Американо против карамельного макиато

***

Вечер пятницы опустился на Сеул мягкими сумерками. Чон Хосок стоял перед зеркалом в своей спальне и в пятый раз за последние десять минут поправлял рубашку. Он перебрал три варианта, прежде чем остановиться на белой, с расстёгнутым воротом, без галстука. Тёмно-синие брюки сидели идеально, но он всё равно одёргивал их, проверяя, не появилось ли складок. Его отражение выглядело собранным, но внутри всё дрожало. Он вышел в гостиную и взял с журнального столика ключи от машины. На столике больше ничего не лежало — ни букета, ни коробки конфет. Юнги, конечно, советовал орхидеи, но Хосок решил, что цветы на первом свидании — это слишком предсказуемо. Он хотел чем-то удивить Тэхена, но пока не придумал чем. В семь пятьдесят восемь раздался звонок. Хосок одёрнул рубашку в последний раз, провёл ладонью по волосам и открыл дверь. На пороге стоял Ким Тэхен. Хосок замер. Его рука, всё ещё лежавшая на дверной ручке, сжалась сильнее, а дыхание перехватило где-то в горле. Он медленно опустил взгляд — с лица Тэхена на его блузу, с блузы на брюки, с брюк на босоножки — и снова поднял обратно. На Тэхене была бордовая блуза глубокого винного оттенка. Тонкий шёлк струился при каждом движении, ловя свет лампы из прихожей и мерцая, как тёмное вино в бокале. Вырез уходил вниз острой буквой V — глубокий, но не вульгарный, открывающий ключицы и грудь ровно настолько, чтобы дыхание перехватывало. Две пуговицы — крошечные, обтянутые тем же шёлком — отчаянно пытались удержать ткань, и Хосок, глядя на них, вдруг подумал, что они герои. Чёрные брюки с высокой талией облегали бёдра и расширялись книзу мягкими, струящимися складками, которые колыхались при каждом шаге. На ногах — босоножки на тонкой шпильке с ремешками, обвивающими щиколотки. Волосы, обычно уложенные волнами, сегодня спадали на плечи свободным влажным каскадом, и отдельные пряди касались обнажённых ключиц, прилипая к коже. На губах Тэхена играла та самая улыбка. Хосок открыл рот, но не издал ни звука. Он просто стоял и смотрел. Тэхен прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и выждал ровно пять секунд. — Добрый вечер, господин Чон, — произнёс он низким, грудным голосом, растягивая слова. — Вы готовы? Или мне стоит войти и подождать, пока вы придёте в себя? Хосок моргнул. Потом ещё раз. Потом провёл ладонью по лицу, будто пытаясь проснуться. — Я. — Он откашлялся. — Я готов. — Уверены? Вы смотрите на меня так, будто увидели привидение. Или, — Тэхен чуть наклонил голову, — будто я одет неподобающе. — Нет! — Хосок выпалил это быстрее, чем планировал. — То есть да. То есть, — он глубоко вдохнул и выдохнул. — Ты выглядишь, потрясающе. Просто я не ожидал. — Не ожидал чего? — Что ты,— Хосок осёкся, подбирая слова, и в итоге просто махнул рукой. — Я думал, будет костюм. Или что-то, классическое. — Классическое скучно, — Тэхен отлепился от косяка и шагнул в квартиру, не дожидаясь приглашения. Его каблуки застучали по паркету. Он прошёл мимо Хосока в гостиную, огляделся, провёл пальцем по спинке дивана, потом повернулся. — Я решил, что сегодня будет не скучно. Ты не против? Хосок закрыл дверь и повернулся к нему. — Не против. — Отлично. Тогда бери ключи и поехали. — Тэхен взял со столика ключи, которые Хосок только что положил, и бросил ему. Хосок поймал их одной рукой, не сводя глаз с Тэхена. — И захвати из холодильника что-нибудь. Вино, фрукты. У тебя же есть персики? Хосок замер с ключами в руке. — Откуда ты знаешь про персики? — Я знаю о тебе всё, Чон Хосок. — Тэхен бросил на него взгляд через плечо, и в его глазах заплясали опасные огоньки. — Просто поверь мне. Тебе понравится. Хосок зашел на кухню и открыл холодильник. Персики действительно лежали на средней полке — спелые, с розовыми бочками, купленные вчера на рынке. Он взял три штуки, потом подумал и добавил ещё два. Захватил бутылку белого вина Domaine Philippe Girard Savigny - Les - Beaune ler Cru Les Rouvrettes, которую ему подарили на прошлый Новый год и до которой у него так и не дошли руки. Всё это он сложил в бумажный пакет и вышел в коридор. Тэхен уже стоял у двери, поправляя прядь волос, упавшую на лицо. — Ты основательный, — заметил он, кивая на пакет. — Это хорошо. Я люблю основательных. — Ты просто любишь командовать, — ответил Хосок, открывая дверь. — И это тоже. — Тэхен вышел первым. Машина мягко катила по вечернему Сеулу. За окнами проплывали огни небоскрёбов, рекламные щиты, мосты через Ханган. Хосок вёл машину молча, стараясь сосредоточиться на дороге и не коситься на пассажирское сиденье. Получалось плохо. Тэхен сидел, закинув ногу на ногу, и его брюки при этом движении собирались мягкими складками. Окно было приоткрыто, ветер трепал его волосы и забирался под блузу, заставляя ткань то прилипать к телу, то отлипать. Хосок сжимал руль чуть крепче, чем нужно, и делал вид, что внимательно следит за дорогой. Тэхен потянулся к панели управления и, не спрашивая разрешения, включил радио. Перебрал несколько станций — новости, поп-музыка, реклама, — пока не нашёл джаз. — Так лучше, — сказал он, откидываясь обратно. Его пальцы начали отбивать ритм по колену. — Ты всегда делаешь что хочешь? — спросил Хосок. — Всегда. — Тэхен повернулся к нему. — А ты? — Я, пытаюсь. — Пытаешься — это уже неплохо. — Тэхен помолчал. — Поверни налево. — Здесь поворот запрещён. — Тогда направо, потом сразу налево. Там узкий переулок, я знаю. — Ты знаешь все переулки в этом районе? — Я знаю весь Сеул. Особенно его скрытые места. Через пятнадцать минут они припарковались у старого здания с кирпичным фасадом. Никакой вывески — только узкая дверь и лестница вниз, подсвеченная тусклыми неоновыми огнями. Пахло чем-то пряным — сандалом, кожей и дымом. Хосок заглушил двигатель и вышел, прихватив пакет с персиками и вином. — Что это за место? — спросил он, оглядываясь. — Джаз-клуб, — Тэхен вышел следом, поправил блузу на плечах и взял его под руку. — Подпольный. Без вывесок, без рекламы. Только для своих. И сегодня — для нас. Он потянул Хосока к лестнице. Ступени были старыми, выщербленными, и каблуки Тэхена звонко стучали по ним. Хосок поддерживал его за локоть. — Ты играешь на пианино? — спросил Тэхен, не оборачиваясь. — Нет, я исполнительный директор. — Заявил Хосок. — Жаль. Придётся мне. — Ты играешь? — Я всё умею. — Тэхен толкнул тяжёлую дверь, и они вошли. Джаз-клуб оказался именно таким, каким Хосок представлял себе подобные места: приглушённый свет, красный бархат на стенах, маленькая сцена с роялем и контрабасом. Несколько столиков со свечами были заняты — пара компаний в углу, одинокий посетитель у стойки бара. На сцене пианист наигрывал что-то медленное и обволакивающее. Воздух был густым от запаха виски, сигаретного дыма и духов. Тэхен, не дожидаясь хостеса, провёл Хосока к столику прямо у сцены. Он сел первым — плавно, как кошка, устраивающаяся на подушке, — и закинул ногу на ногу. Шёлк блузы натянулся на плечах, вырез чуть сместился, и Хосок, садясь напротив, заставил себя смотреть Тэхену в глаза, а не на этот проклятый вырез. Тэхен взял меню, полистал его, не глядя, и отложил в сторону. — Ты смущаешься, — сказал он, подпирая подбородок ладонью. Его пальцы постукивали по щеке. — Это мило. Другие альфы пытаются произвести впечатление — заказывают самое дорогое вино, говорят о своих достижениях. А ты принёс мне персики и даже не пытаешься притворяться, что расслаблен. — Я не пытаюсь притворяться, — ответил Хосок, ставя пакет на стол. — Я действительно нервничаю. — Знаю. Поэтому ты мне и нравишься. Ты настоящий. Как эти персики. — Тэхен протянул руку через стол и взял один из пакета. Он был спелым, бархатистым, с розовым бочком. — Давай их сюда. Хосок подвинул пакет ближе. Тэхен поднёс персик к губам и откусил — медленно, аккуратно, но сок всё равно потёк по его подбородку. Он вытер его большим пальцем, так же медленно, глядя Хосоку прямо в глаза, а потом облизал палец. Хосок сглотнул и отвёл взгляд. Взял со стола вилку, повертел в пальцах и положил обратно. — Ты это специально, — сказал он. — Конечно. — Тэхен наклонился вперёд, и свет свечи упал на его лицо, делая скулы острее. — Но тебе нравится. Я вижу. Пианист на сцене доиграл композицию. Раздались жидкие аплодисменты. Тэхен поднялся, поправил блузу на плечах — ткань скользнула, снова открывая ключицы, — и направился к сцене. Его каблуки застучали по полу. Несколько посетителей обернулись. Тэхен наклонился к пианисту, что-то шепнул ему на ухо, и тот, понимающе кивнув, уступил место. Тэхен сел за рояль. Его пальцы легли на клавиши — длинные, безупречные, с едва заметным блеском лака на ногтях. Он взял несколько пробных аккордов, склонив голову набок, как будто проверяя настройку. Одна прядь волос упала ему на лицо, и он смахнул её небрежным движением. Потом он заиграл. Это была не просто музыка. Это была «Cry Me a River», но в такой обработке, что у Хосока по спине побежали мурашки. Пальцы Тэхена порхали по клавишам, то замирая, то срываясь в быстрые пассажи. Он играл с закрытыми глазами, и его лицо, обычно такое самоуверенное, стало другим — открытым, уязвимым, полностью погружённым в мелодию. Свет от свечи на сцене падал на его скулы, на шею, на тонкий шёлк блузы, и Хосок смотрел на него, не отрываясь. Когда последний аккорд замер, в клубе повисла тишина — на секунду дольше, чем нужно для вежливости. А потом раздались аплодисменты, уже не жидкие — настоящие, от души. Тэхен встал, чуть поклонился — скорее шутливо, чем серьёзно, — и вернулся за столик. Он тяжело дышал, его грудь поднималась и опускалась, а на щеках проступил лёгкий румянец. Тэхен взял со стола бокал, который им только что принесли, и сделал глоток. — Ну как? — спросил он, облизывая губы. — Ты,— Хосок покачал головой, всё ещё не в силах отвести от него взгляд. — Ты невероятный. — Я знаю. — Тэхен отставил бокал и взял ещё один персик из пакета. — Но приятно слышать это от тебя. Они остались в клубе до самого закрытия. Говорили о музыке, о работе, о жизни, и Тэхен рассказал, как в семь лет впервые вышел на сцену и забыл слова песни, а потом разрыдался прямо перед публикой. Хосок рассказал, как они с Чонгуком начинали бизнес в гараже, где не было отопления, и они работали в куртках. Тэхен смеялся, откидывая голову назад, и вырез его блузы при этом приоткрывался ещё чуть-чуть. Хосок смеялся в ответ и ловил себя на том, что с каждой минутой ему всё проще и проще. Когда они вышли на улицу, Сеул был тих и прохладен. Звёзд не было видно из-за городских огней, но Тэхен всё равно задрал голову и сощурился, будто пытаясь их разглядеть. Его блуза в свете уличного фонаря казалась почти чёрной. — Спасибо за вечер, — сказал он. — Это тебе спасибо. Я бы никогда не нашёл это место сам. Тэхен повернулся к нему, и ветер снова откинул прядь волос на его лицо. Хосок, не думая, протянул руку и убрал её — осторожно, едва касаясь. Тэхен замер на мгновение, а потом его губы растянулись в мягкой, почти неуверенной улыбке. — Я хочу увидеть тебя снова, — сказал он. — Завтра. — Завтра, — согласился Хосок. — И послезавтра. — И послепослезавтра. Тэхен шагнул ближе и поцеловал его в щёку. Быстро, легко. А потом развернулся и пошёл к припаркованной черной машине, где его уже ожидал шофер. Хосок остался стоять на тротуаре, глядя ему вслед, с дурацкой улыбкой на лице и абсолютным отсутствием мыслей в голове.

***

Суббота началась для Юнги не в полдень, как он планировал, а в десять утра — с оглушительного грохота. Грохот доносился сверху и был похож на звук падающего шкафа, за которым последовал женский крик, а затем — звук льющейся воды. Через минуту вода начала капать с потолка мансарды прямо на его подушку. Юнги открыл глаза, уставился на мокрое пятно над головой и тихо, очень тихо произнёс: — Вы серьёзно? Кошка, спасшаяся бегством на шкаф, смотрела на него с выражением «я же говорила, что этот дом — дерьмо». Он вскочил, натянул первое, что попалось под руку — зелёный кардиган поверх домашней футболки с надписью «Я не ленивый, я в режиме энергосбережения», — и босиком побежал на пятый этаж. Дверь в квартиру сверху была распахнута. Внутри стояла соседка — та самая, что держала трёх собак породы корги и постоянно с ними ссорилась на лестнице, — и пыталась остановить поток воды, льющейся из лопнувшей трубы под раковиной. Собаки лаяли, вода заливала пол, соседка кричала в телефон на кого-то по имени Санхо, а одна из корги уже сидела в луже и выглядела абсолютно счастливой. — Помоги! — крикнула соседка, увидев Юнги. — Я не знаю, где перекрыть воду! — Где вентиль? — Юнги уже опустился на колени, пытаясь найти заветный рычаг под раковиной. — Я не знаю! Я живу здесь всего три месяца! — Вы живёте здесь три месяца и не знаете, где вентиль?! — Возмущается Юнги, переводя взгляд на потом. — Он где-то там! Внизу! Юнги лёг на мокрый пол, сунул руку в темноту под раковиной, нащупал что-то холодное и ржавое и повернул. Вода, булькнув, остановилась. Потом издала странный звук — как будто прощалась, — и перестала течь совсем. — Вы гений, — выдохнула соседка. — Я знаю, — ответил Юнги, поднимаясь и отряхивая кардиган. Мокрое пятно расползлось по всей груди и рукавам, и он выглядел так, будто только что вышел из душа в одежде. — Но теперь у меня потоп в мансарде. — Я оплачу ремонт! — Не сомневаюсь. Он спустился к себе и следующие два часа потратил на то, чтобы собрать воду с пола старыми полотенцами, переставить мольберт и стопки книг подальше от мокрого пятна и успокоить кошку, которая решила, что наступил конец света, и забилась под диван. К полудню он был мокрым, злым и абсолютно не готовым к тому, что день только начинается. В два часа дня, когда он наконец сел выпить чаю, в дверь постучали. На пороге стоял курьер с огромной коробкой. — Доставка для Мин Юнги, — объявил он. — Я ничего не заказывал. — А я просто доставляю. Распишитесь. Юнги расписался, втащил коробку в квартиру и открыл. Внутри лежали двадцать упаковок собачьего корма. Судя по накладной, заказ был оформлен на имя соседки сверху, но с его адресом. Юнги посмотрел на коробку, на потолок, с которого всё ещё капало, на кошку, которая брезгливо обнюхала одну из упаковок и чихнула. — Отлично, — сказал он. — Просто отлично. Он взвалил коробку на плечо и потащил наверх. Соседка открыла дверь, увидела корм для собак, которого не заказывала, и её лицо озарилось такой радостью, будто ей привезли золото. — О боже! Я же говорила Санхо заказать четыре упаковки, а он перепутал! Вы мой спаситель! — Я ваш курьер, — поправил Юнги. — И ваш сантехник. И ваш сосед, у которого теперь плесень на потолке. — Я всё компенсирую! Хотите супа? Я сегодня сварила кимчи-чиге. Очень острый. Он как раз настаивается! Юнги хотел отказаться, но запах из квартиры был божественным — густой, пряный аромат кимчи, свинины и тубу, от которого рот наполнялся слюной. Он согласился и в итоге просидел у соседки ещё час, ел суп, слушал истории о её собаках и выяснил, что её зовут Хесу, она работает дизайнером интерьеров и переехала сюда после развода. Собаки по очереди подходили к нему, обнюхивали его кеды и пытались залезть на колени. — Это Бом, — представила Хесу самую толстую корги, которая уже успела обслюнявить его кардиган. — А это Ду и Чон. Они братья. И они вас обожают, смотрите, уже всё обнюхали. Юнги почесал Бома за ухом и почувствовал, как его злость на вселенную потихоньку отступает. Суп был обжигающе острым и удивительно вкусным. Хесу оказалась на удивление приятной собеседницей, а её бывший муж, по её словам, «не мог отличить гаечный ключ от молотка и однажды пытался прибить полку отвёрткой». Юнги смеялся так, что чуть не подавился кимчи. — Спасибо за суп, — сказал он, поднимаясь. — И за истории. Мне нужно идти. — Заходите ещё! — крикнула Хесу ему вслед. — И простите за потоп! — Уже, — ответил Юнги и спустился к себе. К вечеру он наконец выбрался в город. Потолок в мансарде всё ещё был мокрым, но капать перестало. Юнги надел винтажные брюки в мелкую серую клетку, которые он нашёл на блошином рынке месяц назад, свою любимую чёрную футболку с выцветшим принтом — на груди красовалась надпись «Я не странный, я просто ограниченная серия», а под ней щурился маленький единорог в очках, — и всё тот же зелёный кардиган, который уже начал пахнуть сыростью, но Юнги не придал этому значения. Конверсы с кошачьим силуэтом завершали образ. Ему нужно было проветрить голову. Он зашёл в супермаркет за молоком и застрял в отделе с алкоголем, разглядывая бутылки соджу. Рядом с ним стоял статный омега — на вид лет пятидесяти, в дорогом кашемировом пальто молочного оттенка, с шёлковым платком, небрежно накинутым на плечи. От него пахло дорогими духами — что-то цветочное, но не приторное, с едва уловимой ноткой сандала. Идеальная укладка серебристо-серых волос, лёгкий макияж, подчёркивающий высокие скулы, и выражение лица, которое говорило: «Я не знаю, как я здесь оказался». Он держал в руках две бутылки — одну с красным вином, другую с соджу — и переводил взгляд с одной на другую с видом человека, который пытается решить сложное уравнение. — Простите, — обратился омега к Юнги, и его голос оказался мягким, хорошо поставленным, — вы не знаете, какое соджу лучше? Я обычно пью только красное вино, но сегодня, особый случай. — Особый случай? — Юнги взял с полки бутылку виноградного и протянул ему. — Тогда берите это. Оно сладкое, не обжигает горло и не оставляет похмелья. С чем связан случай, если не секрет? Омега вздохнул, принимая бутылку и вертя её в руках. — Я поругался с сыном. Он считает, что я слишком вмешиваюсь в его жизнь. Говорит, что он взрослый человек и сам разберётся. А я просто волнуюсь. Он так много работает и совсем не отдыхает. — Дети — это сложно, — согласился Юнги, беря себе упаковку молока. — Особенно альфы. Мой босс — альфа, и у него тоже проблемы с выражением эмоций. Вы бы видели его лицо, когда он пытается сказать что-то приятное. Это похоже на то, как если бы робот учился улыбаться по инструкции. Но он старается. Иногда мне кажется, что он вообще не знает, что чувствует, пока кто-то не скажет ему об этом вслух. — Ваш босс звучит как мой сын, — усмехнулся омега, ставя бутылку в корзину. — Кстати, как вас зовут, молодой человек? — Мин Юнги. А вас? — Чон Минхо. Юнги замер. Рука с молоком зависла в воздухе. Чон. Не самая распространённый фамилия в Сеуле, но Чон. Как Чон Чонгук. Он медленно перевёл взгляд на омегу — на его высокие скулы, на манеру держать спину неестественно прямо, на холодноватый, оценивающий взгляд, который вдруг стал до боли знакомым. — Ваш сын, — медленно произнёс он, — его случайно не Чон Чонгук зовут? Минхо удивлённо приподнял бровь. — Вы знакомы с Чонгуком? — Я на него работаю. Художник. Agust D. Повисла пауза. Минхо оглядел Юнги с ног до головы — футболка с единорогом, винтажные брюки в клетку, мокрый зелёный кардиган, конверсы с кошачьим силуэтом, — и на его лице отразилась сложная гамма чувств. Не презрение. Скорее — изумление, смешанное с чем-то похожим на узнавание. — Так вы тот самый Agust D, — произнёс он наконец. — Чонгук упоминал вас. Говорил, что вы талантливы. И что вы доводите его. — «В хорошем смысле»? — подсказал Юнги с лёгкой улыбкой. — Полагаю, да. Хотя он использовал слово «бесит». — Минхо позволил себе лёгкую усмешку, поправляя платок на плечах. — Знаете, я редко встречаю людей, которые не боятся моего сына. А вы, кажется, вообще ничего не боитесь. — Я боюсь только плесени на потолке, — честно ответил Юнги. — Меня сегодня затопили соседи сверху. Пришлось быть сантехником. И курьером. И грузчиком. — Вы были сантехником? — Минхо моргнул, и на его лице промелькнуло что-то похожее на веселье. — Соседка не знала, где вентиль. Я лёг на пол, залез под раковину и нашёл его. Мой кардиган до сих пор пахнет мокрой шерстью, но вода перестала течь. Потом привезли собачий корм, и я тащил его на пятый этаж. Двадцать упаковок. Вот этими руками. — Он продемонстрировал руки, всё ещё немного пахнущие собачьим кормом. — А потом я съел соседкин суп. Очень острый. И теперь я здесь, покупаю молоко. Минхо слушал этот монолог с выражением лица, которое становилось всё более тёплым. А потом — совершенно неожиданно — рассмеялся. Смех у него был мелодичный, как колокольчик, и совершенно не вязался с его роскошным, безупречным образом. — Вы удивительный человек, Мин Юнги, — сказал он, отсмеявшись. — Сантехник, курьер, грузчик и художник в одном лице. Мой сын не знает, какой ценный сотрудник ему достался. — Я ему напоминаю при каждой возможности. — Не сомневаюсь. — Минхо взял свою бутылку соджу и направился к кассе, но на полпути обернулся. — Присмотрите за ним, ладно? Мой сын, он хороший. Просто иногда забывает, что жизнь — это не только работа. Юнги кивнул. — Я работаю над этим. У меня даже список есть. — Список? — Долгая история. Как-нибудь расскажу. — Улыбнулся Юнги. Минхо улыбнулся в ответ, кивнул и ушёл, оставив Юнги стоять в отделе с алкоголем. Он купил молоко, вышел на улицу, и всю дорогу до дома его не отпускала одна мысль, Чонгук поругался со своим папой. Со своим роскошным, элегантным, удивительно тёплым папой, который теперь будет пить виноградное соджу в одиночестве. Это было неправильно. Это нужно было исправить. Дома он заварил чай, но не сделал ни глотка. Кошка сидела на подоконнике и вылизывала лапу. Он смотрел на неё несколько минут, а потом резко встал. — Нет, — сказал он вслух. — Так не пойдёт. Он натянул кеды, схватил ключи и вышел, даже не выключив свет. До Каннама он доехал на такси. Всю дорогу он прокручивал в голове, что скажет, но в итоге плюнул и решил импровизировать. Дверь в квартиру Чонгука он нашёл быстро — благо адрес действительно помнил из договора. Остановился на секунду, перевёл дыхание и нажал на звонок. Потом ещё раз. Потом ещё — длинным, настойчивым звонком, от которого у самого заложило уши. Дверь открылась. Чонгук стоял на пороге в своём обычном чёрном свитере и домашних брюках. Вид у него был уставший — тени под глазами, волосы чуть растрёпаны, как будто он провёл ладонью по голове раз пятьдесят за вечер. В одной руке он держал чашку с американо — разумеется, чёрным, без сахара, — и смотрел на Юнги с выражением, которое трудно было расшифровать. — Юнги? — он нахмурился. — Что ты здесь делаешь? — Спросил он. — Ты, — Юнги ткнул пальцем ему в грудь, оттесняя его вглубь квартиры, и прошёл в прихожую, не дожидаясь приглашения, — поругался со своим папой. Серьёзно? С ним? С мужчиной, который носит кашемировые пальто, пахнет сандалом и выглядит так, будто сошел с обложки журнала «Элегантный омега»? Ты с ним поругался? Чонгук моргнул и медленно закрыл дверь. Его брови поползли вверх. — Откуда ты знаешь? — Я встретил его в супермаркете! — Юнги скинул кеды, не глядя, один улетел в угол, второй остался у двери, и прошёл в гостиную, размахивая руками. — Он стоял в отделе с алкоголем и спрашивал у меня, какое соджу лучше! Твой папа! Который, по его словам, пьёт только красное вино! Спрашивал про соджу, Чонгук! А знаешь, какой он купил? Виноградное! По моему совету! Потому что у него был «особый случай»! Чонгук стоял в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и наблюдал за этим монологом с выражением лица человека, который пытается решить: это сон, вторжение или и то и другое одновременно. — Особый случай, — продолжал Юнги, останавливаясь посреди комнаты и упирая руки в бока. Голос его звенел от праведного гнева. — Это он так назвал вашу ссору. Ты в курсе, что он из за тебя переживает? Он сказал: «Я просто волнуюсь». Сказал это незнакомому человеку в супермаркете. Потому что ты — его сын, и ты, видимо, сказал ему что-то такое, от чего он пошел покупать соджу! Юнги замолчал, переводя дыхание. В гостиной повисла тишина — та самая, звонкая, которая бывает после хорошей бури. Чонгук смотрел на него. Потом медленно, очень медленно, его губы дрогнули — не в улыбке, а в чём-то, что было на грани между изумлением и чем-то более тёплым. — Ты приехал через весь город, — произнёс он, — чтобы отчитать меня за ссору с папой? — Да! — выпалил Юнги и для убедительности топнул ногой. — Потому что это неправильно! Он классный! Он сказал, что ему нравятся мои футболки! Он смеялся над моими историями! Он заслуживает, чтобы с ним не ссорились, понятно тебе? — Он сказал, что ему нравятся твои футболки? — Чонгук приподнял бровь. — Не уводи тему! — Юнги ткнул в него пальцем, целясь в грудь, но промахнулся и попал в плечо. — Ты. Поругался. Со своим папой. Объясни мне, что произошло. Я хочу услышать твою версию. Всю. С начала и до конца. Чонгук вздохнул, отлепился от дверного косяка и прошёл к дивану. Опустился на него, откинулся на спинку и потёр переносицу — привычный жест, который Юнги уже знал наизусть. — Он хочет, чтобы я больше времени уделял личной жизни. Познакомился с кем-нибудь. Перестал сидеть в офисе до ночи. Я сказал, что у меня нет на это времени. Он сказал, что я «превращаюсь в своего отца». — Он поморщился. — Это задело. Мы оба сказали лишнего. Юнги, всё ещё стоя посреди комнаты, уперев руки в бока, медленно выдохнул. Его плечи опустились, боевой запал начал угасать. — Ладно, — сказал он уже тише, — это действительно звучит как то, что могло задеть. Но всё равно. Ты должен ему позвонить. Извинись. Купи ему цветы. Орхидеи. Белые. Они говорят: «Я ценю тебя, но не собираюсь падать на колени». Чонгук поднял на него взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание. — Это ведь совет, который ты дал Хосоку перед свиданием? — Да! — Юнги оживился, вскидывая руки. — И он сработал! Хосок до сих пор жив и даже, кажется, счастлив! Видишь? Я разбираюсь в цветах и в альфах. Твой папа заслуживает орхидей. И извинений. И вообще — у тебя классный папа. Не порти с ним отношения. У меня, — он осёкся на секунду, — моего папы больше нет. Так что поверь мне, я знаю, о чём говорю. Чонгук смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул, поставил чашку с американо на журнальный столик и поднялся с дивана. — Ты прав, — сказал он. — Я ему позвоню. Завтра. — Нет, — Юнги достал телефон из заднего кармана и протянул ему. — Сейчас, при мне. Я прослежу. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Звони. А я пока, — он огляделся, нашёл на журнальном столике пульт от кондиционера, направил его на окно и сделал вид, что переключает каналы, — посижу здесь и проконтролирую. Чонгук взял телефон, посмотрел на Юнги — который уже устроился на диване, закинув ногу на ногу и сжимая пульт от кондиционера, — и покачал головой. Но когда он набирал номер, уголки его губ всё-таки дрогнули. Он отошёл к окну, и Юнги услышал, как он говорит в трубку — тихо, спокойно, слова были неразборчивы, но тон был тёплым. Разговор продлился несколько минут. Когда Чонгук закончил и повернулся, его лицо было расслабленным — ушло напряжение из плеч, ушли тени из глаз. — Всё? — спросил Юнги, откладывая пульт. — Всё. Он сказал, что соджу было отвратительным. И что мне стоит последовать твоему совету и купить ему орхидеи. — Я же говорил! — Юнги просиял. — Кстати, — Чонгук вернулся к дивану, но садиться не стал. Он остановился напротив Юнги и посмотрел на него сверху вниз. — Хосок не воспользовался твоим советом. — Что? — Юнги замер. Рука с воображаемым пультом застыла в воздухе. — Он не дарил Тэхену орхидеи. Он подарил ему персики. — Персики?! — Юнги подскочил с дивана. — Какие ещё персики?! Я сказал ему — белые орхидеи! Это же классика! Это же, — он осёкся, переваривая информацию. — Персики? Серьёзно? Фрукты? Он подарил ему фрукты на первое свидание?! — И Тэхен, кажется, был в восторге, — добавил Чонгук с невозмутимым видом. — В восторге! — Юнги всплеснул руками. — От персиков! Вместо орхидей! Я, значит, распинаюсь, даю профессиональную консультацию — у меня, между прочим, был знакомый флорист! — а он берёт и дарит персики! Боже. Альфы. Вы вообще не умеете следовать инструкциям. — Мы предпочитаем импровизировать. — У вас ужасная импровизация. Персики. — Юнги рухнул обратно на диван и уставился в потолок. — Хотя,— он задумался, — персики — это романтично. Сладкие, сочные. Ладно, признаю, это могло сработать. Но орхидеи были бы лучше. — Я запомню, — сказал Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то, от чего Юнги на секунду забыл о персиках. — Насчёт орхидей. Он взял чашку с американо и сделал глоток. Юнги смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло — совсем как после острого супа у Хесу. Только лучше. Гораздо лучше.

***

Воскресенье. Юнги сидел в углу кофейни «DAL.komm» — той самой, где когда-то они с Чонгуком впервые встретились, — и с наслаждением потягивал свой любимый карамельный макиато с соевым молоком, издавая через трубочку тот самый булькающий звук, который когда-то доводил Чонгука до белого каления. Он выбрал столик у окна, откуда открывался вид на залитую солнцем улицу, закинул ногу на ногу и разложил перед собой планшет. На нём были винтажные брюки в мелкую серую клетку, чёрная футболка с выцветшим принтом «Я не странный, я просто ограниченная серия», под которым щурился маленький единорог в очках, и всё тот же зелёный кардиган, пахнущий сыростью после вчерашнего потопа. В кофейне было немноголюдно: пара студентов за дальним столиком уткнулась в ноутбуки, мужчина в деловом костюме листал что-то в телефоне у стойки, девушка с книгой сидела в углу. Пахло свежемолотым кофе и ванилью, играл тихий джаз — саксофон, контрабас, что-то медленное и обволакивающее. Телефон завибрировал. Мистер Хо: Ты где? Мне срочно нужна помощь. Юнги: В «DAL.komm». Что случилось? Тэхен тебя убил? Мистер Хо: Пока нет. Но если я не придумаю что-то гениальное для второго свидания, убьёт. Можно я приеду? Юнги: Приезжай. Я как раз хотел с тобой поговорить. Юнги отложил телефон с таким видом, будто только что получил приглашение на королевский турнир. Он сделал глоток макиато, поставил стакан на стол и приготовился ждать. Орхидеи. Персики. Этот альфа осмелился проигнорировать его гениальный совет. Сейчас он получит по заслугам. Хосок влетел в кофейню через пятнадцать минут. Дверь хлопнула так, что студенты за дальним столиком вздрогнули и подняли головы. Хосок был в простой серой футболке и джинсах, волосы растрёпаны, на лице выражение вселенской паники. Он рухнул на стул напротив Юнги, схватил со стола первую попавшуюся салфетку и принялся нервно её крошить. Мелкие бумажные клочки посыпались на стол, как снег. — Всё так плохо? — поинтересовался Юнги, наблюдая за растущей горкой. — Хуже, — выдохнул Хосок, и его пальцы заработали быстрее, отрывая кусочки один за другим. — Тэхен ждёт второго свидания. А я вообще ничего не придумал. — Он очень громко вздыхает. — Я не знаю, что делать. Он звезда, Юнги. Ему нужно что-то такое, чтобы дыхание перехватило. А я даже ресторан нормальный выбрать не могу! — Так, — Юнги отставил стакан с громким стуком и скрестил руки на груди, откидываясь на спинку стула. — Начнём с главного. Персики, Хосок? Серьёзно? Я сказал тебе — белые орхидеи. Это классика. Это элегантность. Язык цветов, мать твою. А ты что сделал? Ты подарил ему фрукты. На первое свидание! — Персики — это романтично! — Хосок вскинул руки, и салфетка, которую он держал, разорвалась пополам. — Они сладкие, сочные, они пахнут летом. — Летом! — Юнги всплеснул руками так, что его стакан опасно покачнулся. — На дворе октябрь! Где ты вообще взял персики в октябре?! — В супермаркете, — пробормотал Хосок, опуская глаза и начиная терзать вторую половинку салфетки. — Там была акция. — В супермаркете! — Юнги откинулся на спинку стула и закатил глаза к потолку с таким выражением, будто обращался к высшим силам. — Ты купил персики по акции для первого свидания с Ким Тэхеном. С человеком, который носит кашемир и разбирается в часах лучше, чем швейцарские оценщики. Ты понимаешь, что он мог разорвать тебя на месте? Мог уничтожить одним взглядом? — Но он не сказал! — оживился Хосок. — Ему понравилось! Он даже,— Хосок осёкся и покраснел, уши залились краской до самых кончиков. — Что «даже»? — Юнги прищурился и подался вперёд. — Он взял персик, откусил,— Хосок сглотнул, и его пальцы замерли над несчастной салфеткой. — И сок потёк по его подбородку. А он вытер его большим пальцем, медленно, и посмотрел на меня ,вот так. — Хосок изобразил томный взгляд из-под ресниц, и Юнги поперхнулся макиато. — У меня чуть сердце не остановилось. — Ладно, — сказал он, прокашлявшись и вытирая губы салфеткой. — Персики засчитаны. Ты выжил. Но это было первое свидание. Второе должно быть лучше. Значительно лучше. На голову выше. На три головы. — Я знаю! Поэтому я здесь! — Хосок подался вперёд, схватил Юнги за рукав кардигана и сжал так, что ткань натянулась. — Помоги мне. Ты же профессионал. Ты омега, разбираешься в этих романтических штуках. Юнги высвободил рукав, поправил кардиган и задумался, постукивая пальцами по столу. Потом взял чистую салфетку — одну из тех, что Хосок ещё не успел искромсать, — достал ручку из кармана кардигана, щёлкнул кнопкой и начал рисовать. — Так и быть, — произнёс он, выводя схему, — у меня есть идея. Слушай внимательно и запоминай. Никаких ресторанов. Никаких джаз-клубов — это уже было. Тебе нужно что-то неожиданное. Что-то, что покажет ему, ты не просто альфа с американо и отчётами. Ты — альфа, который способен на безумства. — Я способен! — Хосок закивал с таким энтузиазмом, что стул под ним скрипнул. Он хлопнул ладонью по столу. — На любые безумства! Какие? — Ночной пикник на крыше. Хосок замер с открытым ртом. Рука, только что стучавшая по столу, зависла в воздухе. — Что? — Крыша вашего офисного здания. — Юнги рисовал прямо на салфетке, и его ручка летала по бумаге, оставляя чёрные линии. — У тебя есть доступ. Чонгук говорил, что вы иногда туда поднимаетесь. Вход открыт для руководящего состава, а ты — исполнительный директор, если ты вдруг забыл. — Да, но там пусто! — Хосок выглядел растерянным. — Там только вентиляционные трубы и вид на Ханган. — Именно! — Юнги отложил ручку и развернул салфетку к нему, ткнув пальцем в центр схемы. — Ты поднимаешься туда до того, как Тэхен приедет. Расставляешь свечи — настоящие, с огнём, в стеклянных подсвечниках, чтобы ветер не задул. Раскладываешь плед, большой, в который можно завернуться вдвоём, желательно шерстяной, чтобы кололся и заставлял прижиматься ближе. Ставишь мой старый проигрыватель — я одолжу, только верни в целости — и кладёшь пластинку. Что-то медленное, джазовое, Чет Бейкер подойдёт, тоже одолжу. Покупаешь бутылку настоящего шампанского — французского, в ведёрке со льдом. И еда: клубника в шоколаде, сыр бри, виноград. Никаких персиков. Никаких супермаркетов. — Клубника в шоколаде, — повторил Хосок, хватая салфетку дрожащими руками и вглядываясь в схему. — Бри. Шампанское. Проигрыватель. Плед. Свечи. — Он поднял глаза на Юнги, и в них зажёгся огонь. — Это, это гениально и романтично! — Ну, я старался, — пожал плечами Юнги и отпил макиато. Хосок уже собирался рассыпаться в благодарностях, но осёкся на полуслове. Его лицо медленно побледнело, а взгляд устремился куда-то за плечо Юнги. — Что? — спросил Юнги, заметив его выражение. — Не оборачивайся, — прошептал Хосок. — Там Тэхен. Юнги, разумеется, обернулся. У входа в кофейню стоял Ким Тэхен, и его появление было эффектным, как сцена в фильме. Дверь за ним медленно закрывалась, мелодично звякнув колокольчиком. На нём были светлый свободные брюки и простая белая футболка. На плечах небрежно сидела лёгкая кремовая шубка из искусственного меха, и при каждом движении ворсинки мягко колыхались, ловя свет. В одной руке он держал маленький стаканчик с лавандовым рафом, в другой — телефон. Его глаза, подведённые лёгкой дымкой, медленно скользнули по Юнги, по его футболке с единорогом, зеленом кардигане, его винтажным брюкам, по салфетке, которую Хосок всё ещё сжимал в руках. А потом сузились. Хосок начал медленно подниматься, и его стул издал жалобный скрип. Тэхен двинулся к столику. Он шёл быстро и упруго, подошвы дорогих кроссовок мягко пружинили по плитке, но каждый шаг всё равно отдавался в тишине кофейни, словно удар невидимого метронома — размеренный, неумолимый, отсчитывающий секунды до взрыва. — Какая трогательная сцена, — произнёс он, и каждое слово падало как ледяная капля. Он остановился у столика, положил телефон рядом поставил бумажный стаканчик своего кофе и упёрся ладонью в столешницу, наклоняясь вперёд. — Мой парень сидит в кофейне с каким-то клоуном в футболке с единорогом. Выглядит так, будто вы обсуждаете что-то очень личное. Юнги медленно, очень медленно поднялся со своего места. Он выпрямился во весь рост, одёрнул кардиган и скрестил руки на груди. — Прости? — спросил он. — Мой парень, — Тэхен кивнул на Хосока, который стоял с таким лицом, будто его сейчас казнят, — сидит в кофейне с каким-то клоуном. Выглядит так, будто вы обсуждаете что-то очень личное. — Клоуном? — переспросил Юнги, и его голос стал опасно тихим. — Ты назвал меня клоуном? — А как ещё назвать человека, который одевается как подросток? — Тэхен выпрямился и поправил шубку на плечах. — Хотя, подожди. Я, кажется, знаю, кто ты. Ты тот самый Agust D. Стример, который рассказывает сказки про своего босса. Художник, который думает, что он остроумный. — Я думаю, что я остроумный? — Юнги сделал шаг вперёд, и его глаза загорелись опасным блеском. — А кто ты такой? Ким Тэхен, местная выебистая сука, которая приходит в кофейню с таким видом, будто она владеет этим зданием? В кофейне повисла гробовая тишина. Студент за дальним столиком медленно опустил руку в карман и достал телефон. Его подруга последовала его примеру. Девушка с книгой отложила роман и, округлив глаза. Мужчина в деловом костюме у стойки развернулся на барном стуле, забыв про свой американо. Бариста замер с кувшином молока в руке. Тэхен замер на секунду — всего на одну секунду. Его ноздри раздулись. А потом он шагнул вперёд, так что они с Юнги оказались лицом к лицу. — Что ты сейчас сказал? — прошипел он. — Повтори. — Выебистая Сука, — отчеканил Юнги по слогам, не отводя взгляда. — Ах ты, мелкая шлюха в кардигане, — выдохнул Тэхен, и его голос зазвенел. Он замахнулся и отвесил Юнги звонкую пощёчину — наотмашь, вложив в удар всю свою ярость. Звук разнёсся по кофейне, и кто-то из студентов охнул. Юнги отшатнулся, схватившись за щёку ладонью. Его глаза расширились от шока — на секунду он выглядел почти по-детски удивлённым. А потом в них загорелся опасный, хищный огонь. Он посмотрел на свою ладонь, будто проверяя, не осталось ли на ней крови, и медленно опустил руку. — Ты… — Выдохнул он, и в этом одном слове было больше угрозы, чем в целой речи. И бросился вперёд. Он вцепился Тэхену в шубку обеими руками — пальцы сжали искусственный мех, сминая его в складки, — и повалил его на соседний столик. Тэхен вскрикнул, пытаясь удержаться, схватился за край столешницы, но Юнги уже тянул его вниз. Чашки и стаканы с грохотом полетели на пол — фарфор разбился вдребезги, кофе разлился по плитке, и осколки брызнули в стороны. Студенты отшатнулись. — Отпусти! — заорал Тэхен, пытаясь вырваться. — Ты первый начал! — прорычал Юнги, уворачиваясь от удара. Тэхен взвизгнул и вцепился Юнги в волосы — его пальцы зарылись в тёмные пряди и рванули с такой силой, что у Юнги из глаз брызнули слёзы. Они закружились в нелепой, яростной потасовке — Юнги пытался удержать равновесие на скользком от пролитого кофе полу, Тэхен молотил его кулаками по плечам, оба тяжело дышали и осыпали друг друга проклятиями. — Отпусти мою шубку, придурок! — заорал Тэхен, уворачиваясь. — Тогда убери руки от моих волос! — прохрипел Юнги, пытаясь перехватить его запястье. В этот момент Юнги, пытаясь вырваться из цепкой хватки Тэхена, дёрнул головой вверх и случайно ударил его лбом в нос. Удар пришёлся точно в переносицу — раздался глухой, тошнотворный стук, и Тэхен замер. На секунду всё затихло. Его руки разжались и безвольно упали. А потом его глаза наполнились слезами, и он закричал — тонко, пронзительно, по-настоящему. Из носа хлынула кровь — яркая, алая, она потекла по его губам, по подбородку, заливая безупречную белую футболку алыми пятнами. Капли падали на шубку, на пол, где уже и так всё было в кофе и осколках. Тэхен схватился за лицо обеими руками, и кровь просочилась между его пальцев, стекая по запястьям. Его плечи затряслись. — Ты, ты... — он всхлипнул, и слёзы потекли по его щекам, смешиваясь с кровью. — Ты разбил мне нос! Мой нос! Мне завтра на съёмки! — Он разрыдался в голос, по-детски, забыв про всю свою королевскую осанку. Плечи тряслись, из носа текло, шубка съехала набок, и он выглядел не как звезда, а как несчастный, избитый омега посреди разгромленной кофейни. — Это случайно вышло! — Юнги отступил на шаг, поднимая руки в защитном жесте. Его голос звучал скорее испуганно, чем победоносно. — Я не хотел! Ты сам вцепился в меня! Хосок, который до этого момента стоял в полном оцепенении, вдруг ожил. Его лицо превратилось в маску ужаса, когда он увидел, как Тэхен плачет. — Тэхен! — Он бросился к нему, расталкивая стулья, схватил его за плечи и развернул к себе. — Дай посмотрю, дай посмотрю. — Тараторил он. — Не трогай! — Тэхен всхлипнул, но позволил Хосоку отвести свои руки от лица. Увидев разбитый нос и потёки крови, Хосок побледнел. — Боже, — прошептал он. — У тебя кровь. Много крови. Юнги, принеси лёд! Салфетки! Что-нибудь! — Я не хотел! — повторил Юнги, но уже бежал к стойке, хватая у баристы чистые салфетки и пакет со льдом. Он вернулся через секунду и протянул всё Хосоку. Хосок, не глядя на него, взял салфетки и осторожно прижал к носу Тэхена. Тот зашипел от боли, схватился за его запястье и снова всхлипнул. — Тише, тише, — Хосок обнял его, прижимая к себе и поглаживая по спине. — Все хорошо. Я здесь. Ты в порядке. Нос заживёт, я позвоню твоему визажисту, мы всё исправим. — Мне больно, — прошептал Тэхен дрожащим голосом, утыкаясь лицом в плечо Хосока и заливая его серую футболку кровью. — Я знаю, — Хосок гладил его по волосам, покачивая, как ребёнка. — Я знаю, маленький. Потерпи. Юнги стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя последним мерзавцем. Он посмотрел на свои руки — на костяшках была кровь, не его. Он перевёл взгляд на Тэхена, который всё ещё всхлипывал в объятиях Хосока, на его разбитый нос, на красные пятна на шубке. Потом на Хосока, у которого на лбу уже наливалась шишка от случайного удара, когда пытался разнять двух омег. Который, забыв про свою боль, баюкал Тэхена, нашёптывая ему что-то успокаивающее. — Я позвоню Чонгуку, — тихо сказал Юнги, отступая. — Он может приехать. Помочь. — Да, позвони, — кивнул Хосок, не оборачиваясь. Его рука всё ещё гладила спину Тэхена. Юнги отошёл в угол кофейни, где было относительно тихо, и достал телефон. Студенты всё ещё снимали, но ему было плевать. Он открыл чат с Чонгуком и набрал сообщение дрожащими пальцами. Юнги: Я только что подрался с Тэхеном в кофейне. Разбил ему нос. Случайно. Хосок получил по голове, когда пытался нас разнять. Всё в крови. Я не знаю, что делать. Пожалуйста приезжай. Ответ пришёл почти сразу. Без паузы. Без раздумий. Босс робот: Адрес! Уже выезжаю! Юнги уставился в экран. «Я приеду». Два слова, от которых у него перехватило дыхание. Он дрожащими пальцами отправил геолокацию и убрал телефон в карман. Юнги выдохнул и прислонился спиной к стене. В кофейне всё ещё пахло кофе, но теперь к этому запаху примешивался запах крови. Студенты наконец опустили телефоны. Девушка с книгой покачала головой. Бариста с веником в руках стоял над осколками, не зная, с чего начать. А на полу, посреди разгромленного зала, Ким Тэхен плакал в плечо Чон Хосока, и тот держал его, забыв про всё на свете. Юнги смотрел на них, и в его груди что-то медленно переворачивалось — чувство, которому он пока не мог дать названия. Но одно он знал точно: Чонгук едет. И от этого становилось легче.

***

Юнги стоял у стены, прижимая телефон к груди, и смотрел на разгромленный зал. Студенты наконец перестали снимать и теперь перешёптывались, поглядывая то на него, то на Тэхена, который всё ещё всхлипывал в плечо Хосока. Бариста собрал осколки в совок и теперь вытирал пол тряпкой. Девушка с книгой, так и не открывшая свой роман, сидела с разинутым ртом. Он провёл языком по губам, почувствовал металлический привкус — кажется, Тэхен всё-таки расцарапал ему щёку, когда вцепился в волосы. Кардиган был залит кровью и кофе, на костяшках правой руки красовалась ссадина, а левая щека горела так, будто её всё ещё жгли. Он поднёс к ней ладонь, но тут же отдёрнул — кожа была горячей и пульсировала. Ровно через тринадцать минут снаружи раздался рёв двигателя. Чёрный BMW M850i вылетел из-за поворота с такой скоростью, что шины взвизгнули по асфальту, оставляя тёмный след. Машина затормозила у входа так резко, что её чуть занесло в сторону, и двигатель заглох не сразу — он ещё рычал, пока водитель уже распахивал дверь. Чонгук вылетел из машины, даже не взглянув на припаркованный рядом «Мерседес» Тэхена. Он был без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, волосы растрёпаны — явно собирался второпях. Его глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас горели чем-то, что Юнги видел всего пару раз за всё время их знакомства. Страхом. Настоящим, неприкрытым страхом. Он толкнул дверь кофейни с такой силой, что колокольчик жалобно звякнул и затих. Перешагнул через осколки чашки, которые бариста не успел смести, и быстрым шагом направился прямо к Юнги. Его взгляд скользнул по разгромленному залу — перевёрнутые стулья, лужи кофе, кровь на скатерти, — но задержался ровно на секунду, не больше. Всё его внимание было приковано к человеку, стоявшему у стены с телефоном в руке. — Юнги! — рявкнул он, и его голос прозвучал так, что бариста, подметавший пол, замер с веником в воздухе. Студенты вздрогнули. Чонгук остановился в шаге от Юнги, схватил его за плечи и резко развернул к свету. Его пальцы сжались на кардигане — том самом, зелёном, который пах сыростью после вчерашнего потопа, а теперь ещё и кровью. Он наклонился, вглядываясь в лицо Юнги с такой интенсивностью, будто от этого зависела его жизнь. — Ты в порядке?! — Его глаза задержались на красной, распухшей щеке. Отпечаток ладони Тэхена был виден отчётливо — четыре красные полосы от пальцев, расходящиеся от скулы к подбородку. Кожа уже начала наливаться синевой. — Что за хрень у тебя на лице?! Юнги моргнул, всё ещё не до конца веря, что Чонгук стоит перед ним — настоящий, живой, в распахнутой рубашке и с безумным взглядом. — Он дал мне пощёчину. До того, как я разбил ему нос. — Его голос прозвучал тихо и хрипло. — Пощёчину?! — Чонгук повернул голову в сторону Тэхена, который всё ещё сидел в углу, прижимая к лицу салфетку. Его взгляд стал таким, что Хосок инстинктивно заслонил собой омегу. — Ты дал ему пощёчину?! — Он первый меня оскорбил! — подал голос Тэхен гнусаво, из-за заложенного носа. — И вообще, это он разбил мне нос! Посмотри на меня! Я выгляжу как персонаж из фильма ужасов! Чонгук перевёл взгляд обратно на Юнги. Его пальцы всё ещё сжимали кардиган. Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся большим пальцем красной щеки Юнги. Тот вздрогнул, но не отдёрнулся. — Больно? — спросил Чонгук, и его голос стал тише. — Немного, — признался Юнги. — Но я в порядке. У меня ничего не сломано. А вот у него, — он кивнул в сторону Тэхена, — нос. Я случайно. Дёрнулся и попал лбом. — Ты специально! — крикнул Тэхен. — Ты целился! — Я не целился! Я пытался вырваться, а ты вцепилась мне в волосы! — Переходит на крик омега. — Хватит! — рявкнул Чонгук, и оба затихли. Он отпустил кардиган Юнги, но остался стоять вплотную, загораживая его собой. — Заебали уже орать. Юнги, ты едешь на переднем сиденье. Хосок, бери своего омегу и сажай на заднее. Побыстрее! Чёрный BMW мчался по вечернему Сеулу. Чонгук вёл машину молча, сосредоточенно, время от времени бросая быстрые взгляды на Юнги. Тот сидел на переднем сиденье, сжимая в руках свою винтажную сумку, и смотрел прямо перед собой. Сзади раздавался гнусавый голос Тэхена. Он уже не кричал — сил не осталось, — но яд в его словах никуда не делся. — Твой художник — ходячее бедствие, — говорил он, обращаясь к Чонгуку. — Ты видишь, он разбил мне нос? Мой нос! Ты знаешь, сколько я вложил в это лицо? Мне завтра на съёмки! Визажист будет в ужасе! — Мне очень жаль, что твоему визажисту придётся поработать, — буркнул Юнги, не оборачиваясь. — Но, может, не надо было давать пощёчину незнакомым людям? — Ты не был незнакомым! — Тэхен подался вперёд, насколько позволял ремень. — Ты сидел там с моим альфой и рисовал ему что-то на салфетке! Что я должен был думать?! — Что я помогаю ему с идеей для свидания! — Юнги развернулся, сверкая глазами. — Потому что твой альфа — идиот, который хотел сделать тебе сюрприз, но не мог придумать ничего! Он попросил меня о помощи, понимаешь? Попросил! Потому что боялся тебя разочаровать! А ты ворвалась и устроил цирк! — Я не знал! — взвизгнул Тэхен. — Ты мог бы просто сказать! — Ты не дала мне шанса! Ты сразу начал оскорблять меня! «Клоун в футболке с единорогом»! Знаешь, как это называется? Непрофессиональное поведение! — Это ты сейчас говоришь мне о профессиональном поведении?! — Тэхен рванулся вперёд, и Хосоку пришлось обхватить его обеими руками, чтобы удержать на месте. — Ты, который ведёт стримы про своего босса и рисует комиксы про альф-роботов? Ты мне говоришь о профессионализме?! — Мой босс знает о стримах! И он не против! — Он просто терпит тебя! — фыркнул Тэхен. — Он меня не просто терпит, — Юнги бросил короткий взгляд на Чонгука, который продолжал вести машину с каменным лицом. — Он меня уважает и ценит! — Крикнул омега. В салоне повисла тишина. Чонгук сжал руль чуть крепче, но ничего не сказал. Хосок, который всё это время молчал, прижимая Тэхена к себе, подал голос: — Тэхен, послушай меня. Юнги правда помогал. Он нарисовал на салфетке план нашего второго свидания. Ночной пикник на крыше. Свечи, проигрыватель, шампанское, клубника в шоколаде. Всё это придумал он. Я сам к нему пришёл. Он ни в чём не виноват. Тэхен замер. Его глаза, всё ещё красные от слёз, медленно перевелись с Юнги на Хосока, потом обратно. — Ночной пикник на крыше? — повторил он. — Это он придумал? — Да, — кивнул Хосок. — Он. А ты разбил ему щёку и назвала шлюхой. Тэхен замолчал. Его плечи опустились. Он откинулся на спинку сиденья и уставился в потолок машины. — Я не знал, — тихо сказал он. — Я правда не знал. — Теперь знаешь, — буркнул Юнги, не оборачиваясь. В травмпункте пахло антисептиком и хлоркой. Белые стены, голубые кушетки, люминесцентные лампы под потолком — всё здесь было стерильным и безжизненным. Медсестра за стойкой регистрации, пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами, окинула взглядом вошедшую компанию и на секунду замерла с ручкой в руке. — Вся компания в сборе, — прокомментировала она. — Что у вас? — Разбитый нос, — ответил Чонгук, кивая на Тэхена. — Возможно, шишка. И проверьте его, — он указал на Юнги. — У него щека. Медсестра записала данные и проводила их в небольшую смотровую с голубыми стенами. Тэхена усадили на кушетку, Хосок сел рядом, не отпуская его руки. Чонгук прислонился к стене. Юнги устроился на стуле в углу, всё ещё сжимая свою сумку. Через несколько минут вошёл врач — высокий, худощавый бета в очках, с планшетом в руках. Он подошёл к Тэхену, аккуратно убрал салфетку от его лица и осмотрел нос. — Перелома нет, — объявил он. — Ушиб и небольшая гематома. Будет болеть, но заживёт. Сделаем тампонаду. Пока медсестра готовила инструменты, Тэхен сидел молча. Он уже не плакал, но его глаза всё ещё блестели. Когда тампонада была готова, он вдруг повернулся к Юнги. — Ты правда нарисовал план на салфетке? — спросил он гнусаво. — Да, — ответил Юнги, не поднимая глаз. — Там ещё осталась схема. Могу дорисовать. Тэхен помолчал. Потом его губы дрогнули в подобии улыбки. — Дорисуй. И пришли мне. Я хочу посмотреть. Юнги поднял глаза. Встретился взглядом с Тэхеном. И вдруг, сам не зная почему, усмехнулся. — Ладно. Пришлю. Но с тебя подписка на мой стрим. — У меня уже есть подписка, — фыркнул Тэхен. — Я смотрел эпизод про Бетховена. — Ты смотрела мой стрим? — Щурится Юнги — Я смотрю всё, что связано с людьми, которые меня бесят. Это помогает мне лучше понимать своих врагов. — Я тебе не враг! — Теперь уже нет, — Тэхен скосил глаза на врача, который накладывал ему тампонаду, и зашипел от боли. — Ай! Осторожнее! — Терпи, — сказал врач. Юнги, глядя на эту сцену, вдруг почувствовал, как напряжение, сковывавшее его плечи последние полчаса, начинает отпускать. Он откинулся на спинку стула и позволил себе выдохнуть. Когда врач закончил, он повернулся к Юнги и осмотрел его щёку, а заодно и ссадину на костяшках. — Ничего серьёзного, — заключил он. — Холодный компресс на щёку и покой. Хосоку с его шишкой прописали то же самое. Когда они выходили из травмпункта, ночной Сеул сиял огнями. Чонгук шёл первым, за ним — Хосок, обнимающий Тэхена за плечи. Юнги плёлся последним. У машины Чонгук задержался и, когда Юнги поравнялся с ним, тронул его за локоть. Юнги остановился, развернулся и вдруг оказался совсем близко — в шаге, не больше. — Завтра в офисе не появляйся, — тихо сказал Чонгук. Юнги замер. Его рука, всё ещё сжимавшая лямку сумки, напряглась. — Что? Ты меня увольняешь? — Нет. — Чонгук покачал головой, и его взгляд снова упал на красную, распухшую щёку Юнги. Он поднял ладонь — медленно, осторожно — и почти коснулся его пальцем, но в последний момент передумал и опустил руку. — Даю тебе выходной. У тебя щека горит, костяшки сбиты, и ты пол вечера простоял в травмпункте. Ты хоть понимаешь, что выглядишь так, будто по тебе проехался грузовик? — Это не грузовик, — буркнул Юнги, всё ещё не до конца веря своим ушам. — Это Тэхен. Он довольно лёгкий, но очень злой. — Поэтому завтра отдыхай. Выспись. Приведи себя в порядок. — Ты даёшь мне выходной. В понедельник. Добровольно. — Я даю тебе выходной, потому что ты пострадал в драке, — уточнил Чонгук. — И потому что твоя щека меня беспокоит. — Моя щека тебя беспокоит? — Твоя щека меня беспокоит, — повторил Чонгук, и в его голосе не было ни капли иронии. — Меня всё остальное тоже беспокоит. Ты весь день провёл на ногах. Зачем ты вообще в это ввязался? Он замолчал, глядя на Юнги, и в этом молчании было что-то тяжёлое и тёплое одновременно. А потом он вдруг подался вперёд, сокращая последние сантиметры, и обнял его — молча, крепко, без слов. Одна ладонь легла на спину Юнги, прижимая его ближе, вторая замерла на затылке. Он держал его так несколько долгих секунд, и Юнги, застыв от неожиданности, медленно поднял руки и ответил на объятие, уткнувшись лицом в плечо Чонгука. — Я тебя отвезу, — тихо сказал Чонгук куда-то в его волосы. — Садись в машину. Юнги на секунду замер. А потом его плечи расслабились. Он выдохнул — длинно, прерывисто, словно весь этот безумный день только сейчас отпустил его. — Ладно, — тихо ответил он. Он сел на переднее сиденье BMW и, пока Чонгук заводил двигатель, украдкой коснулся пальцами своей красной щеки — той самой, которая «его беспокоила». В груди разливалось что-то тёплое. Он знает как это называется, но оставляет не озвученным. Он достал из кармана мятый список, разгладил на колене и дописал: «Пункт третий: дал выходной. Сказал, что моя щека его беспокоит. Обнял. Отвёз домой». Чонгук вырулил со стоянки травмпункта на пустую ночную улицу, бросил короткий взгляд на Юнги и заметил, как тот прячет листок в карман. — Что пишешь? — спросил он. Тэхен с Хосоком сразу же перевели взгляд на омегу. — Ничего, — ответил Юнги и впервые за весь вечер улыбнулся. — Статистику.