Американо против карамельного макиато

***

Понедельник начался для Юнги не с будильника. И не с кошки, которая обычно будила его, нагло усевшись на грудь и тычась мокрым носом в подбородок. Сегодня она сидела на подоконнике, замерев в той особенной, полной достоинства позе, и в её янтарных глазах застыло выражение глубочайшего неодобрения. Она смотрела на улицу с таким видом, будто там происходило что-то, о чём она знала заранее, но не считала нужным сообщать. Юнги застонал, перевернулся на бок, натянул одеяло до бровей и попытался сделать вид, что ещё спит. Телефон на тумбочке завибрировал — раз, другой, третий. Шесть пропущенных от Хосока. Три от Тэхена. И одно короткое, как удар хлыста, от Чонгука: «Не выходи из дома. Я сейчас приеду». Он сел на кровати, отбросил одеяло и открыл присланную Хосоком ссылку — и замер. Видео. Кофейня «DAL.komm». Его драка с Тэхеном. Снято кем-то из студентов с такого идеального ракурса, что каждая деталь была видна. Как Тэхен замахивается для пощёчины, и его ладонь рассекает воздух. Как Юнги бросается вперёд и хватает его за шубку, и искусственный мех сминается под его пальцами. Как они кружатся в нелепой потасовке среди разлетающихся чашек, и осколки брызгают в стороны. И главное — как Юнги случайно бьёт Тэхена лбом в нос, и кровь заливает безупречную белую футболку. Количество просмотров зашкаливало. Комментарии летели с бешеной скоростью: «Agust D — машина для убийства», «Кто этот парень в кардигане?», «Тэхен, ты в порядке?!», «Это лучшая драка года». Кто-то уже опознал Юнги, кто-то нашёл его стрим-канал, кто-то даже вычислил его адрес. Юнги уставился на экран, пролистнул комментарии, потом открыл свой стрим-канал. Количество подписчиков взлетело до двух миллионов ста тысяч за ночь. Два миллиона сто! Ещё вчера было полтора, а сейчас — два и ещё сверху. Он смотрел на цифры расширенными глазами, и на его лице медленно, как рассвет над Сеулом, расползалась торжествующая улыбка. — Боже, — прошептал он в пустоту. — Да я же теперь мега-суперзвезда. Он вскочил с кровати и начал расхаживать по мансарде, не выпуская телефон из рук. Кошка провожала его взглядом, лениво перебирая хвостом. — Два миллиона сто! — он ткнул пальцем в экран. — Два! Миллиона! Ещё вчера было полтора, а сейчас два и сто сверху! Ты понимаешь, что это значит? Кошка моргнула. — Это значит, что я теперь в высшей лиге! — Юнги уже не ходил — он почти танцевал, лавируя между мольбертом и стопками книг. — Мне нужно будет нанять охрану. Или завести личного ассистента. Или запустить мерч! Футболки с надписью «Я выжил после драки с Ким Тэхеном». Или... или «Выебистая сука: официальная линия одежды». Это же золото! Он остановился перед зеркалом, поправил волосы, одёрнул домашнюю футболку и подмигнул своему отражению. — Agust D, — сказал он, — ты легенда. Кошка фыркнула. В дверь позвонили. Юнги замер, мгновенно сбрасывая звёздный образ. Он осторожно прокрался к двери, встал на цыпочки и заглянул в глазок. На пороге стояли двое парней — молодые, с телефонами в руках. Один уже наводил камеру прямо на дверь. — Agust D! Открой! Мы просто хотим поговорить! Сними с нами видео! — Как мило, — пробормотал Юнги, отступая. — У меня теперь есть фан-клуб. Это даже пугает. — Последнее прошептал. Он схватил телефон и написал Чонгуку: «Ко мне уже ломятся. И у меня два миллиона сто тысяч подписчиков. Где ты?» Ответ пришёл сразу: «Паркуюсь. Никому не открывай. Сколько подписчиков?!» «Расскажу при встрече. Это эпично». Через минуту в дверь позвонили снова — но иначе. Три коротких, уверенных звонка. А потом голос — низкий, твёрдый: — Юнги, это я. Открой. Юнги распахнул дверь. Чонгук стоял на пороге — в джинсах, в простой чёрной футболке, без галстука, без пиджака. Его волосы, обычно безупречно уложенные, были чуть растрёпаны, будто бы только после душа. Он выглядел иначе — не как генеральный директор, а как человек, который сорвался с места, не думая о дресс-коде. Парней за его спиной уже не было. — Где они? — Юнги высунул голову в коридор. Чонгук вошёл, мягко отодвинув его плечом, и закрыл за собой дверь. — Ушли. Я сказал, что если они появятся здесь ещё раз, вызову полицию и предъявлю иск за вторжение. — Ты их напугал. — Я был вежлив. — Ты был вежлив настолько, что они испарились. — Юнги прошёл к дивану, плюхнулся на него и закинул ногу на ногу. — Ладно, это всё мелочи. Ты знаешь, что видео набрало почти три миллиона просмотров? И у меня теперь два миллиона сто тысяч подписчиков! — Он схватил телефон и сунул экран Чонгуку под нос. — Посмотри на это. Два миллиона сто! За одну ночь! Я теперь суперзвезда. Меня будут узнавать на улицах. У меня теперь есть фан-клуб. Я должен продумать стратегию. Чонгук посмотрел на экран. Потом на Юнги. Потом снова на экран. Его лицо оставалось непроницаемым, но правая бровь чуть приподнялась — единственный признак того, что он впечатлён. — Ты рад? — спросил он. — Рад?! — Юнги всплеснул руками. — Да я в восторге! Это же бесплатный пиар! Ты понимаешь, сколько людей теперь узнают о моих стримах? О моих комиксах? Я могу запустить мерч. Футболки с надписью «Я выжил после драки с Ким Тэхеном». Или «Выебистая сука: официальная линия одежды». — Тэхен подаст на тебя в суд. — Не подаст. — Омега мотнул головой. — Он теперь мой друг. Мы вместе запустим этот мерч. Пятьдесят на пятьдесят. Так, он сам даже рад будет, я тебя уверяю.— Юнги засмеялся, откидываясь на спинку дивана. — О боже, это лучший понедельник в моей жизни. Чонгук смотрел на него с выражением, которое трудно было расшифровать. Но что-то в его лице изменилось. Он прошёл к креслу, сел, откинулся на спинку и позволил себе короткий выдох. — Ты не боишься? — спросил он. — Боюсь? — Юнги фыркнул. — Ты шутишь? Это мой звёздный час. Но... — он задумался на секунду, постукивая пальцами по подлокотнику, — Мне немного страшновато выходить одному на улицу. У меня выходной. У тебя, кстати, тоже выходной. — Откуда ты знаешь? — Ты в джинсах. И в футболке. И ты не в офисе. — Юнги прищурился, и на его лице появилась та самая, знакомая наглая улыбка. — Ты взял выходной, Чонгук. Признайся. Чонгук отвёл взгляд, но через секунду снова посмотрел на Юнги и нехотя произнёс: — Я взял выходной. — Потрясающе! — Юнги подался вперёд, и его глаза загорелись тем самым нездоровым энтузиазмом, который обычно предшествовал чему-то грандиозно-идиотскому. — Тогда у меня есть идея, Давай поедем кататься. — Куда? — Куда угодно! Просто кататься по городу! Без плана, без дедлайнов, без ничего. Как нормальные люди. Возьмём еду на вынос. Где-нибудь, где самые вкусные бургеры. Я знаю одно место. — Ты хочешь, чтобы я тебя катал по Сеулу? — Чонгук прищурился. — Ага. Потому что если я выйду из дома один. Меня будут преследовать. А если я буду с тобой — ты их напугаешь. У тебя отлично получается. Чонгук смотрел на Юнги. На его сияющее лицо, на его мятый зелёный кардиган, который он, кажется, даже не снял, когда ложился спать. На кошку, которая в этот момент спрыгнула с подоконника и, задрав хвост, демонстративно ушла в другую комнату. — Ладно, — сказал он. — Собирайся. — Серьёзно?! — Юнги аж подскочил. — Ты согласен? Прямо сейчас? — Я сказал «собирайся». Пока я не передумал. Юнги сорвался с места. Он схватил с вешалки легкий черный бомбер, натянул обычные джинсы, зашнуровал конверсы с кошачьим силуэтом и уже через минуту стоял у двери. Сегодня он выбрал футболку с надписью «Слишком крут, чтобы работать» — специально для такого случая. — Я готов. Поехали. У меня есть адрес бургерной. — Адрес? — Чонгук взял ключи от BMW. — Ты планировал это заранее? — Я просто знаю все лучшие бургерные в городе, — Юнги распахнул дверь. — Пункт четвёртый, босс. Ты взял выходной и везёшь меня за бургерами. Я записываю. — Ты ещё не записал. — Уже мысленно. На бумаге — позже. Они вышли из квартиры. На лестнице, как всегда, мигала лампочка. Юнги сбежал по ступенькам первым, перепрыгивая через две, и, обернувшись, крикнул: — Шевелись, Чонгук! Бургеры ждать не будут! Чонгук покачал головой, но ускорил шаг. Чёрный BMW выехал со двора и, мягко урча двигателем, влился в поток машин. Солнце, наконец пробившееся сквозь тучи, заливало Сеул ярким октябрьским светом. Юнги опустил стекло, высунул руку и подставил лицо ветру. Его волосы, всё ещё влажные после утреннего умывания, трепались во все стороны, но ему было плевать. — Ты знаешь, что управляешь самой красивой машиной в Сеуле? — сказал он, поворачиваясь к Чонгуку. — Знаю. — Скромно. Мне нравится. — Юнги покрутил ручку радио, нашёл джазовую станцию и откинулся на сиденье. — Так гораздо лучше. Джаз, BMW, солнечный день. Ты, я... — он осёкся и сделал вид, что закашлялся. — И бургеры. В общем, идеально. Чонгук ничего не ответил, но его пальцы на руле чуть расслабились. Он повернул на набережную, и перед ними открылся вид на Ханган — сверкающий, переливающийся в солнечных лучах. Бургерная, которую выбрал Юнги, находилась в районе Итаэвон — крошечное заведение с жёлтой вывеской и огромной очередью, змеившейся вдоль улицы. Юнги, не дожидаясь, пока Чонгук припаркуется, уже выскочил из машины и встал в конец очереди, подпрыгивая от нетерпения. Через десять минут он вернулся с двумя бумажными пакетами, от которых шёл такой аромат, что у Чонгука невольно дёрнулся нос. — Держи, — Юнги сунул ему пакет. — Двойной чизбургер с беконом. Острый. Ты такое, наверное, никогда не пробовал. — Я пробовал бургеры. — Не эти. Эти — лучшие в Сеуле. — Юнги уже развернул свой и откусил так, что кетчуп капнул на кардиган. — Ммм. Видишь? Ради этого стоило проснуться суперзвездой. Чонгук осторожно развернул свой бургер, осмотрел его с таким видом, будто это был квартальный отчёт, и откусил. Юнги наблюдал за ним, затаив дыхание. — Ну? — спросил он с набитым ртом. — Вкусно, — признал Чонгук после паузы. — Очень. — Я же говорил! — Юнги торжествующе вскинул свободную руку. — Пункт четыре с половиной: съел острый бургер и не пожаловался. Я записываю! Они сидели в машине на набережной, жевали бургеры и смотрели на реку. Солнце играло на воде, и город, обычно такой суетливый, казался спокойным. Юнги доел первым, смял обёртку и откинулся на сиденье, довольно жмурясь. Когда с бургерами было покончено, Чонгук завёл двигатель, и они снова покатили по городу — мимо стеклянных небоскрёбов Каннама, мимо узких улочек Манвон-дона, мимо парков и мостов. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, Чонгук свернул на пустую парковку у заброшенного стадиона. Гравий захрустел под колёсами. Юнги вопросительно уставился на него, но Чонгук уже заглушил двигатель и повернулся к нему. — Ты когда-нибудь водил машину? — спросил он. Юнги моргнул. — В смысле? Да, конечно. В смысле... нет. Ну, в видеоиграх. — Тогда учись. — Что?! Чонгук открыл дверь, обошёл машину и открыл пассажирскую дверь. — Садись за руль. Здесь пусто, машин нет, полигонов нет. Идеальное место для первого урока. Юнги выбрался из машины, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он обошёл BMW, провёл ладонью по капоту и нервно усмехнулся. — Ты доверяешь мне свою машину? Серьёзно? — Я доверяю тебе, — ответил Чонгук, и в его голосе не было ни капли сомнения. Юнги сел за руль. Чонгук занял пассажирское сиденье и пристегнулся. Юнги уставился на приборную панель, провёл пальцами по рулю и выдохнул. — Так. Педаль справа — газ. Слева — тормоз. Ручник. Зеркала. Всё понятно. Я справлюсь. Я суперзвезда. Я могу всё. — Гордо проговаривает все пункты омега. — Заводи. Юнги повернул ключ. Двигатель ожил с низким, утробным рыком. Юнги вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Он нажал на газ — и машина с рёвом рванула вперёд с такой силой, что оба вжались в сиденья. Чонгук схватился за ручку над дверью. — Плавнее! Педаль чувствуй, не бей по ней! — Я чувствую! Она сама! Машина поехала — рывками, дёргаясь, как разбуженный зверь. Юнги вцепился в руль, глядя прямо перед собой. Чонгук, стараясь сохранять спокойствие, комментировал каждое движение: — Тормоз. Мягче. Теперь газ. Нет, не так резко! — скомандовал Чонгук, не отрывая взгляда от дороги и уже предчувствуя неладное. Юнги на секунду оторвал правую руку от руля, не понимая, куда её деть, и, не глядя, шлёпнул ладонью куда-то в район педалей — как будто там, среди газа и тормоза, пряталось мифическое сцепление. Машина дёрнулась, двигатель взревел. Юнги заорал, перекрикивая шум мотора: — Тут нет сцепление, что делать? — Юнги метает глазами по сторонам, не понимая до конца как владеть этим большим железом. — У меня автомат, какое сцепление?! — Откуда я знаю! Ты сказал «выжми»! Юнги возмущённо повернул голову к нему, на секунду забыв про дорогу, и его руки на руле нервно сжались. — Я не говорил «выжми». — Спокойно говорит ему Альфа Юнги ткнул пальцем в воздух перед собой, указывая на дорогу, куда они неслись: — Говорил! Только что! Машина вильнула вправо, едва не задев одинокую урну на краю парковки. Чонгук, перехватил руль обеими руками и резко вывернул его влево, возвращая машину на траекторию. Шины взвизгнули по гравию. BMW, проехав несколько метров зигзагом, наконец замер — Юнги со всей дури вдавил тормоз, и на этот раз только тормоз. Двигатель заглох. — Юнги, левую педаль! Ты жмёшь сразу две! — Чонгук перехватил руль левой рукой, а правой указал на педальный узел, почти касаясь приборной панели. Его голос звенел от напряжения, костяшки побелели. — Я не жму! Они сами жмутся! — Юнги вцепился в руль так, что побелели кончики пальцев. Его взгляд метался между дорогой и педалями, а правая нога судорожно давила на всё подряд, не разбирая, где газ, а где тормоз. Машина взревела и клюнула носом, как норовистая лошадь. — Педали не жмутся сами! — Чонгук уже не говорил — он почти рычал, пытаясь перекричать рёв мотора и одновременно удержать машину на прямой. — Отпусти газ! Отпусти! Газ! Юнги, услышав последнее слово, в панике вдавил педаль газа в пол. BMW рванул вперёд, и его самого швырнуло обратно в кресло, а ремень безопасности больно впился в плечо. — Ты только что сказал «газ»! Ты сказал «газ»! — заорал он, поворачивая голову к Чонгуку и на секунду забывая о дороге. — Я сказал «отпусти газ»! — Чонгук выбросил руку и схватился за ручку над дверью. Он видел, как урна на краю парковки стремительно приближается, отражая свет фар, и приготовился к худшему. Чонгук, забыв про всю свою сдержанность, схватился за руль обеими руками и вывернул его в сторону, уводя машину от столкновения. — Это другое! Ты противоречишь сам себе! — Юнги в панике перепутал педали и снова вдарил по газу вместо тормоза. — Ты ведёшь, как пьяный краб! — выдохнул он, пытаясь выровнять траекторию. Юнги на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на него: — Ты сказал «пьяный краб»? Ты? Чонгук? Сказал «пьяный краб»? — Восторженно говорит Юнги, пытаясь сдержать смех. — Смотри на дорогу! На дорогу смотри, а не на меня! Машина вильнула и, проехав несколько метров зигзагом, остановилась — Юнги наконец-то нажал на тормоз, и только на тормоз. Двигатель заглох. Повисла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. А потом Юнги расхохотался — громко, заливисто, на всю пустую парковку. Он откинул голову на подголовник и смеялся, прижимая ладонь к груди, как будто боялся, что сердце выпрыгнет. Чонгук смотрел на него, всё ещё сжимая ручку над дверью, и на его собственном лице медленно, неудержимо проступала улыбка. Сначала — уголками губ, потом — шире. Он поправил руль, вытер вспотевшую ладонь о джинсы и вдруг сам издал короткий смешок. Потом ещё один. И ещё. — Ты невозможен, — сказал он. — А ты только что сказал «пьяный краб», — сквозь смех ответил Юнги. — Это было лучшее, что я слышал за весь день. И вообще за всё время. Ты — Чон Чонгук, генеральный директор Jeon Tech Co., назвал мой стиль вождения «пьяным крабом». Я запишу это отдельно. Пункт четыре и три четверти. — У тебя нет такого пункта. — Теперь есть. — Юнги отстегнул ремень, всё ещё улыбаясь. — И это был первый урок вождения. Теперь я хочу второй. И третий. И четвёртый. Пока не научусь входить в поворот без твоих криков. — Я не кричал. — Ты орал. — Я не орал. Я громко советовал. — Ты схватился за ручку над дверью. — Это рефлекс. — Это был страх. Чистый, неприкрытый страх. — Юнги повернулся к нему, всё ещё улыбаясь. — Но знаешь что? Мне понравилось. Спасибо. Чонгук посмотрел на него. На его раскрасневшееся лицо. На его взлохмаченные волосы, которые торчали во все стороны после борьбы с рулём. На его довольную, совершенно счастливую улыбку. — Пожалуйста, — сказал он. Они поменялись местами. Чонгук сел за руль, Юнги — на пассажирское сиденье. BMW плавно выехал с парковки и направился в сторону Манвон-дона. За окнами проплывал вечерний Сеул. Юнги молчал, глядя на огни города, и на его лице блуждала лёгкая, почти мечтательная улыбка. У дома Чонгук остановил машину. Юнги не спешил выходить. Он повернулся к нему, посмотрел на его профиль в свете уличных фонарей и тихо спросил: — Почему ты это сделал? Взял выходной, повёз меня за бургерами, учил водить? Чонгук смотрел прямо перед собой. Потом повернулся. — Потому что ты мне нужен, — сказал он. — Не как художник. Как ты. Со всеми твоими дурацкими футболками, стримами и кошкой. Юнги замер. В груди разливалось что-то тёплое, огромное, чему он пока боялся дать название. — Пункт пятый, — тихо сказал он. — Сказал, что я ему нужен. Добровольно. Без принуждения. Я записываю. Он вышел из машины и, не оборачиваясь, пошёл к подъезду. Чонгук смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась, и только потом завёл двигатель и уехал.

***

Во вторник утром Юнги вернулся в офис. След на щеке уже прошел. Состояние и настроение было великолепное. Видео с дракой посмотрели уже все — от охранника на ресепшене до уборщицы на пятом этаже. Когда он вошёл в опенспейс, повисла та особенная, звенящая тишина, какая бывает только в двух случаях: когда генеральный директор объявляет о сокращении штата или когда в помещение входит кто-то, кого ещё вчера видели разбивающим нос кинозвезде. Чжиён на ресепшене выронила телефон. Он с глухим стуком упал на клавиатуру, и она даже не посмотрела на него — просто сидела с открытым ртом и смотрела на Юнги, как на призрака. Стажёрка — та самая, что вечно проливала кофе, — замерла с подносом в руках. Поднос накренился, и чашка с латте угрожающе поползла к краю, но она этого не замечала. Девушка из бухгалтерии, которая когда-то выглядела так, будто у неё отобрали кошку, а теперь улыбалась каждый день, показала ему большой палец обеими руками, и в её глазах стояло выражение, близкое к религиозному экстазу. Юнги остановился посреди опенспейса, оглядел замерших коллег и медленно, с расстановкой произнёс: — Да, это я. Да, я дрался с Ким Тэхеном. Да, я выжил. Нет, автографы — после обеда. Тишина взорвалась. Кто-то зааплодировал, кто-то засмеялся, Чжиён наконец подобрала телефон и тут же начала снимать. Юнги прошёл к своему столу и обнаружил на нём восемь вещей. Восемь. Он пересчитал ещё раз, не веря глазам. Первое: стопка бумаг — обычные рабочие документы, ничего интересного. Второе: новая керамическая кружка, явно купленная в дорогом магазине, с приклеенной запиской: «Легендам нужны целые кружки. От бухгалтерии». Третье: плитка шоколада с подписью «Ты — наша гордость». Четвёртое: маленькая фигурка кота, вырезанная из дерева — видимо, hand-made. Пятое: конверт с печатью, внутри — сертификат на бесплатный кофе в «DAL.komm» на целый месяц. Шестое: футболка с надписью «Я знаю Agust D лично», явно распечатанная на скорую руку. Седьмое: записка, написанная печатными буквами: «Ты — моя любимая часть интернета. Подпись: стажёрка». И восьмое — маленький пакетик с конфетами, перевязанный ленточкой, и подпись: «Спасибо, что показал, что омеги могут драться. От Чжиён». Юнги стоял, глядя на это богатство, и чувствовал, как его губы сами собой расползаются в улыбке. Он взял кружку, повертел в руках — она была идеальной, без единого скола. Потом взял записку от стажёрки, хмыкнул и сунул в карман худи. Потом взял футболку, развернул, прочитал надпись и фыркнул. — У меня теперь есть фан-клуб в офисе, — сказал он сам себе. — Это либо вершина карьеры, либо дно. Дверь кабинета Чонгука открылась. Чонгук вышел, держа в руке чашку американо, и на секунду замер, увидев Юнги. Они встретились взглядами — поверх голов сотрудников, поверх горы подарков на столе, поверх всего этого безумия. Юнги улыбнулся одними уголками губ. Чонгук кивнул — коротко, сдержанно, но в этом кивке было что-то, что заставило сердце Юнги пропустить удар. А потом Чонгук скрылся в кабинете, закрыв за собой дверь. — Пункт шесть, — тихо сказал Юнги, доставая из кармана мятый список и разглаживая его на столе. — Вернулся в офис после выходного и получил тайное признание от босса. Это был кивок. Но я считаю. Он сел за стол, включил планшет и приготовился работать. Но через пять минут к нему подошла Чжиён с телефоном в руках. Она всё ещё выглядела так, будто увидела живого единорога — ну, или Agust D. — Можно с тобой селфи? — спросила она, прижимая телефон к груди. — Для истории. Я хочу запомнить этот день. Юнги вздохнул, но встал, поправил бомбер и встал в позу — руки скрещены на груди, подбородок вздёрнут, взгляд исподлобья. — Только быстро. У меня дедлайн. Чжиён сделала три снимка, поблагодарила и убежала, сжимая телефон так, будто это было величайшее сокровище. Следом подошла стажёрка — та самая, с вечно пролитым кофе. Она мялась, переминалась с ноги на ногу и наконец выдавила: — А можно... я тоже?.. — Давай, — Юнги махнул рукой. Стажёрка сделала селфи, покраснела до корней волос и убежала. За ней выстроилась небольшая очередь — девушка из бухгалтерии, один из программистов, который оказался давним подписчиком Agust D, и даже охранник с ресепшена, который пришёл с Polaroid'ом. — Это для моей дочери, — сказал он, наводя камеру. — Она ваша фанатка. Юнги позировал, как профессиональная модель — менял позы, вскидывал подбородок, показывал «V» пальцами, и каждый раз, когда вспышка срабатывала, в его глазах плясали смешинки. Он чувствовал себя звездой. И это было чертовски приятно. Когда очередь наконец рассосалась, он рухнул в кресло, выдохнул и потянулся за своей новой кружкой. В дверях кабинета снова появился Чонгук. Он оглядел гору подарков на столе Юнги, потом перевёл взгляд на самого Юнги. — У тебя теперь фан-клуб, — констатировал он. — Ага. И у меня есть футболка. Смотри. — Юнги вскочил, схватил футболку с надписью «Я знаю Agust D лично» и приложил к груди. — Как тебе? Стильно? — Ужасно. — Значит, буду носить каждый день. Чонгук покачал головой, но его губы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но осёкся, развернулся и ушёл обратно в кабинет. Юнги проводил его взглядом и, всё ещё улыбаясь, сделал глоток из новой кружки. — Пункт шесть с половиной, — пробормотал он. — Босс вышел из кабинета просто так. Без отчётов. Без дедлайнов. Чтобы посмотреть на мои подарки. Я записываю. И он действительно записал. Прямо в своём мятом списке, который теперь занимал уже полторы страницы. А потом открыл планшет и приступил к работе, чувствуя, что этот день — один из лучших вторников в его жизни. И он только начинался.

***

День клонился к вечеру, когда Хосок, захлопнув ноутбук и потянувшись до хруста в позвоночнике, взял в руки телефон. Его большой палец на секунду завис над контактом «Тэхен», и он, глубоко вздохнув, всё-таки нажал на вызов. В трубке раздались гудки, а затем — возмущённое «Алло?», от которого у Хосока чуть дрогнула рука. — Я всё организовал, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Свидание. Сегодня. На другом конце линии повисла тишина, а затем раздался грохот. Где-то в районе Каннама Тэхен, сидевший на диване с Ёнтаном на коленях, вскочил так резко, что бедный пёс кубарем скатился на пол, а сам Тэхен едва не опрокинул стоявшее перед ним напольное зеркало. Он чудом поймал его одной рукой, прижимая телефон плечом к уху. — Сегодня?! — взвизгнул он, уставившись на своё отражение. Его зрачки метались по лицу, выискивая малейшие изъяны. — Ты с ума сошёл? У меня нос! Посмотри на мой нос! — Он наклонился к самому стеклу, почти касаясь его кончиком носа, и замер, разглядывая едва заметную тень на переносице. Голос Хосока в трубке был до отвращения спокойным. — Я смотрел на твой нос вчера. И позавчера. И неделю назад. Он в порядке. — В порядке?! — Тэхен отшатнулся от зеркала, как от прокажённого, и драматично прижал ладонь к груди. — Ты называешь «в порядке» эту... эту тень?! Вот здесь! — он ткнул пальцем в переносицу, и на стекле остался маленький отпечаток. Он тут же принялся стирать его рукавом. — Я выгляжу как боксёр-любитель! Что я скажу визажисту? «Здравствуйте, это мой новый оттенок консилера, называется "После драки в кофейне"»? — Твой визажист — профессионал, — терпеливо, словно ребёнку, объяснял Хосок. — Справится. — Он справится, а я — нет! — Тэхен рухнул обратно на диван, закинув ногу на ногу и снова притянув к себе зеркало. Ёнтан осторожно подошёл и ткнулся носом в его лодыжку. — Этот синяк будет смотреть на меня из-под тонального крема и шептать: «Ты подрался в кофейне, Тэхен. Ты опустился до уровня уличных драк». — Тэхен. — Что «Тэхен»? Ты даже не пытаешься меня понять! — Он обиженно поджал губы, скрестив руки на груди. — У меня трагедия. У меня личностный кризис. У меня... — Крыша. Бетон. На каблуках неудобно, — перебил его Хосок с убийственной логикой. — Надень кроссовки. Тэхен замер. Рука, всё ещё державшая зеркало, безвольно упала на колени. — Что? — Кроссовки, — повторил Хосок. — С костюмом. — Это модное преступление. — Это безопасность. — А если кто-то увидит? — Никто не увидит. Будет темно. Я отключил прожекторы. Повисла пауза. Тэхен медленно перевёл взгляд с телефона на свой шкаф с обувью, где ровными рядами стояли идеальные пары, а затем снова на телефон. — Ты отключил прожекторы? На крыше? — Да. — Ты нарушил правила безопасности. — Ради тебя — да. В трубке снова стало тихо. Тэхен опустил голову, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. Он выдохнул, и его плечи чуть расслабились. — Ладно, — сказал он уже мягче. — Во сколько? — В восемь. Я всё подготовлю. К семи вечера Хосок уже стоял на крыше. Он работал с той же тщательностью, с какой когда-то составлял бизнес-планы: всё должно было быть идеально. Свечи — настоящие, в стеклянных подсвечниках — он расставлял полукругом, чиркая зажигалкой и прикрывая ладонью каждый маленький трепещущий огонёк, пока они не загорелись ровно. Плед, большой и шерстяной, лёг на плотный коврик, и Хосок лично расправил каждую складочку, чтобы ничто не кололось. Рядом, в плетёной корзине, уже ждала бутылка французского шампанского в ведёрке со льдом. Клубника в шоколаде, приготовленная им самим с трёх попыток, источала божественный аромат, а сыр бри на деревянной доске был нарезан идеальными ломтиками. На специально принесённом стуле стоял старый проигрыватель Юнги. Хосок аккуратно, едва дыша, опустил иглу, проверяя звук. Тёплый, ламповый тембр Чета Бейкера был именно тем, что нужно. Он выпрямился, оглядел дело своих рук и выдохнул. Вид на Ханган был головокружительным. Огни города переливались внизу россыпью драгоценных камней, ветер был мягким и тёплым, а огромная оранжевая луна, словно нарисованная, только начала подниматься над горизонтом. Тэхен появился ровно в восемь. Хосок услышал, как открылась дверь на крышу, и обернулся. Первым, что он увидел, были огромные солнечные очки, закрывающие пол-лица. Хосок невольно улыбнулся, качая головой. — Ты в очках, — констатировал он, делая шаг навстречу. — Они защищают мои глаза. От ветра, — не моргнув глазом, ответил Тэхен, подходя ближе. Его кроссовки мягко стучали по бетону. — Ветра нет. — Значит, от пыли. На крышах бывает пыль. — На этой крыше нет пыли. Я проверил. Тэхен остановился у первого ряда свечей и снял очки, сложив их и убрав в карман идеально скроенного тёмно-синего костюма. Его взгляд скользнул по свечам, по пледу, по проигрывателю, и на его лице отразилась целая гамма чувств: от удивления до чего-то очень тёплого и хрупкого. — Это всё ты сделал? Хосок подошёл ближе, встав рядом с ним. — Юнги помог с идеей. Но шампанское, клубнику, сыр и свечи я выбирал сам. Тэхен, не отвечая, подошёл к проигрывателю. Он провёл пальцем по краю пластинки, и его губы беззвучно шевельнулись. — Чет Бейкер. Мой любимый. Ты запомнил. — Я всё запоминаю. Внезапно Тэхен сунул руку в карман и, достав маленькую пудреницу, щёлкнул крышкой и снова принялся разглядывать свою переносицу. — У меня всё ещё видно! — заявил он, поднося зеркальце к самым глазам. Хосок на мгновение прикрыл глаза, собираясь с терпением, а затем в два шага преодолел расстояние между ними. Он взял Тэхена за плечи, мягко, но настойчиво развернул его от зеркальца к горизонту, где раскинулся залитый огнями Ханган. — Посмотри, — тихо сказал он, и его дыхание коснулось уха Тэхена. — Вот что я хочу, чтобы ты видел. Не свой нос. Вот это. Тэхен замер в его руках. Он смотрел на город несколько долгих секунд, и Хосок почувствовал, как напряжение постепенно уходит из его плеч. Тэхен глубоко вздохнул и, наконец, расслабился, откидываясь спиной на грудь Хосока. — Ладно. Уговорил. Они сели на плед. Тэхен, поджав ноги, взял с корзины клубнику в шоколаде. Откусил, прикрыл глаза и издал низкий, полный наслаждения стон, который эхом отозвался в груди у Хосока. — Божественно. Ты сам делал? — Трижды. Первая партия сгорела, вторая была похожа на уголь. — Ты сжёг две партии клубники ради меня? — Ради тебя. Тэхен отложил ягоду, и его взгляд стал долгим и изучающим. В неровном свете свечей его лицо казалось мягче, моложе — не лицо звезды, а лицо человека, который наконец-то снял маску. — Ты странный, Чон Хосок. Ты приносишь мне персики, слушаешь мои истерики, не сбегаешь после скандалов. Ты организуешь ночной пикник с Четом Бейкером и отключаешь прожекторы. И ты сжёг две партии клубники. — Это проблема? — Нет, — Тэхен покачал головой, и в его глазах заплясали отблески свечей. — Это... прекрасно. Хосок протянул руку и включил проигрыватель. С тихим шипением игла опустилась на пластинку, и над крышей поплыла тягучая, полная лунного света мелодия. Тэхен придвинулся ближе, положив голову на плечо Хосока. Они сидели так, глядя на луну, пока свечи не догорели, а музыка не стихла. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросил Тэхен, нарушая молчание. Его голос звучал невесомо. — О чём? — Хосок повернул голову, касаясь губами его волос. — О том, что я устал быть звездой. — Тэхен вздохнул, и его дыхание согрело рубашку Хосока. — Постоянно следить за тем, как выгляжу, что говорю. Иногда мне кажется, что я забыл, какой я настоящий. Хосок не отвечал. Он просто слушал, медленно и успокаивающе поглаживая большим пальцем плечо Тэхена. Тот помолчал, собираясь с мыслями, а затем заговорил снова, уже более горячо. — Но с тобой... с тобой я не играю роль. Ты видел меня с разбитым носом, в истерике, в драке. И ты всё равно здесь. — Он приподнял голову и заглянул Хосоку в глаза. — Почему? Хосок повернулся к нему всем телом. Он поднял руку и осторожно, словно величайшую драгоценность, убрал прядь волос с его лба. — Потому что ты настоящий. Не звезда. Не Ким Тэхен с обложки. А ты. Который играет на рояле и плачет, когда больно. Который капризничает и просит прощения. Ты — это всё. И я хочу быть с тобой. Со всем этим. В расширившихся глазах Тэхена отразились догорающие свечи. Он не ответил. Вместо этого он медленно, словно во сне, протянул руку и коснулся щеки Хосока. Его пальцы чуть заметно дрожали. — Ты первый, кто видит меня, — прошептал он. — По-настоящему видит. Хосок накрыл его ладонь своей, переплетая их пальцы. А затем, не разрывая зрительного контакта, медленно наклонился вперёд. Он давал Тэхену время, целую вечность, чтобы отстраниться. Но Тэхен не отстранился. Вместо этого он сам подался навстречу, и его веки дрогнули, закрываясь. Их губы встретились. Этот поцелуй был не похож на тот, быстрый и почти случайный, возле джаз-клуба. Тогда он был лёгким, как пёрышко. Сейчас всё было иначе. Губы Тэхена, мягкие и податливые, сначала осторожно коснулись губ Хосока, словно пробуя на вкус, а затем, осмелев, прижались крепче. Хосок запустил пальцы в его волосы, притягивая ближе, и Тэхен ответил, обхватив его лицо ладонями, словно боялся, что он исчезнет. Поцелуй был долгим и глубоким, полным всех страхов и надежд, которые они носили в себе. Когда они наконец отстранились, их лбы соприкасались, а дыхание смешивалось в пространстве между ними. Тэхен, тяжело дыша, открыл глаза и улыбнулся — не королевской улыбкой, а совершенно новой, мягкой и чуть растерянной. — Кстати, — прошептал он, касаясь пальцами своей переносицы, и в его голосе звенел смех, — кажется, синяк прошёл. Хосок расхохотался. Громко, на всю крышу, и смех его эхом разнёсся над Ханганом, над спящим Сеулом, над всем миром. А Тэхен смотрел на него и думал, что этот смех — лучшее, что он слышал в своей жизни. Потом они говорили. Тэхен рассказывал, как мама учила его играть на пианино, а он, семилетний, впервые вышел на сцену и, забыв слова, разревелся перед целым залом. Хосок, посмеиваясь, рассказал о своём самом неудачном свидании — много лет назад, когда он так старался произвести впечатление на омегу, что опрокинул на него бокал красного вина, перепутал заказанные блюда и в довершение всего назвал его чужим именем. Тэхен слушал, открыв рот, а потом захохотал так, что у него на глазах выступили слёзы. — Ты?! — выдавил он, вытирая глаза. — Ты, который всегда такой собранный? Опрокинул вино? И перепутал имя?! — Я нервничал, — признался Хосок, чувствуя, как его собственные губы расползаются в улыбке. — Я тогда был молодой и глупый. — А сейчас ты старый и глупый? — Сейчас я старый и мудрый. И учусь на ошибках. Поэтому на нашем первом свидании я принёс не вино, а персики. Тэхен снова засмеялся, откидывая голову назад, и Хосок смотрел на него, чувствуя, как внутри разливается тепло. А потом Тэхен уснул. Это произошло незаметно. Он положил голову на колени Хосока, свернувшись калачиком под пледом, и его дыхание постепенно стало ровным и глубоким. Хосок замер, боясь пошевелиться и разбудить его. Он сидел, перебирая мягкие пряди его волос, и смотрел на луну, которая медленно поднималась над городом. Он думал о том, как странно повернулась его жизнь. Две недели назад он стоял в студии и смотрел на капризного омегу, который требовал переделать свет, потому что «тёплый его полнит». А теперь этот омега спит у него на коленях, доверчивый и уязвимый, и Хосок готов отключить ради него все прожекторы в городе. Все до единого. Тэхен пошевелился во сне, что-то пробормотал и снова затих. Хосок осторожно поправил плед, укрывая его плечи, и поцеловал в макушку — легко, почти невесомо. Он не знал, сколько просидел так. Время на крыше, под луной и звёздами, текло иначе. Но когда Тэхен наконец зашевелился, открыл глаза и сонно улыбнулся, Хосок понял, что готов сидеть так всю ночь. Всю жизнь. — Я, кажется, уснул, — пробормотал Тэхен, садясь и поправляя волосы. Его голос был хриплым после сна, а на щеке остался след от складки на брюках Хосока. — Прости. — Не извиняйся, — ответил Хосок. — Тебе нужно было выспаться. — Ты, наверное, замёрз. — Нет. Тэхен протянул руку и поправил воротник его рубашки — заботливо, почти по-хозяйски. — Спасибо тебе. За всё. Они собрали вещи — плед, корзину, проигрыватель, огарки свечей — и спустились вниз. У двери офиса Тэхен остановился, оглянулся на Хосока и улыбнулся — всё той же новой, мягкой улыбкой. Затем он поцеловал его в щёку — на этот раз быстро, почти по-деловому, — развернулся и пошёл к машине. Хосок стоял на пороге и смотрел ему вслед, пока задние фары не скрылись за поворотом. А потом поднял голову к небу, где всё ещё висела огромная оранжевая луна, и улыбнулся. Всё в его жизни наконец-то встало на свои места.

***

В среду днём Чонгук появился в дверях опенспейса с таким выражением лица, будто его послали на переговоры, которые он не уверен, что выиграет. Он был в своём обычном костюме, при галстуке, но галстук был завязан чуть кривее обычного — Юнги заметил это сразу, потому что за три недели научился различать такие вещи. — Мин Юнги, — произнёс Чонгук, останавливаясь у его стола и чуть понизив голос. Он опёрся кончиками пальцев о край стола, будто хотел сократить расстояние между ними до минимума. — Можно тебя на минуту? Юнги, который в этот момент рисовал очередной макет и слушал Бетховена с басами в наушниках, сдвинул их на шею и поднял голову. В наушниках всё ещё гремели басы, и он приглушил их ладонью, одновременно выпрямляясь в кресле. — «Можно тебя на минуту»? — переспросил он, разворачиваясь. — Ты никогда не спрашиваешь. Ты просто говоришь: «Юнги, в кабинет». Что случилось? Я что-то натворил? — Нет. Просто... зайди. Юнги переглянулся с Чжиён, которая сидела за ресепшеном и делала вид, что не подслушивает, хотя её глаза горели любопытством. Он отложил стилус, поднялся и прошёл в кабинет Чонгука, закрыв за собой дверь. Прислонился спиной к двери, скрестил руки на груди и приготовился ждать. Чонгук стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на город. Его спина была напряжена, а плечи чуть приподняты — верный признак того, что он нервничает. Он слегка покачивался с пятки на носок. — Завтра у моего отца день рождения, — сказал Чонгук, не оборачиваясь. — Семейный ужин. В особняке. Будут родители. И бабушка. — Поздравляю, — осторожно ответил Юнги. — Передай ему мои наилучшие пожелания. Чонгук повернулся. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, которые он вытащил из карманов, чуть заметно сжимались и разжимались. Он опёрся рукой о стол, будто ему нужно было на что-то опереться. — Я хочу, чтобы ты пошёл со мной. Юнги замер. Потом медленно опустил руки и уставился на него. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой. На день рождения твоего отца. В ваш фамильный особняк. Где будут твои родители. — И бабушка, — добавил Чонгук. — И бабушка, — повторил Юнги, начиная расхаживать перед столом. — Ты зовёшь меня на семейный ужин. Прямо вот так, сразу. К родителям. К бабушке. К отцу, который, судя по твоим рассказам, смотрит на людей так, будто оценивает их на предмет покупки. — Он не смотрит так. Он просто... — Он просто альфа, который построил бизнес с нуля и привык, что всё идёт по его правилам, — перебил Юнги, резко остановившись. — Я помню. Ты рассказывал. — Он сделал шаг вперёд и прищурился. — Чонгук. Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответил Чонгук, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он тоже скрестил руки на груди, но тут же опустил их, заметив это. Юнги открыл рот, закрыл, потом тряхнул головой. — Ладно. Я пойду. Но при одном условии. — Каком? — Я сам выберу, что надеть. И ты не будешь комментировать. — Договорились, — сказал Чонгук, и его плечи чуть заметно расслабились. — И ещё, — добавил Юнги, подходя ближе и глядя ему прямо в глаза. — Если твой отец решит меня допрашивать, я буду отвечать честно. А если бабушка спросит про стримы, я расскажу ей про «пьяного краба». — Этого я и боюсь. — Правильно боишься. — Юнги ухмыльнулся, развернулся и направился к выходу. У двери он обернулся и помахал рукой. — Во сколько завтра? — В семь. Я заеду за тобой. В четверг вечером, ровно в семь, чёрный BMW остановился у подъезда старого дома в Манвон-доне. Юнги вышел, и Чонгук, сидевший за рулём, замер. Его рука, уже лежавшая на ключе зажигания, безвольно опустилась. На Юнги была белая укороченная рубашка — лёгкая, почти невесомая, с длинными рукавами и прямым краем, который заканчивался чуть выше талии, открывая тонкую полоску кожи при каждом движении. Классические чёрные брюки сидели идеально, а в ушах покачивались небольшие серебряные кольца. Он сел на пассажирское сиденье, пристегнулся и, заметив взгляд Чонгука, приподнял бровь. Потом повернулся к нему всем телом. — Ты уже минуту на меня смотришь. Я что-то испачкал? — Нет. Просто... это. — Чонгук сделал неопределённый жест рукой, обводя весь его образ. — Ты выглядишь иначе. — Иначе в смысле «красивее обычного» или «странно»? Уточни, я нервничаю. — Красивее, — сказал Чонгук и тут же отвёл глаза, заводя двигатель. Он поправил зеркало заднего вида, хотя оно было идеально настроено. — Рубашка тебе идёт. И серьги. Юнги ухмыльнулся и поправил манжет. — Я знаю. Но приятно, что ты заметил. — Трудно не заметить. Они выехали на магистраль. Юнги смотрел в окно, постукивая пальцами по колену в такт музыке, льющейся из радио. Потом вдруг перестал и спросил: — Что мне нужно знать перед ужином? Какие темы не поднимать? О чём не шутить? — Не шути про бизнес. Отец этого не понимает. — А про что можно? — Про всё остальное. Папа любит искусство. Бабушка... — Чонгук запнулся, бросив короткий взгляд на Юнги, — бабушка уже в курсе твоих стримов. Так что можешь не сдерживаться. — Отлично. Значит, план такой: с твоим отцом я говорю о работе, с папой — об искусстве, с бабушкой — о моих стримах. А ты в это время сидишь и делаешь вид, что тебя всё это не касается. — Примерно так. Юнги хмыкнул и снова отвернулся к окну. А через секунду тихо добавил: — Я волнуюсь. На всякий случай уточнил. Чонгук бросил на него быстрый взгляд, и его пальцы на руле чуть сжались. Он перехватил руль одной рукой, а вторую на секунду опустил на подлокотник, почти коснувшись руки Юнги. — Я рядом, — сказал он. — Если что. — Знаю, — ответил Юнги. — Поэтому и согласился. Особняк семьи Чон возвышался на холме в старом районе Сеула. Когда BMW остановился у высоких кованых ворот, Юнги присвистнул и прижался лбом к стеклу, как ребёнок. — Ты вырос здесь? — Да. — И добровольно переехал в пентхаус? — Там тише. Они вышли из машины и направились к дому. Гравий хрустел под ногами, в воздухе пахло влажной землёй, хвоей и чем-то сладким. Юнги шагал, засунув руки в карманы бомбера, и вертел головой по сторонам. Их встретила домработница, которая провела их в гостиную. Чон Минхо, в элегантном домашнем костюме небесно голубого цвета стоял у камина с бокалом красного вина. Увидев Юнги, он медленно улыбнулся, поставил бокал на каминную полку и шагнул навстречу. — Мин Юнги. Сантехник, курьер, грузчик и художник в одном лице. Помню-помню. — Сразу расправляет руки для объятий омега. — Оно было отвратительным, — добавил Чонгук, помогая Юнги снять бомбер. Под ним открылась та самая рубашка, и Минхо одобрительно кивнул, оценивающе оглядев его с головы до ног. — Смелый выбор. Тебе повезло, что он у тебя есть, — добавил он, глядя на сына. — Я знаю, — ответил Чонгук без иронии. Отец Чонгука, высокий альфа с седыми висками и тяжёлым взглядом, сидел в кресле у окна. Он поднялся, когда Юнги вошёл, и коротко кивнул. Никакого рукопожатия — только взгляд, холодный и оценивающий. — Чон Хёнсу. Наслышан. — Мин Юнги. Приятно познакомиться. — Взаимно, — произнёс Хёнсу таким тоном, что невозможно было понять, насколько это искренне. Он опустил глаза на несколько секунд, изучая его, затем снова поднял. Бабушка, госпожа Чон Окча, появилась последней — невысокая, энергичная, с седым пучком и яркими глазами. Она остановилась перед Юнги, оглядела его с ног до головы, задержавшись на серёжках, и вдруг сказала: — Так это ты тот самый Agust D. Я смотрела твой стрим. Про Бетховена, который был глухой. Очень смешно. — Вы смотрели мой стрим? — Юнги моргнул. — Конечно. И знаешь что? Ты талантливый. И дерзкий. Мне нравится. — Она взяла его под руку и повела к столу. — Пойдём, у нас сегодня говядина в соусе из чёрного перца, кимчи-чиге и торт с клубникой. И не бойся Хёнсу, он просто стесняется. — Я не стесняюсь, — донёсся голос Хёнсу. — Конечно, дорогой, — отозвалась бабушка, похлопав Юнги по руке. Столовая сияла. Фарфоровые тарелки с золотой каймой, серебряные приборы, хрустальные бокалы. В центре стола возвышалось блюдо с тонко нарезанной говядиной в густом перечном соусе — мясо блестело, истекая соком, и аромат свежемолотого перца витал над столом. Рядом дымилась глубокая чаша с кимчи-чиге — острый, пряный суп с прозрачной лапшой и кусочками тубу. Вокруг теснились тарелки с овощами, маринованным кимчи, рисовые пирожки и лёгкий салат с кунжутной заправкой. Масло в фарфоровой маслёнке подтаяло и блестело в свете люстры. Юнги сел между Чонгуком и бабушкой. Он положил салфетку на колени, взял вилку и тут же отложил её, чтобы взять нож. Чонгук перехватил его руку и молча поменял приборы местами. И пододвинул хащи ближе к омеге. Юнги благодарно кивнул. Минхо, разливая вино, обратился к нему: — Твой стрим я тоже посмотрел. Ты очень живо описываешь события. Особенно драку. И особенно моего сына. — Я старался, — ответил Юнги, чувствуя, как Чонгук рядом замер с вилкой. Юнги подцепил кусочек говядины. — Но имейте в виду: половину я приукрасил для зрителей. — А половину? — Минхо поднял бокал, глядя поверх него. — Половина — чистая правда. — Какая именно? — поинтересовался Минхо, и в его глазах заплясали искорки. — Про «почти человека». Это чистая правда. Чонгук поперхнулся вином. Он закашлялся в кулак и сжал пальцами переносицу. Минхо расхохотался, откидываясь на спинку стула. Хёнсу, прожевав первый кусок мяса, отложил приборы и посмотрел на Юнги. Его взгляд был прямым и изучающим. — Мой сын говорил, что вы работаете над рекламной кампанией, — начал он. — Что за проект? — Приложение для стриминга с функциями дополненной реальности. Серия иллюстраций. Моя задача — сделать визуальное сопровождение, которое привлечёт аудиторию от восемнадцати до тридцати пяти. — И как вы оцениваете прогресс? — Мы идём по графику. Концепция утверждена, макеты готовы на восемьдесят процентов. Осталась финальная доработка. — А вы сами? Вы раньше работали с такими проектами? — С корпоративными заказами такого масштаба — нет. Но я знаю свою аудиторию. И я знаю, как сделать картинку, которая заставит людей остановиться. — Юнги взял бокал и сделал глоток вина. Хёнсу помолчал, изучая его. Потом задал ещё один вопрос — резкий, как удар ракеткой: — Что бы вы сделали, если бы заказчик потребовал изменить концепцию за неделю до сдачи? Юнги отложил палочки и встретил его взгляд. Вытер губы салфеткой и положил её рядом с тарелкой. — Я бы спросил, чем обосновано требование. Если причина объективная — например, изменились рыночные условия, — я переделаю макеты. Если причина субъективная — «мне так захотелось», — я объясню, почему концепция работает, и буду отстаивать свою позицию. Я художник, а не исполнитель. Хёнсу выдержал паузу, потом медленно кивнул. Он взял свой бокал и отпил. — Разумно. Бабушка, которая всё это время молча слушала, вдруг отложила ложку и повернулась к Юнги. Она промокнула губы салфеткой. — А скажи мне, Agust D, — начала она, и в её голосе звенело веселье, — этот твой босс, про которого ты рассказываешь, он правда такой суровый? — Указывая на внука. Юнги бросил короткий взгляд на Чонгука, который в этот момент сосредоточенно помешивал ложечкой суп. — Суровый? Да. Но справедливый. И он учится. — Чему учится? — Быть почти человеком. Бабушка расхохоталась. Чонгук, не поднимая глаз, отпил из бокала так, будто это было самое интересное занятие в мире. Минхо, наблюдая за этой сценой, перевёл взгляд на сына и тихо сказал: — Мне нравится твой художник. — Мне тоже, — ответил Чонгук так же тихо, не поднимая глаз. После ужина они вышли на террасу. Особняк стоял на холме, и отсюда открывался вид на ночной Сеул — бесконечные огни, переливающиеся в темноте. Ветер был прохладным, и Юнги, поёжившись, обхватил себя руками. Чонгук заметил. Молча снял пиджак и накинул ему на плечи. Юнги хотел возразить, но Чонгук уже отступил на шаг и встал рядом, опираясь на перила. Юнги помедлил, глядя на его профиль, потом подошёл и встал рядом. Их плечи почти соприкасались. Он чувствовал тепло пиджака и запах хвои, доносившийся из сада. — Я прошёл? — спросил он негромко. Чонгук повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось мягче. — Прошёл. Всех. — Даже твоего отца? — Чуть громче спрашивает омега. — Даже его. Он задал тебе каверзный вопрос, а ты ответил честно. Он это ценит. Юнги выдохнул и вдруг улыбнулся — легко, открыто. Чонгук, заметив это, позволил себе короткую ответную улыбку. Он протянул руку и поправил край пиджака на плече Юнги — заботливо, почти невесомо. Из дома донёсся голос бабушки: «Мальчики! Торт!» Юнги оглянулся, потом снова посмотрел на Чонгука. — Торт — это серьёзно. — Очень серьёзно, — Сказал Чонгук, беря омегу за руку и направился обратно в дом.