Зависимость

      Жамм запрокинула голову, пытаясь разглядеть что-то в темноте. Если в детстве чулан казался тюрьмой, из которой нет выхода, — разве что хорошо себя вести и ждать, пока папа откроет дверь, — то теперь всё иначе. — Что ты делаешь? — Спросил Реми, видя, как молодая госпожа высматривает что-то в потолке.       Дворецкий очень надеялся, что мадмуазель Луи знает, что делает, потому что стоять с каждой секундой становилось всё сложнее: живот болел, а ноги дрожали, ощущались ватными и норовили заставить своего хозяина рухнуть на пол. Внезапная вспышка боли, прошедшая окружностью по его голове на уровне лба, напомнила Реми о полученной травме. Он поднёс пальцы к тому месту, куда пришёлся удар, немного надавил и затем убрал руку. Ощущение было болезненным, покалывающим, тягучим — одним словом: неприятным. Подобное показалось дворецкому удивительным, ведь раньше он любил раздирать собственные раны по новой, чтобы получить определённого рода эмоции и наслаждения. Когда дворецкий оставался наедине с собой и приспускал брюки, подобные игры со своими же шрамами и порезами, синяками, ушибами были неким ритуалом, сродне зависимости, без которого удовольствие не будет таким сильным.       Сейчас же он не ощутил ничего, пустоту, никакого напряжения или реакции. «Неужели у меня есть шанс?» — спросил дворецкий себя, вновь ощупывая уже спёкшуюся кровь на лбу.       Замерев в размышлениях, Реми пропустил мимо ушей ответ Жамм на его предыдущий вопрос. Повернувшись к ней, он растерянно переспросил: — Прости, что?       Молодая госпожа немного раздражённо вздохнула, но повторила: — Здесь наверху где-то должен быть люк. — Она указала рукой на потолок, хотя в темноте видно было не слишком хорошо. — Когда я была маленькой, то видела его там, хотя, понятное дело, никогда бы не дотянулась.       Реми быстро подхватил идею, сообразив что к чему. — Но два взрослых человека могут и достать. — В ответ на это Жамм кивнула.       Однако теперь им предстояло разрешить ещё один не менее важный вопрос. Чтобы дотянуться до люка, один из них должен будет подсадить другого, и если молодая госпожа и была сильной духом девушкой, то физической развитостью не отличалась от любой другой парижанки; подобное означает, что опорой придётся выступить Реми, но справится ли он, учитывая что дворецкий едва ли стоял на ногах после случившегося? Реми и сам не был уверен, выдержит ли ношу в виде мадмуазель Луи на плечах, но выбора особого не предоставлялось.       Как только Жамм высмотрела в этой кромешной темноте что-то похожее на дверцу люка, дворецкий осторожно, переставляя ноги, держась при этом за живот, встал возле стены прямо под проходом наверх. Молодая госпожа не хотела признавать вслух, но всё же переживала за состояние Реми, видя, что тот даже ходит с большим трудом. Они кое-как сгруппировались в нужное положение спустя несколько неудачных попыток, и в конце концов у Жамм всё же получилось встать на плечи Реми, пока юноша изо всех сил старался не согнуться от ощущения звёздочек перед глазами и боли в районе живота.       Младшая Луи прошлась по дверце люка ладонью, чтобы нащупать небольшое металлическое колечко — ручку, которую нужно потянуть, чтобы открыть проход. Как только Жамм ухватилась за неё, она ощутила резкую встряску и чуть было не сорвалась вниз, но, благо, Реми быстро прижался спиной к стене плотнее и посильнее сжал ноги Луи на плечах. — Ты там в порядке? — Спросила Жамм, пряча в темноте свой обеспокоенный взгляд. — Может ненадолго опустишь меня? — Нет. Нужно как можно быстрее уйти отсюда, — сказал, как отрезал, ей дворецкий. — К тому же, вы же знаете, госпожа, что боль мне по душе, — нотки язвительности проскользнули в голосе, — вы самолично это проверяли.       Жамм только раздражённо цокнула, а Реми на самом деле было не до шуток. Живот и правда ныл так, что, казалось, сейчас порвётся, да и равновесие держать становилось всё труднее и труднее. Как только дворецкий услышал приглушённый звук открывания люка, а потом заметил и тонкую струйку света, направленную на пол, то сразу же оторвался от стены, помогая Жамм выбраться.       Мадмуазель Луи схватилась руками за края, выступающие соединением потолка и пола двух комнат, сделала упор на них, чтобы приподнять своё тело, а потом медленно смогла забраться наверх с ногами. Теперь нужно было придумать, как вытащить Реми. — Как мне поднять тебя? — Спросила Жамм, наклонившись вниз. — Ты не сможешь, — ответил дворецкий, осторожно присаживаясь возле стены, выпрямляя ноги. — Да и я в таком состоянии не залезу никуда. Попробуй как-нибудь открыть чулан. — Хорошо, — Жамм уже привстала, чтобы уйти, но внезапно остановилась и решилась сказать кое-что ещё. — Я оставлю дверцу открытой. Тебе нужен воздух, там слишком душно. — Спасибо, — Реми кивнул, не думая о том, увидит она или нет. Подобная «забота», если это можно так назвать, вызвала у него слабую улыбку — такую же, какую он адресовал жене Армана, — но теперь она предназначалась молодой госпоже.              Заботиться о человеке, который совершенно этого не стоит, — неужели всему причиной пару ночей вместе? Однако эта болезненная и усталая улыбка была не только для Жамм, но и для самого Реми, потому что, к собственному смеху и стыду, он ощущал то же самое, что и она.

***

      Комната, куда вывел Жамм люк, была чердаком или, проще говоря, тем же чуланом, но больше по размерам и по объему света и воздуха. На мгновение молодой госпоже захотелось остаться здесь, на чердаке, чтобы изучить старые вещи, тайники и прочее, ведь, возможно, она смогла бы узнать что-то о прошлом отца.       Однако правда была такова: неважно, сколько боли или лишений ты встречаешь по жизни, это не даст тебе прощения за весь тот яд, что ты выливаешь на других, когда не можешь больше сдерживать его в себе; поэтому прошлое этого человека не имеет для Жамм никакого значения. Её куда больше волновало настоящее.       Посмотрев в окно, Жамм увидела первые признаки восхода, следовательно, они просидели взаперти почти сутки, — это объясняет, почему в чулане было настолько темно. Когда же молодая госпожа покинула чердак, она оказалась на втором этаже. Первым делом Жамм решила удостовериться, что в доме никого нет. Находясь в «клетке», они не слышали никаких звуков снаружи: мачеха уехала в санаторий, никакая прислуга, кроме Реми, не работала в поместье с проживанием (к тому же приходил этот обслуживающий персонал лишь по личному распоряжению главы дома), а значит, что сейчас здесь мог быть только отец.       Молодая госпожа на цыпочках, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание, обошла все комнаты в зоне её доступности и не обнаружила ни одного признака живой души. Единственное место, где точно должен был бы быть Арман, — его кабинет; если там пусто — в поместье они одни.       Подойдя к нужной двери, Жамм осторожно прислушалась, прислонив ухо к деревянному покрытию: ничего, кроме тишины, по ту сторону не было. Сделав глубокий вздох, слегка подрагивающий, Луи приоткрыла дверь. К её облегчению, комната была пустой, значит отец и правда отправился куда-то по своим делам: сейчас Жамм и Реми могут спокойно выбраться и им ничего не угрожает.       Первым планом действий в голове мадмуазель Луи были поиски ключа от чулана, которым Арман запер их. Жамм надеялась, что он не взял его с собой, оставив где-то в поместье. Если же ключа не будет, тогда придётся придумать что-то другое. Однако молодая госпожа не стала скрывать своей радости, когда нашла металлический предмет на столе отца: она широко улыбнулась и даже злорадствующе хихикнула, думая о беспечности Армана, который недооценил её и дворецкого.       Жамм уже собиралась уйти, как вдруг её взгляд совершенно случайно зацепился за выдвижные ящики на рабочем месте отца. Луи остановилась. Сейчас нужно было вытащить Реми из чулана, но за всю свою жизнь ей так и не довелось хотя бы раз проникнуть в кабинет без присутствия Армана. Он не впускал сюда никого, если не сопровождал лично. Даже дворецкий попадал в комнату только когда они…гадость. Однако это шанс. Возможность, которую нельзя упустить: узнать его тайны, найти компромат или хоть что-нибудь, что связано с мамой. Вещи, которые могут храниться здесь, — это не ничтожный хлам из кладовки или чердака. В своём кабинете Арман держит документы, выписки, переписки — всё, что не должно попасть в руки постороннему.       Жамм сглотнула и приняла решение. Солнце ещё не взошло, поэтому в кабинете было не очень светло, прочесть что-либо было бы проблематично. Зажечь свечу не составило никакого труда: Жамм с огоньком в руке приблизилась к письменному столу, приоткрывая первый ящичек. Там госпожа сразу же заметила множество бумаг и различных документов, среди которых было некое «свидетельство о смерти». С него молодая Луи и решила начать.

***

      Реми всё так же сидел, облокотившись о стену. Его состояние значительно улучшилось с того момента, как Жамм ушла: живот начинал потихоньку отпускать, открытый люк разогнал кромешную темноту и нестерпимую пыль в носу, пропуская хоть какой-то воздух.       Дворецкий думал о своём, прикрыв глаза. Реми вспоминал дом, родственников, много смеха и радости, а также стойку на крупке и удары ремнём по конечностям за проступки. Его семья была любящей, счастливой, но с жёсткой дисциплиной и системой наказаний. Кто знает, возможно, именно такая двойственность и связала в голове маленького мальчика понятия «боль» и «любовь».       Ещё Реми вспомнил свою предыдущую работу: директора изводили его, заставляя бегать от одного поручения к другому, при этом платили сплошные гроши, которых еле-еле хватало на пропитание, а потом перестало быть достаточно даже на аренду комнаты, покупку хорошей одежды. Затем на плечи Реми и вовсе свалилась череда неудач: сначала увольнение по причине того, что один раз он вступился за коллегу, потом семья перестала оказывать хоть какую-то поддержку после серьёзной ссоры (пусть её подробности так и останутся секретом нашего героя). Если бы Реми попросили сравнить, сказав разделить жизнь на «до» и «после» встречи с Арманом, какая из частей пришлась бы ему больше по душе, то дворецкий бы точно потерялся в мыслях, пытаясь найти ответ. Умереть от голода или стать личной шлюхой? — слишком сложный выбора на самом деле.       Жамм не было уже очень долго, и Реми начал думать о том, не бросила ли она его. Если честно, от подобной мысли становилось не по себе, даже обидно. Всё же она…Дворецкий пару раз шмыгнул носом, а затем резко распахнул глаза. Пахло чем-то, напоминающим дым или гарево кострища. Откуда мог взяться подобный запах? Травма головы решила сыграть с ним плохую шутку или…?       В замочной скважине раздался щелчок, а после кто-то по ту сторону начал проворачивать ключ. Когда дверь открылась, Реми увидел Жамм, однако с ней было что-то не так. В глазах госпожи играл огонь, которого дворецкий прежде никогда не видел, но что пугало ещё больше, так это странная улыбка, словно нарисованная на лице Луи, как на кукле, кажется, даже против её воли. — Давай, нужно уходить быстрее, — сказала она, протянув уже подошедшему к ней Реми руку. Улыбка не сходила с губ. — Быстрее? — Уточнил дворецкий, пока не решаясь ответить на предложенный жест. Что-то было не так. — В поместье пожар, — словно пожелала «приятного аппетита» во время завтрака. Она взяла его руку сама, решительно направляясь к выходу. — Что?! — Тут же остановился дворецкий, выдернув ладонь. Он внимательно осмотрел девушку перед собой: искры в глазах, как у ребёнка, получившего подарок на день рождения, пугающая своей лучезарностью улыбка, приклеенная ко рту, потрясывающиеся руки. Реми казалось, что от такого приступа необъяснимой радости она вот-вот начнёт кружиться, петь и танцевать. — Нужно потушить возгорание! — Нет! — Она схватила его за руку с такой силой, что дворецкий подумал, что синяки останутся не менее болезненные, чем от рук Армана. — Не нужно этого делать. Я по хорошему прошу, Реми, не делай этого.       Дворецкий сглотнул, ощутив, как слюна застревает в районе кадыка, отступил на пару шагов назад, когда Луи всё же отпустила его локоть. Он оглянулся назад, видя языки пламени, подступающие к ним. Источником возгорания был кабинет Армана. До первого этажа они ещё успеют добежать, чтобы спастись. Времени было достаточно. Только вот, когда Реми повернулся вновь в сторону девушки, он не увидел в её глазах того страха, что был на собственном лице, отражающемся в зрачках Жамм. Картина собралась воедино как по щелчку, что противно громким писком прозвучал в голове. — Это ты…ты, — промямлил дворецкий, от шока словно бы съедая свой же язык. — Ты устроила пожар! Зачем?! Дура! Мы тут погибнуть можем!       Лицо Жамм постепенно от лихорадочного веселья сменилось на абсолютное безразличие, какое Реми всегда и наблюдал до того, как они начали свои ночные вылазки. Как будто ничего вокруг не угрожает им, как будто Реми просто испортил ей праздник, она констатировала факт: — Тогда нужно быстрее уходить. — Чёрт, — выругался юноша от нахлынувшего стресса, но необходимо было как-то собраться. — Давай хотя бы самое ценное заберём с собой, чтобы не сгорело. Пламя движется медленно. Если поспешим, то успеем.       Реми ломанулся в собственную комнату, после чего в первую попавшуюся старую коробку сложил только самое важное для него: семейное фото, свои рукописи и отложенные сбережения. До остального очередь не дошла: треск дерева становился всё громче. Если путь на первый этаж будет перегорожен огнём, то можно завершать роман их жизней трагичным финалом.       К удивлению дворецкого, Жамм осталась стоять там же, где и была. Тогда в глаза Реми бросилась та самая её маленькая сумочка, которую он не замечает уже второй раз подряд. Аксессуар всё время был с госпожой, видимо, там молодая Луи и хранила самое ценное.       Как только Реми и Жамм оказались на улице, на безопасном расстоянии от огня, при этом в уединённом от людских глаз месте, дворецкий остановился. Луи сделала то же самое, вопросительно посмотрев на него. Реми очень хотел кое-что прояснить.