Смерть идёт по пятам

Эндрю стоял посреди ослепительно белой комнаты, и эта стерильность выжигала глаза. Миротворец, не проронив ни слова, снял с него наручники и свалил, оставив его один на один с этим грёбаным безмолвием. «Значит, здесь меня будут украшать к параду?» — Эндрю окинул взглядом пустое пространство. Отдельная комната. Капитолий из кожи вон лез, чтобы создать иллюзию индивидуальности, хотя на деле они просто готовили кусок мяса на убой. Смешно. Единственное, что хоть немного грело — это мысль, что другие трибуты сейчас проходят через такое же дерьмо в одиночку, и никто не видит этого позора. Дверь отъехала в сторону, и в комнату ввалилась троица. Эндрю непроизвольно напрягся, оценивая угрозу. Первая — мелкая, худощавая девица с волосами, раскрашенными под леопарда, и таким количеством пирсинга на лице, что она, наверное, звенела при каждом шаге. Скрутить её — дело пары секунд. Второй — настоящий шкаф, выше Миньярда головы на полторы. Неоново-зеленые волосы, кожа в татуировках — этот выглядел крепче, с ним пришлось бы повозиться. И, наконец, существо с розовыми волосами до пояса и в юбке. Эндрю завис на секунду, пытаясь понять, кто перед ним, пока оно не заговорило. Голос был определённо женским. — Привет! Мы твоя команда подготовки! Меня зовут Роуз, это Октавия, — она кивнула на леопардовую, — а это Эливан. — Ага. Неприятно познакомиться, — отрезал Эндрю, смерив их ледяным взглядом. Эти разодетые клоуны не вызывали ничего, кроме тошноты. — Рассказывайте, что вы собрались делать. Эливан ответил так буднично, будто зачитывал прогноз погоды: — Для начала мы полностью тебя помоем. Затем уберём каждый волосок на твоём теле, за исключением головы. Приведём в порядок ногти и кожу, чтобы она сияла. А потом придёт Мейс, стилист Двенадцатого дистрикта, снимет мерки и сошьёт наряд. Ему было абсолютно насрать, что об этом думает трибут. Просто работа. Очередная туша на конвейере. — Можно как-то обойтись без мытья? — Эндрю почувствовал, как внутри закипает ярость. — Я, блять, в состоянии помыться сам. С каждой секундой желание врезать кому-нибудь из них становилось всё острее. Какого хера они вообще решили, что могут его трогать? Но это Капитолий. Здесь твоё «нет» стоит меньше, чем краска на их рожах. — Нет, это обязательная процедура. Не бойся, мы будем нежными, — подала голос Октавия. Эндрю передернуло. Нежными. Лучше бы им быть, сука, осторожными, потому что он был в одном шаге от того, чтобы придушить кого-нибудь прямо здесь. Но он заставил себя стоять на месте. Сдохнуть до начала Игр из-за приступа агрессии было бы слишком тупо. Повторять судьбу одной из участниц второй квартальный бойни не хотелось от слова совсем. Дальше начался настоящий ад. Его раздели догола. В этой стерильной комнате он чувствовал себя беззащитным, хотя его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме раздражения. Его затолкнули в душ, и троица принялась за дело. Они терли его жесткими мочалками так сильно, будто пытались содрать саму кожу. О какой, нахер, нежности шла речь? Их руки — на бёдрах, на талии, на плечах — ощущались как ожоги. Каждый раз, когда чьи-то пальцы касались его тела, мозг выплевывал воспоминания о Дереке. Те же места. Тот липкий ужас. Тот взгляд, полный извращенного обожания, будто Миньярд был какой-то грёбаной коллекционной куклой. «Отвратительно. Отвратительно. Отвратительно», — пульсировало в висках. Эндрю зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли белые пятна. Ему хотелось вцепиться в горло этой Октавии, приложить Эливана головой о кафель, найти хоть какой-то острый предмет и вскрыть эту реальность к чертям собачьим. Убежать, исчезнуть, никогда не чувствовать чужих касаний. Но у него не было выбора. Либо эта пытка сейчас, либо смерть. А на Играх у него был хотя бы призрачный шанс выжить. Когда поток воды иссяк и чужие руки наконец отстранились, Эндрю судорожно выдохнул. На секунду показалось, что всё. Но нет. Впереди была эпиляция. Его собирались лишить последних крох приватности, снова трогать, снова лезть в личное пространство. Видит бог, Эндрю сдерживался из последних сил, чтобы не устроить здесь кровавую баню и дожить до этой чёртовой Арены. Эндрю распластали на кушетке, как кусок мяса на разделочной доске. По ногам разливался вязкий, почти невыносимо горячий воск. Секунда ожидания — и его срывали резким, безжалостным рывком, вырывая волосы вместе с остатками его самообладания. И снова это дерьмо. Сознание, точно неисправный проектор, выплевывало воспоминания, которые Эндрю годами пытался сжечь. Он кожей чувствовал не тепло воска, а жар зажженной спички, которой Дерек медленно водил у его бёдер. В горле комом встал призрачный, тошнотворный запах паленой плоти. Миньярда вывернуло бы наизнанку прямо здесь, на их белоснежный пол, если бы в желудке было хоть что-то, кроме желчи и кофе. Проще было сдохнуть прямо на этой кушетке. С ним обращались как с животным, как с грёбаным безпородистым скотом, который нужно вычистить перед продажей. Никто не спрашивал, каково ему. Никто не интересовался, больно ли. Для них он был неодушевленным предметом. Одинокая, обжигающая слеза гнева и липкого страха скатилась по щеке. Эндрю тут же яростно смахнул её плечом, зажмуриваясь до боли, до кровавых искр под веками. Он впился ногтями в собственные ладони так сильно, что кожа готова была лопнуть. Кровавые полумесяцы на руках — это была цена, которую он платил за то, чтобы не вцепиться в глотки этим уродам. Своя боль была понятнее и чище, чем их блядские прикосновения. Когда последний волосок на бороде был вырван с корнем, ему наконец позволили встать. Тонкая белая сорочка едва доходила до середины бёдер, оставляя слишком много открытого пространства, но это было лучше, чем сидеть перед ними абсолютно голым. «Ещё немного. Ещё чуть-чуть, и они перестанут меня лапать», — пульсировало в голове. На мгновение грань между реальностью и прошлым стерлась. Ему казалось, что над ним всё еще стоит Дерек, но холодные, отстраненные лица команды подготовки возвращали его в Капитолий. Они работали молча, с какой-то роботоподобной скукой, будто перебирали мешок картошки, а не живого человека. Мрази. Грёбаные, зажравшиеся мрази. Наконец, они закончили. Ногти, обрезанные под корень, поблескивали каким-то прозрачным составом. На кожу нанесли жирный крем, от которого она неестественно сияла в свете ламп. — Вы закончили? — голос Эндрю прозвучал хрипло и опасно. Троица замерла, рассматривая его, словно экспонат в музее, оценивая результат своей работы. — Съебите уже нахуй отсюда. Они переглянулись, почти синхронно кивнули и, собрав свои баночки и склянки, вымелись из комнаты. Дверь за ними закрылась с едва слышным щелчком. Только тогда Эндрю позволил себе выдохнуть. Он уронил голову на ладони, с силой вдавливая пальцы в глазные яблоки, будто пытался физически вытолкнуть из мозга эти грёбаные картинки. Внутри всё дрожало от омерзения. Ужасно. Противно. Время на этой кушетке превратилось в густой, липкий кисель. Эндрю не знал, сколько он так просидел — вечность или те несколько секунд, что требуются ножу, чтобы достичь цели. В висках тяжелым набатом пульсировала одна единственная потребность: раствориться, рассыпаться пылью, перестать существовать в этом кричащем, фальшивом мире. Из вязкого марева мыслей его вырвал голос. Он не был похож на визгливые, высокие голоса капитолийцев; он звучал низко, спокойно и странно… по-человечески. Эндрю нехотя поднял голову. Зрение, затуманенное от того, что он слишком долго и сильно давил ладонями на глазницы, прояснялось медленно. Перед ним стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, он казался монументальным в своем безупречно скроенном, элегантном костюме глубокого кофейного цвета. В отличие от павлинов Капитолия, этот человек не был раскрашен — ни нелепого грима, ни перьев, ни татуировок на лице. Эта сдержанность била по глазам сильнее, чем любой блеск. — Здравствуй, Эндрю. Меня зовут Мейс, — мужчина мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки. — Я стилист Двенадцатого дистрикта. Я буду создавать образы для тебя и Элары, вплоть до твоего выхода на арену… или победы одного из вас. Рад знакомству. Он протянул руку. Широкая, теплая ладонь замерла в воздухе. Эндрю скользнул взглядом по пальцам мужчины, прикидывая, что будет проще: пожать их или сломать в трех местах прямо сейчас. Холодный расчет победил ярость. Ему нужны спонсоры, а спонсорам нужна картинка. Но касаться чужака он не собирался. Миньярд отвел взгляд в сторону двери и коротко хмыкнул. — Где Элара? — его голос прозвучал хрипло, словно он долго не пользовался связками. Мейс, ничуть не смутившись, плавно опустил руку. Его такт был почти осязаем. — Моя помощница сейчас снимает с нее мерки, а твоими займусь я. Знаешь, вы с Эларой вдохновили меня. Я вижу вас как Инь и Ян — две половины одного целого, которые удерживают равновесие этого мира. Ты будешь в черном. Твоя бледная кожа и светлые волосы станут идеальными акцентами. Элара же предстанет в белом, где ее темные волосы станут той самой «каплей тьмы». Вы противоположны, но идеально совместимы. Я чувствую между вами огромную связь. Мейс говорил с той лихорадочной, творческой одержимостью, которая на мгновение выбила почву из-под ног Эндрю. Перед глазами вспыхнул образ Рене. Она так же замирала перед чистым листом, прежде чем начать творить. Эндрю вспомнил, как выменивал свою еду на обломки угля, мелки или огрызки карандашей для нее. Вспомнил тот тихий, святой огонь в ее глазах, когда она создавала свои шедевры на обрывках газет. — Мне нравится. Люблю черный, — Эндрю едва заметно кивнул, принимая правила игры. — Я хочу, чтобы костюм был закрытым. Руки — обязательно. Он медленно повернул кисти, демонстрируя стилисту внутреннюю сторону предплечий. Кожа там была похожа на поле битвы: старые, побелевшие шрамы переплетались с более свежими, образуя хаотичный, болезненный узор. Настоящая карта его персонального ада. — Не хочу, чтобы люди их видели, — отрезал он. Мейс даже не вздрогнул. В его взгляде не было ни жалости, ни брезгливости — лишь профессиональное понимание и странное уважение к чужой боли. — Хорошо, я что-нибудь придумаю. Позволишь снять мерки? Эндрю почувствовал мимолетный укол благодарности. Отсутствие лишних вопросов было лучшим подарком, который Капитолий мог ему предложить. Силы ушли ещё на этапе подготовки и он молча встал с кушетки. Стилист работал с благоговением мастера. Обхват шеи, размах плеч, длина рук… Его прикосновения были невесомыми, почти призрачными. Мейс словно чувствовал невидимые границы Эндрю, стараясь не нарушать их без крайней необходимости. Удивительно, но это почти не вызывало привычной тошноты. — Вот и всё, — Мейс закончил и ободряюще улыбнулся. — Отдыхай. Я вернусь через пару часов вместе с Эларой и готовыми костюмами. Дверь тихо закрылась. Тишина снова навалилась на Эндрю, но теперь она не была такой удушающей. Его мысли невольно метнулись к другому трибуту. Натаниэль. Одинадцатый дистрикт. Рыжеволосое недоразумение с глазами цвета неба перед грозой. Зачем бежать из элитного Первого в нищий Одиннадцатый? Зачем выходить добровольцем, подставляя шею под нож? Любовь? Месть? Или какая-то цель, настолько масштабная, что она не укладывается в рамки обычного выживания? Этот парень выглядел как ходячая катастрофа, как пожар, который может уничтожить всё на своем пути. Эндрю не любил переменные, которые не мог контролировать, а Натаниэль был сплошной неопределенностью. Эти ярко-голубые глаза преследовали его, пока в комнату не вошел Мейс. За ним шла Элара. Ее волосы состригли — теперь они лежали ровным, тяжелым каре, обрамляя лицо, как полосы мрамора. В тонкой белой сорочке она казалась невинным цветком, чудом уцелевшим среди сорняков. Но когда она подняла взгляд, Эндрю усмехнулся про себя. В этих глазах не было ни грамма доброты — только холодная, расчетливая сталь. Да, Мейс был прав. Они действительно были похожи. Стилист сиял. Он буквально лучился гордостью, глядя на своих подопечных, и в его глазах уже читалось предвкушение того триумфа, который ждал их на площади. Колесница была готова. Инь и Ян были готовы явить себя миру. Мейс так и светился, его голос порхал по комнате, заполняя тишину избыточной, почти детской восторженностью. Он всплеснул руками, и в этом жесте было столько театральности, сколько мог позволить себе только истинный творец Капитолия, сохранивший при этом рассудок. — Ну что, мои сладкие котятки, настал ваш час! — пропел он, и в его глазах вспыхнули искры профессионального азарта. — Сейчас мы превратим вас в истинные шедевры. Оденем, накрасим, уложим каждый волосок так, чтобы Капитолий задохнулся от восторга, а потом я лично провожу вас к колеснице. Знаете, наряды получились просто бесподобные! В этом году я не просто прыгнул выше головы — я превзошёл самого себя. Это мой magnum opus*, не меньше! Эндрю слушал его, сохраняя привычное каменное выражение лица, но внутри что-то едва заметно дрогнуло. Он не чувствовал радости от предстоящего маскарада, но он слишком хорошо знал этот тон. Этот воодушевленный бред, эту одержимость деталями, этот свет, исходящий от человека, который только что завершил борьбу с материей и вышел победителем. В памяти, как старая кинопленка, прокрутились моменты из другой, почти забытой жизни. Снова Рене. Она всегда так сияла, когда заканчивала очередную картину. Эндрю помнил, как она замирала перед холстом, пачкая кончик носа краской, и как её лицо озарялось тихим, почти божественным счастьем, когда результат оказывался даже лучше, чем она смела надеяться в своих самых смелых набросках. Она не просто рисовала — она вкладывала душу в каждый штрих, и Миньярд, привыкший видеть в мире только грязь и угрозу, невольно научился ценить этот чистый порыв созидания. На мгновение, на самую крошечную долю секунды, уголок его губ дрогнул вверх. Это была даже не улыбка, а призрачная тень воспоминания, дань уважения той искренности, которую он когда-то знал. Но свет в его глазах погас быстрее, чем зажёгся. Реальность ледяным душем обрушилась на плечи, смывая мимолетное тепло. Рене не было рядом. Её не было в этом душном, пропахшем дорогими духами Капитолии. Её не было в этом коридоре, ведущем на бойню. Её не было в его жизни уже слишком долго, и эта пустота внутри ощущалась острее, чем любой нож. Миньярд снова стал холодным изваянием. — Делай, что должен, — коротко бросил он, обрывая собственные мысли, и позволил стилистам забрать себя в плен тканей и грима.