Горничная

      Субботний вечер опустился на город вместе с тяжелым, душным ливнем. Крупные капли оглушительно барабанили по панорамным окнам особняка, создавая ощущение полной изоляции от остального мира. Ниннин сидела в своей комнате, листая ленту новостей, но мысли её были заняты совершенно другим. Точнее — другой.       Ю Джимин уехала на деловой благотворительный ужин еще четыре часа назад. На ней было облегающее черное платье в пол с открытой спиной, и этот образ до сих пор стоял у горничной перед глазами, заставляя сердце биться в каком-то рваном, сумасшедшем ритме.       Около полуночи в холле раздался тихий шорох открывающейся двери. Ниннин, ведомая внутренним импульсом, поднялась с кровати и тихо вышла в коридор.       Карина стояла у зеркала в холле, пытаясь расстегнуть застежку на босоножке. Её волосы слегка промокли под дождем, темные пряди влажно блестели в приглушенном свете ламп. Рядом на столике стояла пустая сумочка, а от самой женщины исходил едва уловимый, терпкий запах дорогого вина. Похоже, ужин прошел не так гладко, как планировалось — в каждом движении Джимин сквозило раздражение. — Позвольте, я помогу, — тихо произнесла Ниннин, подходя ближе.       Джимин вздрогнула от неожиданности, но руку убрала, позволяя горничной опуститься перед ней на одно колено. Пальцы брюнетки коснулись тонкого ремешка на изящной щиколотке хозяйки. Кожа Карины была прохладной, и от этого контраста с горячими руками Ниннин по телу старшей пробежала едва заметная дрожь. — Спасибо, Ниннин, — хрипло произнесла Джимин, опираясь ладонью о плечо девушки, чтобы удержать равновесие. Это простое, вынужденное прикосновение ощущалось интимнее любого поцелуя. — Чертов вечер. Ненавижу эти фальшивые улыбки, глупые разговоры ни о чем и мужчин, которые считают, что если у них есть деньги, то они могут купить абсолютно все.       Ниннин аккуратно сняла сначала одну босоножку, затем вторую и поднялась на ноги, оказавшись к Джимин вплотную. Хозяйка не отступила ни на шаг. Наоборот, она подняла голову, встречаясь с горничной прямым, помутневшим от усталости и алкоголя взглядом. — Вы пили, Ю Джимин-сси. Вам нужно отдохнуть, — мягко сказала Ниннин, чувствуя, как внутри все завязывается в тугой, горячий узел от такой опасной близости. — К черту «Ю Джимин-сси», — вдруг тихо, но отчетливо выдохнула Карина, зрачки её расширились, практически затопив радужку. — Хватит. Ты ведь сама видишь, как это глупо выглядит. — Что именно? — голос горничной сорвался на шепот. — То, как мы притворяемся, — Джимин сделала шаг вперед, практически вжимая Ниннин спиной в массивную стену холла. Ладонь шатенки поднялась выше, ложась на теплую шею брюнетки, большой палец нежно очертил линию челюсти. — То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я занята. То, как я схожу с ума каждый раз, когда ты заходишь в комнату. Какого черта ты делаешь со мной, Нин И Чжуо?       Сердце Ниннин пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Вся её напускная сдержанность, все правила профессиональной этики и страх потерять работу рассыпались в прах под этим горящим, требовательным взглядом. — Я ничего не делаю, — выдохнула Ниннин, смело перехватывая запястье Джимин, но не убирая её руку от своего лица, а лишь крепче прижимая к себе. — Вы сами это начали.       Карина издала короткий, хриплый смешок, в котором смешались облегчение и чистая, незамутненная страсть. — Да. И я собираюсь это закончить.       Джимин подалась вперед, перекрывая оставшиеся сантиметры между их губами. Поцелуй вышел отчаянным, голодным и невероятно горячим. Карина целовала властно, собственнически, сминая чужие губы и заставляя Ниннин тихо застонать прямо ей в рот. Брюнетка ответила мгновенно, запуская пальцы в густые, влажные волосы хозяйки, притягивая её к себе еще ближе, если это вообще было возможно.       Мир вокруг перестал существовать. Остался только этот сумасшедший шум дождя за окном, вкус дорогого вина на губах Джимин и обжигающее, запретное пламя, которое они наконец-то выпустили на волю. Карина целовала все глубже, её язык настойчиво изучал чужой рот, а свободная рука спустилась на талию горничной, прижимая её бедра к своим.       Когда они наконец разорвали поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, обе тяжело дышали. Лоб Джимин покоился на лбу Ниннин, её глаза блестели в темноте. — В мою спальню. Живо, — приказала Карина, и в её низком голосе больше не осталось и следа от прежней хозяйской вежливости. Это была чистая, первобытная жажда, сопротивляться которой Ниннин не собиралась.