Павший на колени Скорби: Бегущий в лабиринте 4

***

             Сидящий за обедным столиком рядом с Минхо и Галли, Томас уныло копается вилкой в жаренной картофелине, разглядывая её с жутким лицом. Всё вокруг кажется, таким беззаботным и счастливым. Почти все ведут себя так, будто никто и не умер вовсе. Это неправильно. Думает Томас. Даже когда в воздухе, которым он сейчас дышит, присутствует отсутствие родных и друзей, наполняет лёгкие невыносимой тяжестью, а в горле стрянет огромный ком, словно камень. Он вспоминает сегодняшнее утро, и его тело осыпается мурашками и холодом, несмотря на жаркий день. Его темные волосы парят и успокаиваются под дуновением прохладного, наполненного чем-то новым, ветра. Он наконец сдается и откладывает металическую, грязную от еды вилку, в сторону. Что конечно же сопровождается испепеляющими глазами бывшего куратора бегунов. — Томас, — Начинает он, но его перебивают. — МИНХО, не заставляй меня засовывать пищу в горло, которое сейчас разорвётся от душевного воя! Просто, прекрати! Я не хочу есть – я не буду есть! — Он тоже смотрит на азиата, и понимает, что привлек к себе слишком много внимания. Каждого без исключения… Даже Винс и Хорхе, выбежали из огромной палатки Собраний. Потом, ещё больше внимания. Особенно Бренды. Она точно сейчас подскочет и втащит ему добрый пинок в пятое место, от любящей сестрёнки, за то что тот избивает её мозги своим: Я сыт. Не хочу есть. Хватит принуждать меня. Это уже начинает раздражать. И если юноша сейчас не запихнёт всё себе в рот, она сама это сделает. Только более жестоким способом. Всем, у кого слабая психика – не смотрите, как прольётся лечущая Вирус, кровь. Томас уже всем телом ощущает разъярённую ауру, лучшей подруги, почти сестры, приближающуюся к нему. Девушка стоит сзади него. Молчит. Потом медленно садиться слева от него, повернувшись к нему корпусом. Её ступни по обе стороны деревянной лавки. Она ничего не говорит, что несомненно пугает Томаса. Бренда впечаталась в него грустными, карими глазами. — Томми, — Он вздрагивает, при упоминании этого, ласкового прозвища. Вспоминает светлую, как и душу, копну волос. Только один человек называл его так. «Томми…» Снова этот голос. Снова эта улыбка, предстает перед глазами, не хотя растворяться. Томас пытается сдержать порыв разрыдаться прямо здесь на глазах у всей Тихой Гавани, с интересом подслушивающей этот разговор, если он есть таковым. — Послушай меня, — Она продолжает смотреть в его прослезившиеся, пустые и стеклянные глаза. Его веки немного опущены. Усталые. — Я много раз откладывала этот разговор, боясь ещё больше ранить тебя, но я поняла… — Девушка на секунду замолчала, когда Томас опустил голову, тихо всхлипнув. Этот звук расслышали только они, сидящие совсем рядом. Лицо азиата удивлённое, но понимающее. — Я поняла, что… чем дольше я тяну кота за… хвост, тем дольше ты страдаешь, и продолжаешь виниться. Азиат моргает. И он о том же… Затем девушка продолжила… — Томас, мы... Мы все потеряли кого-то. — Я знаю. — Мямлит юноша, уже не скрывая неровного, хриплого голоса. — И ты, должен понимать, то что мы живём дальше. Я хочу сказать, ты достаточно страдал. Ты слишком долго винил себя. Хотя ты ничего не сделал. — Голос девушки мягкий и ласковый, — Вот именно... Я не сделал НИЧЕГО, в то время как мог спасти, но просто струсил, и убежал как самый жалкий пёс. Я мог ещё хоть что-то сделать... — Он запинается от непрекращающийся всхлипов, — Тома... — Снова начинает Бренда. Но Томас с криком её обрывает. — НО Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ! — Много кто сейчас жутко испугался от резкого крика, за которым последовали стоны отчаяния, и тяжкое рыдание. — Я ничего не сделал... — Теперь уже мягко, но так отчаянно цедит он, сквозь стиснутые зубы, хватается за голову. Фрайпан с грустным и напуганным лицом, медленно вытаскивает свой жирный зад, из-под деревянного стола на котором он принимал пищу, приготовленную им же. Он шагает к ним, непрерывно наблюдая за плачущим мальчиком. Довольно жалкое зрелище.... Вспыхивает в голове Галли, после чего тот почёсывает свой картофеленый нос, и его глаза наполняются слезами. Да уж. Довольно жалкое... Томас чувствует теплую, женскую руку, нежно приземлившуюся на его дрогающее плечо. Голос Бренды вновь заполнил гнитущую атмосферу, растворяясь в ней. — Томас, — Он продолжает хныкать на виду у всех, жалкий, словно мальчик, не способный постоять за себя, и врезать задирам. Жалкий... Но не в той степени жалкий, как это предназначается для этого слова. Он просто сломлен. Сломлен окончательно, без надежды собрать отсутствующую душу по мельчайшим осколкам, каждые из которых, носят своё собственное имя. Имена умерших. Умерших. УМЕРШИХ. Он будет повторять это до конца жизни, если она не закончится прямо сейчас. Вилкой в живот. Нет. Лучше в гниющее сердце. Туда же, куда и нож, которым Ньют проткнул себя. Снова Нет. Это Томас его проткнул. Он так считает. И будет продолжать. Винс наконец роняет слезу, которой тяжело вообще когда-либо появиться. Ведь он несломаемый орешек. Он всегда был сильным, да грубым и всё такое. Но он тоже человек. Человек, который сейчас расталкивает толпу, гневно умоляет их разойтись по своим делам, говоря что тут неначто втыкать. Большинство уходят, некоторые остаются. Им слишком грустно и интересно, что сейчас произойдёт. Ничего не произойдёт. — Томас, — Повторяет она. И Томас наконец поднимает на неё залитые кровью глаза. — Это. Не. Твоя. Вина, — Она делает паузы, спокойным и таким нежным голосом. Она словно успокоила самую смертельную бурю, повторив слова Минхо, сказанные Томасу этого утра. Минхо, который опустил голову, всхлипывает. Потом Фрай. Галли. Только Бренда не плачет. Она сильнее любого мужчины здесь, думает Галли. Крутая... Сломленный мальчик, чувствует подвеску в правой ладони, сжав её до побеления костяшек на пальцах. Он задерживает взгляд на уже смотрящего на него в ответ, Азиата. Тот всё понимает только глазами, и принимает более устойчивую и уверенную позу. Да начнется... — Я... — Голос Томаса скрипит, хрипит и дрожит, но он говорит дальше. — Я хочу... Какая досада. Он не успевает хоть что-то вымолвить, как молодой мальчик, подбегает в середину столпотворения и кричит так что у Томаса кажется пошла с ушей кровь. — ТАМ КОРАБЛЬ, ТАМ АЙСБЕРГ!