Американо против карамельного макиато

***

Офис компании «Jeon Tech Co.» в восемь утра понедельника был похож на гигантский аквариум, заполненный сонной, ещё не проснувшейся рыбой. Сотрудники вползали через турникеты с остекленевшими глазами, сжимая в руках стаканчики с кофе как спасательные круги. Светодиодные панели под потолком горели ровным, безжалостно-белым светом, который, казалось, был специально разработан, чтобы вытравить из человека последние остатки желания спать. Кондиционеры гудели, гоняя по опенспейсу прохладный воздух, смешанный с запахом картриджей для принтеров и чьего-то вчерашнего обеда, предусмотрительно разогретого в микроволновке. Чон Чонгук, как обычно, пришёл первым. Он миновал пустые ряды столов, поприветствовал кивком охранника на ресепшене, который уже привык к тому, что генеральный директор появляется раньше уборщиц, и скрылся в своём кабинете. Час тишины перед началом рабочего дня был его личным ритуалом — священным временем, когда он мог просмотреть почту, проверить отчёты и выпить нормальный американо из своей персональной кофемашины — той самой, за четыреста долларов, — не слушая, как кто-то из сотрудников обсуждает вчерашний эпизод дорамы или жалуется на подорожание рамёна. Он как раз наливал себе вторую чашку, когда дверь кабинета распахнулась без стука. — Доброе утро, босс! — провозгласил Юнги, вплывая в кабинет с грацией человека, который проспал двенадцать часов и чувствует себя отвратительно бодро. Чонгук медленно повернулся. Юнги стоял в дверях, и вид у него был, своеобразный. Сегодня он надел объёмный тёмно-бордовый свитшот с капюшоном, который был ему велик размера на три — рукава пришлось закатать, открывая тонкие запястья с несколькими кожаными браслетами. На груди свитшота красовалась надпись крупными белыми буквами: «Если вы меня бесите, это не моя проблема». Джинсы рваные, что и всегда, с заплаткой на левом колене, которая держалась на честном слове и нескольких булавках. На ногах — высокие конверсы, разрисованные чёрным маркером: какие-то каракули, звёзды и маленький силуэт кота. Его тёмные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого во все стороны торчали непослушные пряди. В одной руке он держал стакан с чем-то, что издавало запах карамели и сливок на весь кабинет, в другой — бумажный пакет с жирным пятном на боку. — Я принёс пончики, — объявил он, водружая пакет на край стола Чонгука, прямо поверх квартального отчёта. — В честь понедельника. Понедельник — дерьмо, но пончики делают его чуть менее дерьмовым. Это научный факт. — Убери это с моего стола, — процедил Чонгук. — И в следующий раз стучи. — Я стучал, — Юнги плюхнулся в гостевое кресло, закинул ногу на ногу и принялся с видимым удовольствием потягивать свой карамельный макиато через трубочку, издавая при этом булькающие звуки, которые в утренней тишине звучали особенно громко. — Вы не ответили. Я решил, что вы умерли, и вошёл, чтобы спасти вас. Оказалось — вы просто варите кофе. Кстати, пахнет божественно. Дайте угадаю: Эфиопия Иргачеффе, мытая обработка, лёгкая обжарка? Чонгук замер с чашкой в руке. — Откуда ты знаешь? — У меня нос — талант, — Юнги постучал пальцем по своему носу. — И я гуглил вашу кофемашину. Вы реально потратили четыреста баксов на агрегат, который делает то же самое, что и обычная кофеварка за пятьдесят, только с претензией. — Это не просто кофеварка, это... — Произведение искусства, я знаю. Вы говорили. — Юнги широко улыбнулся, и в его глазах заплясали те самые искры, которые всегда появлялись, когда он выводил Чонгука из равновесия. — Ладно, я сегодня хороший. Даже музыку в опенспейсе включать не буду. Обещаю. Только тихие наушники и никаких басов. — Ты включал музыку в опенспейсе? — Один раз. В пятницу. Вы были на совещании, а Хосок сказал, что не против. Сказал, что это поднимает боевой дух. Чонгук мысленно пообещал себе убить Хосока. Медленно. С наслаждением. — Хосок не имеет права разрешать такое в моё отсутствие, — произнёс он ледяным тоном. — Ой, да ладно, — Юнги махнул рукой, и его браслеты звякнули. — Все были счастливы. Даже та девушка из бухгалтерии, которая обычно выглядит так, будто у неё отобрали любимую кошку. Она танцевала. Я видел. Чонгук закрыл глаза и сосчитал до десяти. Открыл. Юнги всё ещё сидел в его кресле, пил свой отвратительный карамельный макиато и улыбался той самой улыбкой, которая, как Чонгук начинал подозревать, была его секретным оружием массового поражения. — Ладно, — сказал он наконец. — Спасибо за пончики. А теперь иди работать. — Слушаюсь, босс, — Юнги отсалютовал ему стаканом, поднялся и направился к выходу. У двери он обернулся и на секунду замер, прислонившись плечом к косяку. — Кстати, пончик с шоколадом — ваш. Я знаю, что вы любите горькое, но иногда полезно добавлять в жизнь немного сладости. И вышел, прежде чем Чонгук успел ответить. Чонгук посмотрел на пакет с пончиками. Потом на дверь, за которой скрылся Юнги. Потом снова на пакет. Пончик с шоколадом был тёплым. Глазурь блестела. Кончики пальцев немедленно испачкались. — Боже, — тихо сказал Чонгук. И съел пончик. Закрыв дверь. В полном одиночестве. И это был самый вкусный пончик в его жизни. Снова.

***

Вечером того же дня Чонгук сидел в своей квартире и занимался тем, чем обычно занимался по вечерам: проверял отчёты, отвечал на письма и делал вид, что у него всё под контролем. Квартира — минималистичная, с панорамными окнами, выходящими на Ханган, — была идеально чистой. Всё на своих местах. Никакого беспорядка. Никаких неожиданностей. Он как раз допивал свой третий за день американо, когда ноутбук пиликнул уведомлением. Платформа для стримов, на которую он был подписан чисто по работе, — мониторить тренды и отслеживать упоминания компании, — сообщила, что «Agust D начал прямой эфир». Чонгук посмотрел на уведомление. На часы. На пустую чашку. И кликнул. Чисто по работе. Стрим шёл из студии Юнги. Та самая мансарда, в которой он был несколько дней назад, сейчас выглядела уютно-хаотичной в свете нескольких ламп: гирлянда на стене мигала тёплым жёлтым светом, на подоконнике мерцал старый проигрыватель, с которого лилась приглушённая музыка. Сам Юнги сидел на своём вращающемся кресле, закинув ноги на стол, и в руках у него была огромная кружка с надписью «Кофе — это моя кровь». Одет он был в тот самый бордовый свитшот с надписью «Если вы меня бесите, это не моя проблема», и его волосы, всё ещё влажные после душа, торчали в разные стороны, делая его похожим на взъерошенного кота. Чат справа от видео летел с бешеной скоростью. Зрители — а их было, судя по счётчику, около трёх тысяч — закидывали его вопросами, донатами и эмодзи сердечек. Юнги лениво скроллил чат, иногда отвечал, иногда просто смеялся, и его низкий голос с хрипотцой звучал особенно уютно в полумраке студии. — Так, народ, давайте по порядку, — говорил он, зачитывая сообщения. — Да, я ещё жив. Да, я всё ещё рисую. Нет, я не бросил пить кофе, хотя врач сказал, что у меня скоро будет язва. Врач — зануда. О, спасибо за донат, вы лучшие. Нет, я не покажу лицо своего босса, хотя поверьте — там есть на что посмотреть. Чат взорвался эмодзи. Кто-то прислал донат в пятьдесят тысяч вон с сообщением: «Agust D, расскажи про босса! Ты говорил, что он альфа-робот!» Юнги прочитал сообщение вслух и расхохотался. Чонгук, сидевший перед монитором в своей безупречно чистой квартире, напрягся. — О, мой босс, — Юнги откинулся в кресле и мечтательно закатил глаза, а его зрители, судя по ускорившемуся чату, приготовились к любимой рубрике. — Это, блядь, ходячий учебник по альфа-стереотипам. Серьёзно. Если бы вы видели его в нашу первую встречу. Я пришёл в кофейню, сел напротив, заказал карамельный макиато с двойной порцией сиропа... и вы бы видели его лицо. Он смотрел на мой стакан так, будто я заказал живого младенца на гриле. Чат взорвался эмодзи плачущих лиц. Чонгук сжал челюсти. — А потом я спросил его, почему он пьёт только чёрный американо, — продолжал Юнги, — и знаете, что он ответил? — Он сделал драматическую паузу, выпрямился и изобразил низкий, серьёзный голос: — «Жизнь и так горькая, а добавлять в неё сахар — это значит обманывать себя». Чат рыдал. Зрители слали донаты с комментариями «ЖИЗА», «я тоже так говорил в пятнадцать лет» и «Agust D, ты гений сатиры». Чонгук медленно отставил чашку с американо. Он действительно говорил это. Буквально слово в слово. — А на прошлой неделе, — Юнги явно вошёл во вкус, — я слушал Бетховена в опенспейсе. В наушниках, но они, блядь, опять сломались, и музыка играла на весь офис. Он заходит, останавливается, и говорит: «Почему у вас музыка играет? Это офис, а не клуб». А я ему: «Это Бетховен». А он: «Бетховен не играет с басами». А я: «Это современная обработка Бетховена, вы просто не в курсе». А он: «Это неуважение к классике». А я: «Бетховен был глухой, ему было бы всё равно». Юнги развёл руками с выражением вселенской невинности. Чат взорвался эмодзи аплодисментов. Кто-то написал капсом: «БЕТХОВЕН БЫЛ ГЛУХОЙ, ЕМУ БЫЛО БЫ ВСЁ РАВНО — фраза года!» Чонгук закрыл лицо ладонью. Он помнил этот разговор. И тогда его действительно бесило, что Юнги слушает классику с басами. Но сейчас, пересказанный перед аудиторией, этот диалог звучал, комично. Чудовищно комично. — И ещё он ненавидит мой кофе, — Юнги поднял свою кружку и сделал глоток, а потом поднёс её к камере, чтобы зрители оценили надпись «Кофе — это моя кровь». — Говорит, что карамельный макиато — это не кофе, а «десерт, притворяющийся кофе». А сам пьёт свой чёрный американо с таким лицом, будто это микстура от кашля. Юнги взял со стола воображаемую чашку и изобразил процесс: медленно поднёс к губам, сделал крошечный глоток, поморщился — идеально скопировав выражение лица Чонгука, — и снова поставил воображаемую чашку. Чат стонал от смеха. Зрители требовали видео. Обещали заплатить любые деньги, чтобы увидеть «дёргающийся глаз босса». Юнги смеялся и говорил, что не может снимать Чонгука без разрешения, потому что это «нарушение корпоративной этики и, возможно, нескольких международных конвенций», но по его тону было ясно: он просто набивает цену. — Кстати, знаете, что я заметил? — он чуть понизил голос, словно доверяя зрителям страшную тайну. — Когда он злится, у него глаз дёргается. Вот здесь. — Юнги показал пальцем на свой левый глаз. — Едва заметно. Микродвижение. Вы, наверное, даже не увидите его невооружённым глазом. Но я вижу. Я всегда вижу. И это, блядь, прекрасно. Чонгук выключил стрим. Посидел минуту в тишине, глядя на чёрный экран. Потом включил снова, потому что Юнги начал рассказывать, как он пытался научить свою кошку пользоваться планшетом для рисования. Кошка, по словам Юнги, положила лапу на экран, нарисовала идеально ровную линию, которой сам Юнги добивался месяц, а потом посмотрела на хозяина с выражением «ну и кто тут гений?». — Она умнее некоторых моих бывших партнёров, — подытожил Юнги под грохот смеющихся эмодзи в чате. — Особенно одного. Того самого. Про которого я не люблю говорить, но раз уж вы спросили... Тон неуловимо сменился. Зрители это почувствовали — чат замедлился, шутки стали реже. Юнги помолчал, глядя в камеру, и его лицо, обычно насмешливое и живое, стало серьёзным. Свет от гирлянды падал на его скулы, делая их острее. — Знаете, есть такие альфы, которые думают, что если ты омега, то тебя можно контролировать. — Он пожал плечами, словно это было что-то неважное, давно пережитое, но пальцы его бессознательно теребили край рукава. — У меня был такой. Давно. Он говорил, что любит меня, а сам хотел, чтобы я был удобным. Чтобы не спорил. Не высовывался. Не носил эти дурацкие футболки с надписями. — Он показал на свою надпись «Если вы меня бесите, это не моя проблема». — Я носил их назло. Он бесился. Каждый раз, когда он видел новую надпись, у него дёргался глаз. Примерно как у моего босса, только у босса это смешно, а у того было... по-другому. Чат наполнился сердечками и словами поддержки. Кто-то написал: «Ты лучший, Agust D! Не меняйся!» Юнги прочитал это и улыбнулся, но улыбка была уже другой — не насмешливой, а тёплой, почти благодарной. — Я и не собираюсь меняться, — сказал он. — Мой новый босс, кстати, не пытается меня контролировать. Он просто бесится. Это другое. Это я уважаю. Чонгук досмотрел стрим до конца — Юнги попрощался со зрителями и отключился. Экран погас. Чонгук закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, глядя на огни ночного Сеула за окном. Американо на журнальном столике давно остыл. — Это же просто позор, — тихо сказал он в пустоту. Он, кажется, действительно влип. По самые уши. Без права на апелляцию.

***

Второй раунд съёмок с Ким Тэхеном был назначен на среду утром, и Чон Хосок готовился к нему как к полномасштабной военной кампании. Он прибыл в студию на сорок минут раньше, лично проверил каждый софит, пересчитал стойки с реквизитом, протестировал кофемашину в лаунж-зоне и убедился, что все ассистенты знают план эвакуации на случай, если Тэхен снова решит объявить войну освещению. В прошлый раз съёмки прошли напряжённо: Тэхен опоздал на час, капризничал, критиковал реквизит и свет, и Хосок уже был готов расторгнуть контракт. Но после съёмок произошло неожиданное: Тэхен подошёл к нему, извинился за своё поведение — пусть и с той самой самодовольной улыбкой, которая бесила Хосока до скрежета зубов, — и протянул визитку со словами «Мой личный номер. На случай, если захотите обсудить что-то... неформально». Хосок тогда взял визитку, сам не зная зачем, и убрал в карман. И теперь, спустя несколько дней, он всё ещё не выбросил её — она лежала в его бумажнике, как неразорвавшаяся бомба, и он периодически натыкался на неё, когда расплачивался за кофе, и каждый раз его сердце пропускало удар. Теперь они должны были встретиться снова, и Хосок не знал, чего ожидать. Тэхен мог снова опоздать. Мог снова закатить истерику из-за реквизита. Мог, наоборот, быть идеальным — что пугало ещё больше. Хосок стоял у монитора, потягивая чёрный американо — в последнее время он стал пить его чаще, видимо, заразился от Чонгука, — и ждал. Часы показывали девять пятьдесят восемь. В студии пахло свежей краской от нового задника и чем-то цветочным — кажется, кто-то из ассистентов принёс букет. В десять ноль-ноль дверь студии открылась, и вошёл Ким Тэхен. Хосок едва не подавился кофе. Тэхен был одет в длинное пальто цвета слоновой кости, под которым угадывался тёмно-красный свитер, облегающий плечи и подчёркивающий талию. Его волосы, уложенные мягкими волнами, блестели в свете софитов так, что, казалось, их обладатель только что сошёл с обложки журнала — что, в общем-то, было недалеко от истины. На лице играла та самая самодовольная полуулыбка, но сегодня в ней было что-то иное — возможно, намёк на вежливость. Или на интерес. Или на что-то третье, чему Хосок пока не мог дать названия. — Доброе утро, господин Чон, — произнёс Тэхен низким, грудным голосом, останавливаясь в шаге от Хосока. Его запах — пряный, сандаловый, с нотками мускуса — окутал пространство между ними. — Вы сегодня особенно элегантны. Новый костюм? Хосок, одетый в тот же тёмно-синий костюм, который носил и в прошлый раз, прищурился. — Тот же, что и на прошлой встрече. Вы пришли вовремя. С вами всё в порядке? — Абсолютно. — Тэхен снял пальто и не глядя протянул его своему менеджеру — невысокому суетливому парню, который стоял рядом с видом человека, привыкшего к любым выходкам своего подопечного и уже не удивляющегося ничему. — Я решил, что в прошлый раз моё поведение оставляло желать лучшего. Хочу загладить вину. — Каким образом? — Для начала — работать, а не капризничать. — Тэхен прошёл к съёмочной площадке, и его каблуки застучали по полированному полу — размеренно, уверенно. — А после съёмок, возможно, вы согласитесь выпить со мной кофе? Я помню, что в прошлый раз дал вам свой номер, но вы так и не позвонили. Пришлось брать инициативу в свои руки. Хосок моргнул. Дважды. Он помнил про визитку. Помнил, как смотрел на неё несколько вечеров подряд, прежде чем убрать в бумажник. Помнил, как его палец зависал над кнопкой вызова. И помнил, как он каждый раз говорил себе, что это плохая идея. — Я был занят, — сказал он нейтрально. — Конечно, были. — Тэхен улыбнулся, и в его улыбке промелькнуло что-то, похожее на понимание. — Поэтому я и предлагаю кофе сейчас. После работы. Так что, господин Чон? Или вы боитесь? Хосок услышал вызов. Он был альфой, в конце концов, и его гордость не позволяла ему отступать перед омегой, который смотрел на него с таким откровенным превосходством. — Я не боюсь, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ладно. Только один кофе. — Прекрасно, — Тэхен удовлетворённо кивнул и повернулся к съёмочной площадке. — Тогда давайте сделаем это побыстрее. У меня впереди важная встреча. Съёмки прошли на удивление гладко. Тэхен позировал с профессионализмом, отточенным годами работы в индустрии: менял позы по первому требованию фотографа, не жаловался на реквизит, даже когда ему пришлось держать в руках пластиковую фигурку их маскота — нелепого жёлтого робота с выпученными глазами. Один раз он, правда, заметил, что «эта фигурка оскорбляет мой эстетический вкус», но сказал это так тихо и с такой обезоруживающей улыбкой, что фотограф рассмеялся вместо того, чтобы обидеться. Другой раз он попросил поправить свет — но без обычного драматизма, просто тихо сказал ассистенту: «Будьте добры, чуть холоднее, мне кажется, так будет лучше», — и улыбнулся так, что ассистент покраснел и бросился выполнять просьбу. Хосок стоял у монитора, скрестив руки на груди, и наблюдал. Он искал подвох. В каждой улыбке Тэхена ему мерещилась насмешка. В каждом комплименте — скрытая манипуляция. Но чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: Тэхен действительно старается. Не потому, что его заставили. А потому, что ему почему-то было важно произвести впечатление. На Хосока. — Снято! — объявил фотограф через два часа. — Отличная работа, господин Ким. — Спасибо, — Тэхен улыбнулся своей фирменной улыбкой актёра, но потом повернулся к Хосоку, и улыбка изменилась. Стала чуть менее отрепетированной. Чуть более... личной. — Ну что, господин Чон? Кофе? Хосок взвесил варианты. Отказаться — значит показать, что он боится. Согласиться — значит ступить на минное поле, которое он сам старательно обходил последние дни. Он выбрал минное поле. — Ладно, — сказал он. — Только давайте без лавандового Рафа. — Ничего не могу обещать, — Тэхен взял своё пальто, но не надел его, а перекинул через руку. — Я знаю отличное место через дорогу. Там подают и лавандовый раф, и ваш унылый американо. Каждому своё. Хосок не удержался от короткого смешка. Это начинало его пугать — то, как легко Тэхен выбивал его из равновесия, заставляя то злиться, то смеяться, то... то чувствовать то, что он пока отказывался называть. Кофе они пили в кафе через дорогу от студии — уютном местечке с кирпичными стенами, приглушённым светом и бархатными креслами цвета марсала. Здесь пахло свежей выпечкой, корицей и жжёным сахаром, и тихо играл джаз — саксофон выводил что-то медленное, тягучее. Идеальное место для свидания. Или для допроса — в зависимости от угла зрения. Тэхен заказал лавандовый раф. Хосок мысленно закатил глаза, но на этот раз вслух ничего не сказал — и сам удивился этому. Сам он взял американо и теперь пил его мелкими глотками, глядя на омегу напротив, который обхватил чашку изящными пальцами с безупречным маникюром и смотрел на Хосока поверх ободка. — Почему вы так на меня смотрите? — спросил Тэхен после долгой паузы. — Как на бомбу с часовым механизмом. — Потому что вы — бомба с часовым механизмом, — честно ответил Хосок. — И я жду, когда рванёт. Тэхен расхохотался. Смех у него был заразительный, глубокий, совсем не такой, как его экранный смех — идеально просчитанный и отрепетированный перед зеркалом. Этот смех шёл откуда-то изнутри, и от него у Хосока по спине пробежали мурашки. — А вы мне нравитесь, господин Чон, — сказал Тэхен, отсмеявшись и вытирая выступившую в уголке глаза слезинку. — Честно. Я редко встречаю альф, которые не пытаются мне льстить. Все остальные либо хотят затащить меня в постель, либо получить рекламный контракт, либо и то, и другое. А вы... вы просто хотите, чтобы я работал. Это освежает. — Я просто пытаюсь сохранить рассудок, — хмуро ответил Хосок. — Это разные вещи. — Может, и разные. Но я всё равно хочу узнать вас получше. — Тэхен наклонился вперёд, и свет от лампы упал на его лицо, делая скулы острее, а глаза — темнее. В его взгляде зажглись те самые опасные огоньки, которые Хосок запомнил с первой встречи. — Вы свободны в пятницу вечером? Хосок открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Где-то в глубине души он понимал, что это ловушка. Что его заманивают. Что Тэхен — хищник, а он — добыча. Но его рот, предательский орган, опередил его мозг на пару секунд. — Да, — сказал он. — Свободен. — Прекрасно, — Тэхен откинулся на спинку кресла и сделал глоток лавандового рафа с видом шахматиста, поставившего мат в три хода. — Я заеду за вами в восемь. Хосок кивнул, не доверяя своему голосу. Он допил американо, попрощался и вышел из кафе на негнущихся ногах. В ушах всё ещё звучал смех Тэхена. В ноздрях стоял его запах. А в бумажнике всё ещё лежала та самая визитка, которую он так и не выбросил. — Блядь, — сказал он в пустоту, садясь в машину и роняя голову на руль. — Я труп.

***

Идея родилась спонтанно, как и все гениальные (и катастрофические) идеи в истории человечества. Юнги зашёл в кабинет к Чонгуку в четверг вечером, когда тот уже собирался выключать ноутбук, и, не говоря ни слова, закинул ноги в конверсах на его стол. Чонгук посмотрел на конверсы. На рисунки маркером — там были какие-то звёзды, каракули и маленький кот. На Юнги. На конверсы. — Убери ноги с моего стола, — сказал он. — Не-а, — ответил Юнги, и его глаза горели тем самым нездоровым энтузиазмом, который обычно предшествовал чему-то грандиозно-идиотскому. — Слушай. Твой друг Хосок — он забавный. Я видел его пару раз в офисе, и он производит впечатление человека, который умеет пить, но редко себе позволяет. Предлагаю напоить его, чтобы он раскрылся, мне очень интересно, что он за человек. Чонгук долго смотрел на Юнги, пытаясь понять, шутит ли тот. Юнги не шутил. Его лицо выражало ту особую смесь азарта и решимости, которая обычно появлялась у него перед тем, как он затевал что-то, что потом неделями обсуждалось в офисе. — Зачем? — спросил Чонгук. — Во-первых, это весело. Во-вторых, я хочу посмотреть, каков он, когда теряет контроль. Все эти идеальные костюмы, дипломатичные улыбочки, «да-господин-инвестор-нет-господин-инвестор» — это же маска, да? А под маской, я уверен, скрывается человек, который орёт в караоке и танцует под трот. — Юнги отпил из своей неизменной кружки — сегодня это был не карамельный макиато, а обычный чай, — и добавил: — А ты, как его лучший друг, должен наблюдать за этим с безопасного расстояния, желательно с выражением лица «я же говорил». — И в чём моя роль? — уточнил Чонгук, уже мысленно прощаясь с тихим вечером. — Ты — наблюдатель. Трезвый. С американо в руке. Ты будешь нашим якорем в реальности, пока мы с Хосоком будем исследовать дно бутылки соджу. Чонгук хотел отказаться. У него было много причин отказаться: завтра рано вставать, у него отчёты, он вообще-то начальник, в конце концов. Но он посмотрел на Юнги — на его сверкающие глаза, на его предвкушающую ухмылку, на его конверсы, которые всё ещё лежали на столе, — и понял, что отказываться бесполезно. — Ладно, — сказал он. — Но только у меня дома. И убери ноги с моего стола. — Шикарно! — Юнги убрал ноги, подскочил и метнулся к двери. На пороге он обернулся и добавил: — Купи соджу. Я предпочитаю виноградный. И чипсы. И сушёных кальмаров. И... — он задумался на секунду, постучав пальцем по подбородку, — куриные крылышки. Острые. Очень острые. — Ты собираешься пить или устраивать банкет? — Это называется «подготовка к вечеру откровений», Чонгук. Искусство требует жертв. В девять вечера они собрались в квартире Чонгука. Хосок пришёл первым — уставший, с тёмными кругами под глазами, но странно оживлённый. Он скинул пиджак, ослабил галстук и рухнул на диван с видом человека, который пробежал марафон и ещё не решил, рад ли он финишу. — Рассказывай, — потребовал Чонгук, протягивая ему стакан с виски. — Что там с Тэхеном? — Он пригласил меня на ужин, — Хосок сделал глоток и уставился в стакан, словно там мог быть ответ на все вопросы. — В пятницу. Завтра, блядь. Я не знаю, что надеть, что говорить и как не выглядеть полным идиотом. — Уже выглядишь, — раздался голос от двери. Юнги вошёл, нагруженный пакетами, и водрузил свою ношу на журнальный столик. Из пакетов показались четыре бутылки соджу — две виноградные, как он и просил, две обычные, — пиво, чипсы с солью, чипсы с барбекю, сушёные кальмары, острая рисовая лапша в вакуумной упаковке и что-то, завёрнутое в фольгу и всё ещё тёплое. — Я принёс кимбап, — объявил он, разворачивая фольгу и демонстрируя ровные, аккуратные роллы. — Домашний. Сам делал. Два вида: с тунцом и с кимчи. Если кто-то скажет, что невкусно, — я обижусь и уйду прямо сейчас. — Ты умеешь готовить? — Хосок наконец оторвался от своего стакана и приподнял бровь. — Я умею всё, — скромно ответил Юнги, плюхаясь на диван рядом с ним и поджимая под себя ноги. — Просто обычно мне лень. Но ради такого случая я расстарался. Цени. Они расселись. Чонгук занял стратегическую позицию в кресле у окна — с чашкой американо в руке, прямой спиной и выражением лица, которое он сам называл «нейтральным», а все остальные — «убийственным». Юнги и Хосок устроились на диване, разлили соджу по рюмкам и начали. Первый час прошёл в относительно мирной беседе. Хосок рассказывал о работе, о переговорах с китайскими инвесторами, которые длились четыре часа и закончились только потому, что он согласился выпить с ними байцзю. — Четыре часа, — повторил он, закатывая глаза. — Четыре часа они говорили о погоде, о фондовом рынке и о том, какие красивые у меня запонки. А потом сказали: «Господин Чон, давайте выпьем за сотрудничество». И вытащили бутылку. А там — шестьдесят два градуса. Шестьдесят два! — Байцзю? — переспросил Юнги, и его глаза загорелись узнаванием. — Ты серьёзно? Это же отрава. Мой бывший однажды притащил бутылку, сказал, что это «элитный алкоголь», доставленный прямиком из Пекина. Я сделал глоток и чуть не умер. На вкус — будто кто-то развёл растворитель в старом носке и добавил сверху рисового уксуса для аромата. — Вот-вот! — Хосок аж подскочил, едва не расплескав соджу. — Именно так! Растворитель в носке! Я три дня потом желудок восстанавливал! Но они обижаются, если не пьёшь! — Китайские инвесторы — они такие. У них культура: не выпил — не уважаешь. Это как экзамен. Хочешь контракт? Пей байцзю. Не хочешь — до свидания. — То есть ты в теме? — Я в теме всего, что касается алкоголя, — скромно ответил Юнги. — Это моя специализация. И искусство. И спорт. После третьей рюмки беседа стала более оживлённой. После пятой — откровенной. После седьмой — гомерически смешной. — ...и я ему говорю: «Свет не может полнить! Это физически невозможно!» — Хосок уже сидел без галстука, с расстёгнутым воротом рубашки, и размахивал рюмкой так, что соджу выплёскивался на журнальный столик. Его волосы, обычно идеально уложенные, растрепались, и теперь он выглядел не как правая рука генерального директора, а как человек, который только что пережил стихийное бедствие и ещё не отошёл от шока. — А он мне: «Вы просто не разбираетесь в свете». Я! Чон Хосок! Человек, который пять лет работал с лучшими фотографами Сеула! Не разбираюсь! В свете! — Он просто тебя бесит, потому что ты на него запал, — философски заметил Юнги, который сидел, скрестив ноги по-турецки, и заедал соджу кимбапом. Крошки падали на его свитшот, но он не обращал на это внимания. — Я?! Запал?! На этого?! — Хосок аж подскочил, чуть не опрокинув журнальный столик. — Да я его ненавижу! Он высокомерный, самовлюблённый, капризный, помешанный на своём лавандовом рафе... — И красивый, — добавил Юнги, отправляя в рот ещё один ролл. — И красивый, — машинально согласился Хосок и тут же осёкся. — То есть... Блядь. Ты меня подловил. — Я всегда тебя подлавливаю. Ты просто ещё не понял. — Юнги отсалютовал ему рюмкой и выпил. — Слушай, я тебе как омега омеге скажу: Тэхен — он, конечно, тот ещё фрукт, с завышенным ЧСВ размером с эту квартиру, но он явно на тебя запал. Омеги не приглашают альф на ужин просто так. Это не в нашей природе. Мы либо избегаем, либо охотимся. Тэхен охотится. И ты — его добыча. — Охотится? — Хосок нервно сглотнул. — Да. И поздравляю — ты ему попался. — Юнги похлопал его по плечу. — Если хочешь выжить, советую надеть бронежилет. И взять с собой цветы. Что-нибудь элегантное. Не розы — это банально и пахнет похоронным бюро. Орхидеи. Белые. Они говорят: «Я ценю тебя, но не собираюсь падать на колени». То, что нужно для начала. — Откуда ты знаешь про орхидеи? — У меня был знакомый флорист. Долгая история. И не смотри на меня так — это не то, что ты подумал. — Юнги махнул рукой и повернулся к Чонгуку, который всё это время сидел в кресле как статуя, потягивал свой остывший американо и наблюдал за ними с выражением лица человека, смотрящего документальный фильм о природе. — Эй, босс! Почему ты не пьёшь? Это наш вечер! Твой друг признался, что влюбился, я приготовил кимбап, мы пьём соджу — это исторический момент! Ты должен разделить его с нами! — Я за рулём, — соврал Чонгук. — Ты не за рулём, — безжалостно парировал Юнги, тыча в него пальцем. — Ты в своей собственной квартире. И ты обещал быть наблюдателем. Наблюдай активнее. — Я наблюдаю. — Ты выглядишь как статуя. Расслабься. Сними пиджак. Выпей с нами. — Я не пью. — Знаю. Ты пьёшь только американо, потому что жизнь — страдание, а сахар — для слабаков. — Юнги процитировал его с той же интонацией, что и на стриме, и Чонгук почувствовал, как его уши начинают гореть. Юнги заметил это. Его глаза сузились, и на лице появилось выражение человека, который только что сложил два и два и получил ошеломительный результат. — Погоди-ка, — медленно произнёс он, отставляя рюмку. — Ты покраснел. Ты покраснел, когда я процитировал твою фразу про американо. — Он наклонился вперёд, вглядываясь в лицо Чонгука с таким азартом, будто обнаружил кое что интересное. — Чонгук. Ты смотрел мой стрим. — Нет, — соврал Чонгук, но голос его прозвучал глухо. — Смотрел, — Юнги расплылся в улыбке, широкой и торжествующей, как у человека, только что выигравшего джекпот. — Ты смотрел мой стрим! О боже. Чон Чонгук, генеральный директор Jeon Tech Co., человек, который пьёт только американо и носит костюмы даже по пятницам, смотрит стримы про котиков и бывших партнёров! Это лучший день в моей жизни. Я запомню его навсегда. — Я смотрел его чисто по работе, — выдавил Чонгук. — Мониторинг соцсетей. — Ага, конечно. Мониторинг. — Юнги подмигнул ему с таким видом, что Чонгуку захотелось провалиться сквозь землю. — Знаешь, что? Ты только что стал моим любимым зрителем. Поздравляю. — Он снова повернулся к Хосоку, который тем временем допил очередную рюмку и теперь пытался открыть банку пива ножницами. — Хосок, положи ножницы. Ты сейчас поранишься, и завтрашний ужин с Тэхеном будет проходить в травмпункте. Это не романтично. — Я в порядке! — запротестовал Хосок, но ножницы отложил. — Я просто хочу пива. — Я открою. — Юнги забрал у него банку и ловко открыл её зажигалкой, которую достал из кармана свитшота. — Видишь? Я же говорил — я умею всё. — Ты гений, — пьяно восхитился Хосок, принимая банку. — Я знаю, — скромно ответил Юнги и снова повернулся к Чонгуку. — Ну так что, босс? Одна рюмка? За компанию? Твой друг влюблён, я трезвею, а ты сидишь как надзиратель. Это несправедливо. — Я не пью соджу, — повторил Чонгук, но его голос прозвучал менее уверенно, чем минуту назад. — А ты выпей не соджу. — Хосок, пьяный, но неожиданно проницательный, повернулся к нему. — Выпей что угодно. Просто раздели с нами этот момент. Ты мой лучший друг уже пятнадцать лет. Ты вытаскивал меня из такого дерьма, что я даже рассказывать не буду. — Он протянул Чонгуку рюмку. — Пожалуйста. Одну. Чонгук посмотрел на рюмку. На Хосока, чьи глаза на пьяном лице были неожиданно серьёзными. На Юнги, который наблюдал за ним с выражением лица «ну давай, я же знаю, что ты не робот». — Ладно, — сказал он. — Одну. Он взял рюмку и выпил. Соджу обожгло горло и провалилось в желудок горячим комом. Юнги одобрительно зааплодировал, а Хосок издал победный клич. Чонгук закашлялся, и Юнги протянул ему стакан воды. — Вот видишь, — сказал он негромко. — Не так уж и страшно быть человеком. Их пальцы соприкоснулись, когда Чонгук брал стакан. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы оба замерли.

***

Утро встретило их безжалостным солнечным светом, льющимся сквозь панорамные окна, и звуками страданий. Чонгук, как всегда, проснулся первым, принял душ, оделся и вышел на кухню, чтобы сварить кофе и приготовить завтрак. Двое его гостей пребывали в состоянии, близком к клинической смерти. Хосок сидел за кухонным столом, обхватив голову руками. Юнги, завёрнутый в плед, как гусеница в кокон, лежал на диване и смотрел в потолок с выражением вселенской скорби. — Никогда больше, — простонал он. — Никогда. Я больше не пью. Ни капли. Я уйду в монастырь. — Ты вчера говорил, что соджу — это нектар богов, — заметил Чонгук, стоя у плиты. — Я врал. Соджу — это дьявольское зелье. Оно украло мою память и заменило её головной болью. Что я вчера говорил такого, о чём мне сейчас будет стыдно? — Ты рассказывал про своего бывшего, — напомнил Хосок, не поднимая головы. — И ты сказал, что ушёл от него, потому что «никто не имеет права делать омегу удобным». А потом добавил, что на прощание запустил в него горшком с кактусом. И что твой новый босс не пытается тебя контролировать. Он просто бесится. И что это другое, и ты это уважаешь. В кухне повисла тишина. Чонгук не оборачивался, но его плечи напряглись. Юнги перевёл взгляд с Хосока на спину Чонгука и обратно. — Ну, — сказал он наконец, — это правда. Он действительно бесится. И это действительно другое. И да, я это уважаю. Даже если он сейчас делает вид, что не слышит. — Я всё ещё здесь, — напомнил Чонгук, не оборачиваясь. — И я всё слышу. — Я знаю, — Юнги улыбнулся, мягко, почти тепло. — Именно поэтому я это говорю. Хосок переводил взгляд с одного на другого, и на его лице медленно расползалась понимающая улыбка. — Вы двое... — начал он. — Мы двое — ничего, — хором ответили Чонгук и Юнги. — Ну да, конечно, — хмыкнул Хосок. — Совсем ничего. Особенно когда один готовит завтрак, а второй лежит на его диване, завернувшись в его плед, и говорит ему, что он бесится, но это другое. Абсолютно ничего. — Заткнись, — беззлобно бросил Юнги. — Сам заткнись, — ответил Хосок. — И передай мне кофе. Чонгук поставил перед ними три тарелки с завтраком и три кружки. Американо для себя, американо для Хосока и карамельный макиато для Юнги. Юнги уставился на свою кружку. — Ты, сделал мне карамельный макиато? — Карамельный сироп купил вчера в магазине, — сухо ответил Чонгук. — Сливки были в холодильнике. Соевого молока нет — извини, не держу. Юнги поднёс кружку к губам и сделал глоток. Это был не идеальный макиато из кофейни, но, возможно, именно поэтому он был вкуснее. — Неплохо, — сказал он, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Очень неплохо. Ты, оказывается, не только американо умеешь варить. Чонгук ничего не ответил, но его уши слегка порозовели. Он спрятал это, отпив из своей кружки. Хосок смотрел на них и вдруг осознал, что улыбается. Несмотря на похмелье. Несмотря на ужас перед сегодняшним ужином с Тэхеном. — Вы оба идиоты, — сказал он с неожиданной теплотой. — Но я рад, что мы это сделали. — Мы тоже, — ответил Юнги. — Даже Чонгук. Просто он никогда в этом не признается. — Я всё ещё здесь, — напомнил Чонгук. — Я знаю, — Юнги повернулся к нему и встретился с ним глазами. — И это, блядь, прекрасно. Чонгук не отвёл взгляд. И в это мгновение — краткое, как вспышка, — что-то между ними изменилось. Что-то стало на свои места. Что-то, для чего ещё не было слов, но что уже существовало — прочное, настоящее, живое. — Ешь завтрак, — сказал Чонгук, первым отводя глаза. — Остынет. Юнги усмехнулся и взялся за тост. И завтрак прошёл в тишине, но это была не неловкая тишина — это была тишина, наполненная чем-то, что не требовало слов.