Колодец

      Аулвилль, небольшой провинциальный городок, больше похожий на деревню, раскинулся на двух пологих холмах у подножия Мглистого Хребта. Городок небогатый, но крепкий: фахверковые дома с яркими черепичными крышами лепились друг к другу, закрывая узкие улочки от ветра, рыночная площадь была вымощена серым сланцем, а над крышами домов возвышалась колокольня Храма Единого Света — единственная каменная постройка, не считая городских стен - хлипких и не способных выдержать настоящую осаду. Фред купил дом у западных ворот почти задаром. Он пустовал уже девятнадцать лет, с тех пор как его прежний владелец, городской судья, неожиданно скончался. Поговаривали, что его хватил удар прямо в ту ночь, когда на площади сожгли какого-то еретика, которому он вынес приговор. Его наследники отказались селиться в этом доме, считая его проклятым. Местные жители тоже предпочитали обходить его стороной. Так он и стоял заброшенный, заросший со всех сторон садом настолько, что с дороги было видно только обветшавшую крышу. Пока в один из дней не появился подходящий покупатель - молодой беззаботный парень, зачем-то приехавший в эту глушь из столицы. Фред был поэтом, искал тишину и покой, и местные предрассудки интересовали его меньше всего. Поэтому, мэр городка был счастлив пожать ему руку, заключив выгодную для обоих сделку. Фред и правда остался доволен приобретением. Дом был старым, с покосившимся крыльцом и садом, заросшим тёрном и дикой иргой, но это только добавляло ему романтики и глубины. Фред уже несколько ночей спокойно спал в своем новом жилище, и никакие призраки его не беспокоили. В глубине сада он обнаружил колодец. Старый, каменный, сложенный из грубых булыжников. Время и дожди не пощадили камень: некогда гладкие валуны теперь были сплошь в щербинах и трещинах, покрытых зелеными узорами мха и лишайника, что придавало стенам колодца сходство с древними руинами. Каменное кольцо было до самого верха увито плющом: густая листва плотно обступала вход со всех сторон. Вдобавок, сверху он был накрыт массивной дубовой крышкой, почерневшей от дождей, придавленной тяжёлым валуном — будто кто-то хотел не просто закрыть, а запечатать его навсегда. Фред заглянул туда однажды, с трудом сдвинув валун и приподняв тяжёлую крышку— темно, сыро, пахнет плесенью, влажным торфом и чем-то сладковатым, как пахнут спревшие яблоки. Тогда он не придал этому значения: просто закрыл крышку и больше об этом не думал: приводить хозяйство в порядок было лень, а в городе имелся общественный колодец, куда он ходил за водой каждое утро в качестве разминки. И уже после этого, заварив чай, сидел на покосившемся крыльце с глиняной кружкой, из которой валил ароматный пар с запахом смородины и мяты. Но сидел не просто так, а внимательно прислушивался к звукам городской жизни, еще только начинающей набирать обороты. Вот кузнец Гуннар стучит своим молотом, и звон тяжёлых ударов разносится так отчётливо, словно это происходит прямо за стеной, хотя Фред знает, что его кузница расположена в трёх домах отсюда. Где-то ближе к площади повозка молочника лениво покачивается на булыжниках — глиняные бутылки позвякивают друг о друга, лошадь цокает копытами, и сквозь этот мерный стук прорываются первые петухи с соседней улицы. А потом ровно в шесть колокол на башне Храма Единого Света бьёт тревожную утреннюю молитву. Звук тяжёлый, медный: он не плывёт над крышами домов, а падает на них сверху, как удар плети, или даже самой Судьбы. Фред морщится каждый раз, когда слышит его: он вырос в светской семье, где к таким вещам относились без священного трепета, но этот звук все равно будил в нем какие-то мрачные предчувствия. Он надеялся, что в провинции этот набатный гул перестанет преследовать его. Но Храм не молчит никогда. И здесь его длань незримо простирается над каждым, как и всюду, где поклоняются Единому Свету. Но в целом, Фред был доволен, что приехал сюда. Здесь, в сонной тишине первозданного мира, среди простых людей, живущих в гармонии с природой, он наконец напишет свою величайшую балладу, которую вынашивает в груди столько лет, но которая всё никак не может появиться на свет, словно ребенок, желающий навсегда остаться в утробе матери. Мало-помалу, местные тоже привыкли к нему, даже начали иногда окликать, когда он шёл куда-то по своим делам: в лавку за чернилами или побродить по округе, но сильно с распросами не приставали: смекнули, что он малый со странностями. Говорят, приехал в эту дыру аж из самого Альдамара. Чудной, право. Правда, кузнец Гуннар однажды не выдержал и спросил: — Колодец-то открывал? — поинтересовался он густым басом. Фред рассеянно пожал плечами. — Заглянул разок, — признался он. — Безнадёжная штука. Проще новый выкопать, когда руки дойдут. Закрыл и оставил как есть. — Правильно, — поддержал Гуннар. — Пущай там и остаётся. И в Храме так считают. — Кто? — не понял Фред. — Не знаешь? — удивлённо протянул кузнец. — И не надо тогда. Крепче спать будешь. Он махнул рукой и отправился по своим делам. "Странные они, эти местные, - подумал Фред. - Верят во всякие свои суеверия". А ему позарез нужны были сейчас всего-навсего дюжина точных рифм, да пара ярких образов - больше его пока ничего не беспокоило.

***

      Ночью Фреду приснилось, что он стоит у колодца посреди заросшего сада. Луна, бледная как призрак, висела в небе в переплетении чёрных ветвей, и каждый лист, каждая травинка казались серебряными от её магического света. Колодец был открыт. Фред заглянул внутрь. Вода стояла высоко — почти до краёв, непроницаемая, словно чернила. А в воде отражалась луна. И чьё-то лицо, смотревшее на него откуда-то из глубины, сквозь эту черноту. Оно было красивым. Бледным, с заострёнными чертами, с тёмными глазами. Длинные волосы плавали на поверхности, словно чёрные водоросли. Рот приоткрыт, будто утопленник хотел что-то сказать. — Кто ты? — спросил Фред, не в силах отвести глаз. Лицо улыбнулось. Улыбка была мягкая и грустная, как лунный свет. — Тот, кто ждёт... Фред проснулся в холодном поту. Простыни под ним промокли, словно он всю ночь провалялся в лихорадке. За окном уже светало, и странное наваждение начало понемногу отступать, но в голове всё ещё звучал этот голос — нежный, певучий, проникающий в душу, зовущий за собой в глубину. Фред понял, что хочет услышать его снова. Жаль, что сны не повторяются. Но можно хотя бы выяснить, что не так с этим колодцем в саду.