает, но слова постепенно становятся невнятными. — Я пойду сейчас… — Харнес привстает на локтях и ищет глазами хотя бы один внятный предмет своей одежды на полу или на спинке стула. — Поужинаю с Мати, потом зайду в лазарет. Ты меня укусил. Возможно, придется наложить швы.       Он не жалуется, просто сообщает, что после трех дней бездумной вынеги, ему нужно немного пространства. Совсем чуть-чуть, только до отбоя.       Бруно открыл один глаз.       Сначала — на Харнеса.       Потом — на часы.       Потом снова на Харнеса. — Поужинаешь? — вопрос прозвучал почти подозрительно.       Харнес уже успел натянуть тунику и теперь безуспешно пытался найти второй чулок. — Постараюсь. — Харнес.       Тот поднял взгляд. — Что? — Ты. Поужинаешь.       Не просьба — почти приказ, но мягкий. Из тех, которыми Бруно обычно пытался заботиться.       Харнес вдруг поймал себя на том, что ещё месяц назад обязательно улыбнулся бы. Обязательно пообещал бы. Обязательно успокоил.       Сейчас он только кивнул. — Хорошо.       Бруно удовлетворённо выдохнул. — И лекарь. — И лекарь. — Иначе сам отведу. — Верю.       На этот раз уголок губ Бруно всё-таки дёрнулся. — Наглый. — Это влияние Мати. — Не смей валить свои недостатки на Левескье.       Харнес тихо усмехнулся. Впервые за последние дни почти искренне. Почти.       Он наконец нашёл кафтан, лежащий под креслом, и поднял его. Ткань была помята. В самый раз для его измятого тела. — Передай Руа, чтобы перестал кокетничать со старшекурсниками, — пробормотал Бруно уже с закрытыми глазами. — А то что? — Ничего.       Пауза. — Просто раздражает. — Непременно передам. — Не передашь. — Не передам. — Хорошо.       Разговор закончился сам собой.       Бруно снова проваливался в сон.       Тяжёлый.       Глубокий.       Без сновидений.       Харнес застегнул последнюю пуговицу и остановился у двери. Обернулся. Посмотрел на него. На человека, которого ещё вчера считал своим будущим настолько же безусловно, как восход солнца.       Бруно спал.       Спокойно.       Красиво.       Знакомо.       И Харнес вдруг понял, что ему совершенно не хочется оставаться в комнате. Не потому что он злится, боится или обижен. Ведь злиться на природу нельзя. Бояться здесь тоже нечего. Да и обиды никакой в этом не было.       Но прямо сейчас ему нужен кто-нибудь, кто не будет смотреть на него как на часть общего будущего. Хотя бы несколько часов.       Матиас подойдёт.       Даже Андре подойдёт.       Любой человек, который спросит не о самочувствии, не о цикле, не о лекаре и не о помолвке.       Он тихо прикрыл дверь. И впервые за долгое время пошёл не туда, куда от него ожидали, а туда, куда ему самому хотелось.       Для ужина было уже немного поздно, но никогда не поздно — для библиотеки. Харнес знал с доподлинной точностью, что там сегодня собираются.       Путь до читального зала занял меньше времени, чем обычно. Или просто сегодня Харнес не слишком замечал дорогу.       Вечерняя академия жила своей жизнью. Кто-то спешил с последних занятий, кто-то возвращался из мастерских. Несколько младших омег, увидев его, вежливо поздоровались и тут же зашептались между собой.       Харнес машинально кивнул. Обычно он остановился бы, спросил бы, как идут занятия, поправил бы чью-нибудь аргументацию для дебатов.       Сегодня не хотелось.       Сегодня — библиотека.       Тишина здесь никогда не была настоящей. Она состояла из сотен маленьких звуков. Шелеста страниц. Приглушённых смешков. Скрипа стульев.       Именно поэтому Харнес сразу понял, где находятся его друзья. По голосу Матиаса. — Нет, я совершенно серьёзно говорю! Если мужчина посвящает возлюбленной двадцать страниц слезливых признаний, а потом женится на другой, это не трагедия. Это идиот! Настоящий кретин! — Ты говоришь так про половину классической литературы, — лениво заметил Андре и позвенел ложечкой в чашке. — …И половина классической литературы написана идиотами! — Смелое заявление для человека, который рыдал над последней главой… — У меня была аллергия! — На сюжет?       Харнес не дослушал, на что именно была аллергия у Левескье. Он остановился в проходе между стеллажами. И впервые за несколько дней почувствовал что-то похожее на облегчение. Настоящее. Небольшое, но своё.       Андре заметил его первым.       Поднял голову.       Замер.       Потом медленно выпрямился. — Дева Мария.       Матиас обернулся и тоже замолчал. Ненадолго. Очень ненадолго. — Прескотт, — выдохнул он. — Ты выглядишь так, словно тебя избивали трое. — Спасибо. — Это был комплимент. — Тогда спасибо вдвойне.       Матиас нахмурился, а Андре уже поднялся со своего места. Подошёл ближе. Остановился. Посмотрел внимательно.       На лицо.       На шею.       В усталые глаза — слишком внимательно.       Харнес вдруг понял, что Андре видит больше, чем следовало бы. Но, к счастью, он ничего не спросил, только взял его лицо в свои ладони.       Разумеется, альфам нравится, когда омеги вот так обхватывают их лица двумя руками. Это тепло. И мягко. И доверчиво. И нежно. И еще сто и одно прилагательное, которое альфы никогда не назвали бы вслух. — Спасибо, милый, — прошептал Харнес, не выныривая из чужих пальцев, а только позволяя им впитать хотя бы толику усталости с собственной кожи.       Руа отпустил его первым, иначе Харнес так и остался бы стоять на весь вечер. Он лишь тронул напоследок тяжелую от соли кожу вокруг глаз.       Легонько. Только краешком подушечек.       По-своему, по-омежьи. — Садись, — сказал он просто.       И почему-то именно от этих слов Харнес почувствовал, насколько устал.       Он опустился в кресло. Матиас тут же пододвинул к нему кружку с уже остывшим чаем. — Пей. — Ты не знаешь, хочу ли я чай… — Ничего крепче предложить не могу.       Харнес посмотрел на кружку. Потом на Матиаса. Потом сделал глоток. И понял, что тот опять оказался прав, в отсутствие чего-нибудь покрепче, и чай был не так уж плох.       В библиотеке снова заговорили. О книгах. О преподавателях. О чьей-то нелепой помолвке на младшем курсе. О новой пьесе, которую собирались ставить весной.       О чём угодно.       Только не о Бруно Бергмане.       Только не о будущем.       Только не о том, почему Харнес выглядит так, будто прожил лишние десять лет за последние трое суток.       И за это он был благодарен им больше, чем смог бы объяснить словами. За то, как доверчиво Руа жался к нему всем телом, крутил в пальцах его волосы и играл с запонками. Просто чтобы отвлечь от тела. И за то, как Левескье болтал без умолку о пустяках: плохом чае, симпатичном молодом учителе-бете, о том, как крепко он напьется в ближайшую вылазку в город, даже не взирая на возможные последствия. Слова только чтобы отвлечь от слов.       Харнес покачал головой. И поймал себя на том, что улыбается уже второй раз за вечер. Настоящей улыбкой, не вежливой или правильной.       Своей.       Андре заметил это сразу, но снова ничего не сказал. Только удовлетворённо устроил голову у него на плече и вернулся к своим письмам. Так, будто это было совершенно естественно.       Будто Харнес не исчезал на несколько дней.       Будто не выглядел сейчас как человек после долгой болезни.       Будто ему не нужно было ничего объяснять, чтобы остаться своим.       И именно это оказалось самым опасным: потому что впервые за много дней Харнес почувствовал себя в безопасности. Настолько, что чуть не рассказал правду. Не всю — даже не половину. Хотя бы маленький кусочек…       Про приём.       Про попечителя.       Про то, как вдруг стало страшно.       Слова уже почти поднялись к горлу. Почти—       Но Матиас именно в этот момент возмущённо хлопнул книгой по столу. — Нет, ну это невозможно!       Они оба с Руа подняли головы. — Что теперь? — Он сделал ей предложение на могиле её первого жениха!       Наступила пауза. — Это разве не романтично? — неуверенно предположил Андре. — Это какое-то тяжелое душевное заболевание!       И Харнес неожиданно рассмеялся. Громче, чем собирался. Настолько громко, что сидевшие неподалёку студенты недовольно зашикали.       Матиас тут же оскорбился уже на них.       Андре начал смеяться следом.       И разговор окончательно свернул в сторону книг, чужих глупостей и вещей, которые не имели никакого отношения к будущему.       Харнес не рассказал правду.       Не сегодня.       Но впервые за долгое время ему захотелось, чтобы завтра всё-таки наступило. — Всё-всё! Объявляю время жалоб! — Левескье сгрёб все книги на столе в одну неустойчивую стопку и хлопнул ладонями по столешнице. — Мы слишком долго обсуждали выдуманные проблемы. Теперь обсуждаем реальные. — Это ужасная идея, — сообщил Харнес. — Поэтому она и прекрасна. — Поддерживаю, — кивнул Андре. — Тогда, пусть сегодня начнет Прескотт! — немедленно решил Матиас.       Харнес уже открыл рот, но внезапно Андре вздохнул раньше него.       Тяжело.       Очень выразительно.       Так, как вздыхают люди, которые давно ждали возможности пожаловаться. — Нет, серьёзно, — начал он, подпирая щёку ладонью. — Я устал от некоторых альф.       Матиас моментально оживился. — О-о. — Даже не “о-о”, а просто “о”. — Настолько плохо?       Андре закатил глаза. — Сегодня Ламберт запер меня после занятий в аудитории! — Уже плохо, — оценил Матиас. — И минут десять рассказывал, как плохо, что обо мне некому позаботиться, когда вокруг, цитата «…столько хищных взглядов, что такому кроткому и трепетному созданию, как ты, Андре, ежесекундно грозит опасность!» конец цитаты. — Уже очень плохо. — А потом начал трогать меня за зад! — Уже отвратительно. — А потом решил, что раз я не ухожу, значит мне нравится.       На этот раз даже Матиас перестал улыбаться. Харнес медленно поставил чашку на стол. — Ты сказал ему остановиться? — Конечно сказал! — И?       Андре пожал плечами.       Слишком небрежно.       Слишком привычно. — Потом сказал ещё раз. — И? — Потом пришлось наступить ему каблуком на ногу.       Матиас удовлетворённо кивнул. — Вот с этого и надо было начинать.       Харнес нахмурился. — И что было дальше? — Он заявил, что я подаю неправильные сигналы!.. — Классика, — проворчал Левескье. — Да.       Андре покрутил кольцо на пальце. Улыбка на его лице давно исчезла. — Самое мерзкое даже не это… — А что? — Что я почти начал извиняться.       В библиотеке стало тише. Потому что все трое слишком хорошо понимали, о чём речь.       Андре невесело усмехнулся. — Он в два раза больше меня, выше на голову и сильнее раз в десять. А я стою и думаю: может, я действительно был недостаточно вежлив? — Ты был достаточно вежлив, — сказал Харнес.       Андре замолчал.              На секунду.              На две минуты.              Позволил Левескье встать рядом, и перебрать плетение в его волосах. Матиас без спроса взял в пальцы длинную вороную прядь и начал медленно переплетать её заново. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы рядом кто-то был. — Ненавижу это чувство, — признался Андре наконец. — Какое именно? — спросил Харнес. — Когда сначала пугаешься.       Пауза. — А потом начинаешь искать собственную вину.       Матиас тихо хмыкнул. Не весело, но понимающе. Он собирался уж сказать что-то особенно доверительное, наклонившись к волосам Руа, но за соседним стеллажом что-то громко упало.       Книга ударилась о пол с таким грохотом, будто кто-то обрушил целую полку.       Следом послышалось приглушённое: — Проклятье…       Тонкий голос. Юный.       Матиас немедленно закатил глаза. — Если это снова первокурсники целуются между отделами истории права и богословия, я лично начну брать плату за пользование библиотекой. — Ты не имеешь на это полномочий, — заметил Харнес. — Зато имею предпринимательскую жилку.       За стеллажом снова что-то зашуршало. Потом появилась макушка. Потом плечо. Потом весь виновник книжного обвала целиком. — Простите… Я сейчас уйду… — он принялся немедленно собирать упавшие формуляры.       Это был тот самый первокурсник, которого несколько дней назад Харнес застал в коридоре в состоянии близкому к невладению собой. — Ты Игнаци, верно? — уточнил он на тот случай, если память его все-таки подвела.       Мальчик замер. Книга в его руках опасно накренилась. Потом ещё одна. Потом вся стопка снова едва не поехала на пол. — Д-да. Я уже ухожу, пожалуйста, не волнуйтесь…       Он поднял взгляд, и тут же опустил обратно. Будто смотреть на старшекурсников напрямую было запрещено внутренним уставом.       Харнес проследил за направлением взгляда Игнаци и не увидел ничего выдающегося или хотя бы отчасти смутительного.       Вот он сам, Прескотт, сидит в кресле неподалеку от кофейного столика, почти лежа, но все ещё достаточно сидя. Колени переплетены с коленями Руа — здесь тоже все совершенно невинно. Над Руа — Левескье. Тоже с самым пристойным видом расплетает косы Андре, пока тот запрокидывает голову в удовольствии наконец распустить ненавистную тугую прическу.       Совершенно обыденная картина для вечера в библиотеке, где, как всем известно, проходят заседания омежьего книжного клуба.       Почему тогда этот мальчик так побледнел, увидев их троих? — Ты чего такой испуганный? — озвучил его вопрос Матиас.       Игнаци вздрогнул. — Я не испуганный… — Подойди, подойди к нам, ну же, — замахал руками Левескье и Андре недовольно покосился на него. Потом перевел взгляд снова на новичка. — Игнаци, милый, — вмешался он. — Ты и вправду выглядишь так, словно случайно зашёл не в библиотеку, а в логово контрабандистов.       Первокурсник открыл рот. Закрыл и подумал.       Потом всё-таки выдавил: — Вы...       Пауза. — Вы друзья?       Наступило молчание, настолько короткое, что никто даже не успел понять вопроса.       Первым рассмеялся Матиас. — Нет, мы смертельные враги! — Мати-и. — Что? — Не пугай младшего. — Он младше тебя, Руа, всего на год! Ты в его возрасте уже…       Игнаци всё ещё выглядел растерянным и, похоже, совсем не дослушивал, что ему полагалось делать в его возрасте по мнению Матиаса. — Просто... — начал он снова, но запнулся.       Пальцы сжали книги сильнее. — Омеги обычно не так себя ведут.       Все удивленно замолчали.       Матиас наклонил голову. — “Не так” — это как?       Игнаци сглотнул. — Ну…       Он обвёл взглядом стол. Слишком открыто, слишком живо, как могут только те, кто ещё не видят устройства мира под поверхностью. — Не спорят так громко. — Не сидят… так близко. — И не… Не трогают друг друга так часто.       Он перечислил это и тут же пожалел. Будто признался в чём-то очень личном.       Харнес посмотрел еще раз внимательней. Сначала на новичка. Потом на своих компаньонов.       Что странного в том, что один омега может обнять другого? Поцеловать в щеку или даже в уголок губ?       Все же, если альфы хоть в чем-то и правы, так это в том, что телесное в омежьей природе сплетено в тугой узел с душевным, и оттого их зовут снисходительно “слабым полом”, что сами они не способны успеть за собственным телом.       Но все же, что в этом запретного?       Андре тихо выдохнул. Не осуждающе, скорее с пониманием. — Это и есть тот новичок из коридора, Прескотт?       Харнес кивнул. В этом не было ни малейшего сомнения. — Рад знакомству, господин Руа… — пробормотал младший себе под нос, не глядя на старшекурсников. — Просто Андре, — спокойно поправил тот.       Игнаци моргнул, будто это требовало отдельного внутреннего протокола. — Это… допустимо?       Матиас тут же оживился. — Он сейчас спросил, можно ли тебе так называться? — Я слышал, — сухо отозвался Андре. — И что ты ответишь? — Что мне всё равно. «Господин Руа», пфф… смех да и только.       Игнаци выглядел так, будто это был самый странный ответ из возможных.       Харнес наблюдал за этим молча. И вдруг поймал себя на мысли, что Игнаци не столько смущён, сколько растерян, как человек, который всю жизнь учился правильно ставить запятые — и внезапно узнал, что кто-то пишет без них.       Он тихо сказал: — Ты можешь просто звать нас по именам.       Игнаци поднял взгляд.       На секунду задержал его на Харнесе.       И очень осторожно уточнил: — Даже вас? — А почему нет? — удивился Харнес.              По фамилиям обращались к альфам.       Уважительно и учтиво. Если альфа достаточно влиятелен, обязательно добавляли «господин».       К омегам же можно было обратиться и проще. По имени сразу, а то и вовсе в упрощенной форме. Хотя Матиас, к примеру, позволял это только в кругу близких друзей и строго пресекал, когда кто-нибудь из не приближенных альф пытался назвать его ласково «Мати».       Обратиться к омеге «господин» — для этого тот омега должен был либо иметь крайне высокое происхождение, либо стать мужем альфы крайне высокого происхождения.       От этого внутреннего рассуждения у Харнеса что-то кольнуло далеко за пределами тела.       Даже не смотря на то, что он назывался «господином Прескоттом» по праву рождения, этого никогда не было достаточно. Не в тех кругах, где это действительно имело вес. И не рядом с такими, как Бруно.       Харнес почти незаметно сжал пальцы под столом.       Игнаци всё ещё смотрел на него — осторожно, будто ждал, что сейчас последует поправка, запрет или уточнение. Но вместо этого Матиас громко фыркнул. — Господин Харнес Прескотт звучит как человек, который сейчас будет читать очень долгую и нудную мораль, а потом станет демонстрировать коллекцию столового серебра… — Вот уж спасибо, мсье Левескье за такую высокую оценку, — проворчал Харнес.              Харнес Иоганн Прескотт.       Еще чуть-чуть и Харнес Бергман.       Звучало знакомо. Но дико. Как чужая одежда, скроенная не по плечу.       Он не посмотрел в сторону Матиаса. Не посмотрел на Андре. И уж тем более не посмотрел на Игнаци. Потому что впервые за вечер понял: разговор о именах — это не про форму обращения. А про то, к чему тебя уже тихо привязывают, пока ты делаешь вид, что свободен. — Смешно, — тихо сказал он наконец.       Но в голосе не было смеха.       Матиас, кажется, это заметил, потому что перестал шутить хотя бы на пару секунд. Андре тоже не вмешался. Новичок же и вовсе пытался понять, почему простая шутка вдруг перестала быть шуткой вообще. — Кхм, прошу меня простить, вспомнилась одна очень забавная история, — соврал Харнес и улыбнулся вежливо присутствующим. — Так… Игнаци? Тебе уже лучше? Признаться, я так за тебя волновался!       Всегда выглядеть заботливым и вежливым легко. С омегами, по крайней мере.       Омегу можно спокойно взять за руку, когда тебе или ему дурно. Можно наклониться совсем близко и рассказать шепотом что-то потешное. Можно делать множество свободных вещей, которые ни за что нельзя было бы делать на публике с альфами и бетами.       Вот и сейчас Харнес сказал это легко.       Слишком легко — так, как говорят фразы, которые давно отработаны до автоматизма.       Игнаци моргнул, явно не успевая перестроиться с одного состояния разговора на другое. — Д-да… мне лучше, — ответил он тихо. — Это не было?... — сощурился Руа и чуть наклонился вперед.       Новичок всполыхнул всеми оттенками красного, как будто его отчитали перед всем классом, а то и выпороли на учительской трибуне. — Н… нет, это пока не было то… — с трудом процедил он едва слышно.       Андре задумался, а Матиас устало уселся на подлокотник его кресла, обогнув спинку двумя руками. Оба многозначительно посмотрели на Харнеса. — Значит он еще не?... — Прескотт, сколько ему еще осталось?       Не сказать, что у Левескье был плохой нюх. Но все омеги, с которыми был знаком Харнес, в один голос заявляли, что тоньше обоняния, чем у него, они не встречали.       Это был одновременно и дар, и проклятие.       Можно было учуять вставшего на дыбы альфу за километр и обойти десятой дорогой.       А можно было почувствовать, как кто-то сжался бессильно, обступленный другими, в период первых нежных волнений в лоне. И если вмешаешься — непременно попадешь в беду. А не вмешаться обычно не позволяло ни воспитание, ни опыт.       Сейчас даже не пришлось принюхиваться. Запах Игнаци был стойкий и честный, готовый вот-вот раскрыться до конца и просто ждущий самого подходящего момента. Или не подходящего. — Сложно сказать… — задумался Харнес. — Может, начнется сейчас, а может через месяц.       Юный омега непроизвольно сжался, как будто это могло бы помочь “начаться не сейчас”. — Я дам ему не больше пары недель, — уточнил Харнес — все же никто не любит неопределенности, особенно в таких щепетильных вопросах. — И через пару недель, я?... — боязливо спросил младший. — …Раскроешься как бутон в прекрасный цветок, готовый к опылению? — пропел Матиас драматично возлагая голову на гребень кресла. — Мати, фу-у! — тут же поморщился Андре, хотя в уголках губ у него всё равно дрогнула улыбка.       Харнес заметил, что эти цветочные метафоры никогда не нравились ему тоже. Но Бруно Бергману об этом знать было не обязательно. — Я… — сглотнул Игнаци. — Я не думаю, что это правильное слово… — Какое именно? — лениво уточнил Матиас, уже явно развлекаясь. — Любое из тех, что вы сейчас использовали.       Андре хихикнул и тут же спрятал усмешку в кулак. — Он прав, Мати. Ты снова ушёл в поэзию.       Матиас не обиделся, только подлил себе еще чаю. Харнес же смотрел на Игнаци чуть дольше, чем требовалось для вежливого разговора.       Слишком много в этом было знакомого напряжения.       Не уникального — самого обычного. И именно поэтому неприятного. — Не слушай его, — спокойно сказал он наконец. — Там не будет ничего похожего на бутоны и опыление.       Игнаци моргнул.       Матиас, неожиданно для себя, перестал смеяться. — Вообще-то, тебе не обязательно быть таким занудой! — буркнул он.       Харнес даже не повернул головы. — Я не зануда. — Ты сейчас буквально убил мою лучшую метафору!       Андре тихо фыркнул. — Мати, она и вправду заслуживала смерти.       Матиас прижал ладонь к груди с видом оскорблённого художника. — Предательство!... О, мои ласковые компаньоны, как вы могли?       Игнаци, наблюдая за этим, осторожно выдохнул. Как будто ситуация наконец перестала требовать от него правильной реакции и можно было просто слушать.       Харнес вернулся взглядом к нему. — Суть не в словах, — сказал он чуть мягче. — Суть в том, что это будет очень скоро. Ты должен быть внимателен и осторожен. Не ходи один. Тепло одевайся. Много спи, ешь и пей.       Харнес отвёл взгляд на секунду, и сам не понял, почему внутри поднялось странное, почти раздражающее чувство.       Не к Игнаци — памяти. К собственному прошлому, где никто не говорил “будь осторожен”. Где всё, что происходило с телом, считалось либо очевидным, либо неважным.       Он медленно выдохнул. — Просто не оставайся один, — добавил он уже тише. — И если станет трудно… скажи кому-нибудь.       Совсем скоро, едва ли этот разговор успел закончиться, дверь библиотеки отворилась и вошедший в читальный зал подошел к их компании намеренно и упрямо, будто знал, к кому и зачем идёт. — Харнес, — рука легла на плечо тяжело. — Бруно, дорогой, тебе не стоило приходить, — тут же приосанился он, натягивая свою самую благостную улыбку. — Ох, мы как раз говорили о важности периода романтического томления в поэзии! — тут же заболтал ерунду Матиас, чтобы сделать вид, что они совершенно не обсуждали чью-то будущую нетерпливость.       Бруно обвел присутствующих взглядом. Не злым и не грубо разглядывающим. Просто поприветствовал компанию омег одними глазами.       Он не выглядел раздражённым.       И не выглядел удивлённым.       Скорее, он был собранным, как бывает человек, который пришёл за чем-то конкретным и уже это получил. — Ты был в лазарете, милый? — спросил он, сжимая плечо чуть крепче. — Там была такая давка, родной, все первокурсники слегли с какой-то новой формой чесотки! Я не стал и приближаться к больничному крылу! — он улыбался и врал так бесстыдно, что впору было другим присутствующим зааплодировать.       Бруно чуть наклонил голову, принимая ответ без видимого сопротивления. Но хватка на плече не ослабла. — Понятно, — сказал он ровно.       И это “понятно” не значило, что он поверил. Скорее — что он отложил вопрос. На потом.       Матиас перестал улыбаться первым. Потому что такие паузы у Бруно никогда не были пустыми и все в их классе были хорошо с ними знакомы.       Андре чуть выпрямился в кресле, наблюдая уже внимательнее, чем раньше.       Игнаци, кажется, вообще перестал дышать на лишние секунды. — Ты выглядишь уставшим, — добавил Бруно после короткой паузы. — Пойдем спать, ты сможешь продолжить обсуждение стишков завтра.       Матиас едва заметно скривился. — Стишков, — повторил он себе под нос. — Как мило.       Андре с самым серьезным лицом пнул его под столом.       Бруно даже не посмотрел в их сторону. — Я заберу его, — сказал он спокойно.       Харнес на секунду задержал дыхание. Потом кивнул и встал тут же. Ему не нужно повторять дважды. — Я только попрощаюсь, любимый, — горячо шепнул он куда-то в шею альфы.       Он повернулся к столу, и вдруг понял, что “попрощаться” звучит странно. Просто одна часть вечера сменялась другой. Завтра в то же время они увидятся снова.       Матиас поднял чашку. — Доброй ночи, Прескотт. — Доброй, Левескье, — ответил Харнес автоматически. — Сладких снов, — улыбнулся благочестиво Руа.       Харнес кивнул всем по очереди, включая новичка Игнаци и развернулся обратно к Бруно. Рука альфы тут же галантно подхватила его локоть.              Это выглядело красиво со стороны.       Изнутри это выглядело надежно.       О другом грех и мечтать.       Бруно замедлил шаг, когда они отошли на полкоридора от библиотеки. — Ты знаешь, который сейчас час? — М-м? Близится к полночи, должно быть?       Альфа посмотрел на Харнеса строго и тяжело. — Омеге не следует слоняться в такое время одному. — Почему тогда мы не проводим других до их комнат? — невинно уточнил Харнес. — Все-таки у них нет таких надежных партнеров, как у меня.       Бруно остановился на долю секунды. — Это не одно и то же, — ответил он спокойно.       Харнес чуть приподнял бровь. — Потому что я — исключение?       Пальцы Бруно на локте Харнеса остались на месте, но теперь в них появилось больше внимания, чем движения. — Потому что ты мой, — сказал он наконец.       Как факт, который не обсуждается.       Харнес замолчал. Не потому что не знал, что сказать. Просто в этой формулировке не было места для ответа — только для принятия.       Они пошли дальше. Как будто ничего не произошло. Бруно продолжил почти так же прямо: — Ты не будешь ходить один ночью. Это не обсуждается.       На этот раз в голосе не было ни гнева, ни давления. Только привычная уверенность в том, что мир уже организован правильно.       Харнес тихо выдохнул. — Я понял.       И добавил чуть позже, уже мягче: — Спасибо, что позаботился обо мне.       Бруно чуть кивнул, принимая это так же спокойно, как всё остальное. — Всегда, — ответил он коротко.       И это слово не требовало продолжения. Оно и без того уже было всем.