Смерть идёт по пятам

Воздух в комнате, казалось, был пропитан липким отвращением и какой-то назойливой, но тщательно скрываемой брезгливостью. Этап подготовки был пыткой, и не только физической. Двое парней и девушка, приставленные к нему, с самого начала излучали ту самую, врожденную Капитолийскую надменность, которую невозможно скрыть за маской показной вежливости. Они двигались вокруг него, словно он был не человеком, а бездушным куском мяса, предназначенным для обработки. Их прикосновения были жесткими, бесцеремонными. Горячая вода, обрушивавшаяся на его кожу, казалось, жгла, а не очищала, смывая не грязь, а остатки достоинства. Когда острые ножницы безжалостно срезали его рыжие волосы, которые так долго падали на плечи, оставляя лишь короткие по виски локоны, Нил почувствовал укол потери. Это была не просто стрижка, это было лишение части себя, последнего напоминания о свободе, о той жизни, что осталась за стенами Капитолия. Но самым мучительным оказалась депиляция. Каждая полоска горячего воска, срываясь с кожи, отрывала не только нежелательные волосы, но и куски его души, бросая его в бездну прошлого. Память, словно раненое животное, металась в его сознании, подкидывая ужасающие образы. Он снова чувствовал на себе зловонное дыхание Натана, его хищную улыбку, а затем — ожог окурка, мерцание свечи, и, наконец, невыносимую боль от паяльника. Мясник любил играть с огнем, и тело Нила несло на себе жуткие доказательства этой любви: рваные, давние ожоги на груди, руках, спине. Команда подготовки пыталась скрыть свое отвращение, но их глаза, их движения выдавали все. Нилу было плевать. Он чувствовал лишь пустоту, тупую боль и единственное, что пробивалось сквозь эту завесу равнодушия — это острая, колющая тревога за Дэн. Как она? Она тоже переживает этот унизительный, мучительный процесс? Эта мысль, впрочем, была быстро заглушена циничной усмешкой. Капитолийцы, уважающие трибутов? Смешно. Даже в самых бредовых фантазиях это звучало как издевательство. Уважение, возможно, к Профи из первых дистриктов, тем, кто должен блестеть и очаровывать. Но их, представителей низших дистриктов, ждала лишь кровавая арена, зрелище, где их жизни не стоили ни гроша. Наконец, это мучение закончилось. С облегчением Нил наблюдал, как команда подготовки исчезает за дверью, унося с собой запах химикатов и скрытого презрения. Тишина, наступившая после их ухода, была почти физической. Вскоре ее нарушило новое появление. В комнату вошла женщина, ее движения были легкими, почти танцующими. Стилист Одиннадцатого. — Нил Джостен, — пропела она, растягивая слоги, словно смакуя каждый звук его имени. Ее голос был мелодичным, но в нем слышалась некая искусственность, свойственная жителям Капитолия. — Ну, здравствуй, звезда. — Она протянула руку, и Нил, коротко пожав ее, моментально принялся ее осматривать. Женщина была средних лет, но выглядела удивительно молодо, явно благодаря многочисленным вмешательствам капитолийских хирургов. Ее волосы, ярко-красные, словно пылающий костер, казались слишком насыщенными, чтобы быть естественными. Макияж был умеренным, почти скромным по сравнению с обычным капитолийским великолепием, короткий топ выгодно подчеркивал пышную грудь, а юбка до колен создавала впечатление деловитости. Она выглядела прилично, это было первое, что отметил Нил, поразившись отсутствию перьев, блесток и кричащих расцветок, что так часто превращало капитолийцев в павлинов. Камилла обошла его со всех сторон, внимательно, почти изучающе, словно он был не человеком, а манекеном, на котором ей предстояло творить. В ее глазах не было ни грамма отвращения, лишь холодная, но профессиональная оценка. — Ты произвел впечатление на своей Жатве, — произнесла она, ее голос теперь звучал с нескрываемым восхищением. — Люди восхитились тобой, многие сравнивают тебя с огнем, бушующим пламенем. Твоя дерзость, резкость и вызов в глазах заставили тысячи сердец пропустить удар. — Она замолчала, словно смакуя сказанное, а затем, сделав шаг к нему, добавила с еще большей страстью — Но… я бы сравнила тебя с солнцем. Руки Камиллы внезапно легли ему на плечи, ее взгляд потеплел, и в нем заплескалась страсть художника, видящего свое творение. — Ты… мм… луч солнца во тьме, ты радость в горе, ты спасение в аду. Твои яркие, рыжие волосы, будто маяк в темном море, твои глаза сияют, будто фонари. Ты тот, кто дарит надежду, когда все уже сдались. Спаситель, герой. Нил был сбит с толку. Слова Камиллы обрушились на него, словно водопад, и он едва успевал их осмыслить. Герой? Он? Это было абсурдно, нелепо. Его внутренний голос, привыкший к самобичеванию, тут же откликнулся: Трус. Беглец. Крыса, прячущаяся от глаз. Кто угодно, но не спаситель. Он чувствовал себя обнаженным под ее пронзительным взглядом, не зная, как реагировать на такое непривычное для него восхищение. — Спасибо, конечно, но я вовсе не герой, — выдавил он, пытаясь сбросить с себя это навязанное ей одеяло чужих ожиданий. — Ох, Нил, — Камилла снова заговорила на одном дыхании, ее слова были искренними, а в ее глазах, как бы Нил ни старался, он не мог найти ни грамма сомнения или лжи. Это было странно, почти пугающе. Он не привык, чтобы кто-то говорил о нем так. — Ты спас того парня, ты вызвался добровольцем! В дальних дистриктах уже лет двадцать не было ни одного добровольца, а уж того, кто спасал своего близкого, никогда! Я видела твой взгляд на девушку, Дэн, ты пришел сюда ради нее, не так ли? Ты спас ее друга от Жатвы и пришел к ней на помощь. Кто же ты, если не герой, если не спасительный луч света? Ее уверенность была непоколебима, ее слова проникали сквозь броню его цинизма, оставляя после себя смутное, непривычное тепло. Он запнулся, пытаясь найти опровержение, но слова застряли в горле. — Возможно… но… — Никаких но! Ты вдохновил меня на создание ваших с Дэн образов. Гелиос и Селена. Бог солнца и богиня луны. Гелиос освещал путь днем, указывал на истину, был олицетворением жизни. Селена, его сестра, дарила путникам свет во тьме ночи, она была дополнением своему брату, неотъемлемой частью дня, ведь за солнцем всегда идет луна. — Камилла говорила с таким энтузиазмом, с такой верой в свою идею, что Нил совсем растерялся. Что можно было ответить на такое? В голове мелькнул образ Дэн, представшей в серебряном платье, облегающем ее стройную, подкачанную фигуру. И, к своему удивлению, Нил невольно улыбнулся. *Ей это определенно подойдет.* Впервые за долгое время в его груди шевельнулось что-то, похожее на предвкушение, и не только за себя. Камилла, подобно порыву свежего ветра, пронеслась по комнате, её слова звенели от нетерпения и восторга. — Не будем терять время! Мои помощники уже готовят колесницу в древнегреческом стиле! Сейчас я быстренько сниму с тебя мерки и побегу доделывать ваши наряды, через пару часов вернусь с Дэн, и мы сделаем из вас настоящих божеств! — прочирикала она, её глаза блестели, а жесты были широки и экспрессивны. Она тут же, не теряя ни секунды, принялась за дело, её движения были точны и быстры, и Нил едва успел моргнуть, как мерки были сняты, а Камилла уже вылетела из комнаты, словно работа над их нарядами была самым желанным и увлекательным занятием в её жизни. Несколько часов пролетели на удивление быстро, растворяясь в непривычном для Нила чувстве. Впервые за последние дни его не сковывали липкий страх и удушающая паника. Вместо этого в груди разлилось странное, но мощное предвкушение. Ему было до безумия интересно, какие наряды создаст Камилла, как они будут смотреться на нем и, главное, на Дэн. Эта любопытная мысль вытеснила из сознания даже тот факт, что он находился в Капитолии, в преддверии Голодных Игр. Мир вокруг него сузился до ожидания этих таинственных костюмов. Когда Камилла вновь ворвалась в комнату, она была подобна урагану – возбужденная, сияющая и такая искренне радостная, что Нил и сам невольно улыбнулся. Её энергия была заразительна. Позади неё, чуть более сдержанная, но всё равно излучающая некое спокойное достоинство, шла Дэн. На ней была такая же простая белая сорочка, как и на Ниле. Чистая, сияющая кожа и уложенные в мягкие кудри темно-каштановые волосы делали её лицо невероятно женственным и красивым, несмотря на следы пережитого унизительного процесса. — Нииил! — Камилла захлопала в ладоши, как маленький ребёнок, её голос был полон игривости. Она обращалась к Нилу так, словно он был её старым другом, а не обычным трибутом, обречённым на бой. — Всё готово! Колесница украшена, наряды готовы! Сейчас быстренько сделаем макияжи, оденем, и я провожу вас! Мы немного опаздываем, но ничего, поторопимся! — она быстро перевела взгляд с Нила на одного из своих помощников, уже готовая отдавать новые приказы. — Так, быстро! Уложите его волосы небрежно, но чтобы держалось хорошо, подкрасьте глаза, сделайте их выразительнее! Так, Дэн, моя красавица, садись, тобой я сама займусь! — быстро пролепетала стилист и, усадив Дэн на стул, с полной самоотдачей принялась за макияж. К Нилу же подошла скромная девушка, невысокого роста, явно только недавно ставшая помощницей. Она действовала со страхом, но явно знала своё дело, аккуратно укладывая рыжие волосы Нила, а затем приступая к макияжу. Как только она потянулась кисточкой с тональным средством к одному из многочисленных шрамов на его лице, Камилла тут же, словно провидев её намерение, воскликнула: —Нет! Не трогай шрамы! Они будут его индивидуальностью, он бог солнца, его не уродуют шрамы, а лишь показывают его силу! — отчеканила она, не отрываясь от лица Дэн, на котором она уже дорисовывала изящный полумесяц. Нил ощутил странный укол в груди — слова Камиллы, невольно обеляющие его прошлое, были непривычны и немного оглушающи. Но в них была сила, которую он не мог отрицать. Всего около получаса стилисты колдовали над трибутами, укладывая волосы и нанося макияж, а затем Камилла, словно фокусник, представила им их наряды. При виде костюмов сердце Нила подпрыгнуло от почти детского волнения. Для него Камилла представила образ Гелиоса, бога солнца, но с сохранением его неукротимой натуры, его истории. Он с некоторым недоверием, но и с любопытством принялся облачаться в костюм, который играл оттенками золота, оранжевого и багряного, словно застывшее пламя. Верхняя часть представляла собой облегающую тунику из тонкого, переливающегося материала, который имитировал нагретый металл, мерцающий под светом. Золотые акценты подчеркивали его плечи и торс, а вырезы на ткани и продуманное расположение некоторых элементов брони позволяли увидеть часть его многочисленных шрамов. Эти отметины на его теле становились не недостатком, не следами травм, а частью его истории, делая образ более сильным, реалистичным и завораживающим. Он надел широкие золотые браслеты на руки и закрепил вокруг талии широкий пояс, искусно украшенный символами солнца, каждый из которых словно излучал внутренний свет. Нижняя часть состояла из свободных, струящихся брюк огненного цвета, которые при каждом движении развевались, напоминаниями языки пламени. За спиной Нила, закрепленный на одном плече, развевался короткий плащ из полупрозрачной ткани, также золотисто-оранжевого цвета, который, казалось, испускал собственное сияние. Его рыжие волосы, теперь коротко стриженные и небрежно уложенные, словно языки пламени, обрамляли лицо, а слегка загорелая кожа придавала ему вид настоящего воина, опаленного солнцем, но не сломленного. Он смотрел на себя в зеркало и видел не просто костюм, а отражение своего внутреннего огня, своей борьбы. Для Дэн Камилла создала образ Селены, богини луны, мастерски подчеркивающий её стройность и красоту. Дэн с грацией скользнула в платье из нежной, струящейся ткани, которая переходила от глубокого полуночно-синего к бледно-голубому и почти серебристому оттенку, словно само ночное небо, освещенное лунным светом. Платье было длинным, облегающим её подкачанную фигуру, но при этом давало полную свободу движения, расширяясь к низу и создавая впечатление легкого струящегося потока. Оно было богато украшено тонкой серебряной вышивкой, изображающей звезды, созвездия и изящные полумесяцы, которые рассыпались по всей поверхности, особенно ярко сияя на лифе и подоле. Декольте было элегантно оформлено, не слишком глубоко, но идеально подчеркивало её изящную шею. На голове Дэн красовалась тонкая серебряная диадема с изображением фаз луны, а на руках — изящные серебряные браслеты, которые ловили и отражали свет. К платью прилагались легкие, полупрозрачные накидки, спадающие с плеч, которые, подобно ночным облакам, мягко окутывали её, завершая образ небесной богини, дарующей свет во тьме. Нил, взглянув на неё, почувствовал, как что-то внутри него успокаивается, видя её в этом великолепии. Она действительно выглядела как богиня, и рядом с ней, в своем огненном наряде, он чувствовал себя частью чего-то большего, чем просто трибут из Одиннадцатого дистрикта. Камилла, словно скульптор, отошла на пару шагов от своих творений, прижав палец к подбородку. Её взгляд скользил по Нилу и Дэн, оценивающий, но в то же время полный неприкрытого восторга. В её глазах сияло удовлетворение, а уголки губ приподнялись в широкой, искренней улыбке. — Прекрасно… просто прекрасно! Вы действительно похожи на богов! — её голос звенел от гордости и восхищения. Это был тот редкий момент абсолютного триумфа для художника, когда реальность превосходит даже самые смелые ожидания. Нил, услышав её слова, перевёл взгляд с сияющей Камиллы на Дэн, и застыл. Он замер, словно пораженный чем-то неземным. Перед ним стояла не просто Дэн Уайлдс, его товарищ по несчастью, а истинная богиня Луны, излучающая нежность и мощь одновременно. Её темная кожа, сияющая под платьем цвета ночного неба, казалась бархатом, а глаза, подведенные умелой рукой, мерцали, как звезды. Она была так красива, что Нилу казалось, будто у него сейчас отпадёт челюсть, настолько она преобразилась, настолько была далека от той девушки, которую он знал. — Дэн… ты так… красива… Мэтт слюной подавится, когда увидит тебя, — прошептал он, его голос был глухим от удивления и восхищения. Увидев искреннюю, робкую улыбку, которая расцвела на губах Дэн в ответ на его слова, Нил сам тихо рассмеялся. Это был редкий момент лёгкости и человеческой радости среди давящей атмосферы Капитолия. Он перевёл взгляд в зеркало, на своё собственное отражение. Перед ним стоял незнакомец, опалённый золотом и огнем, с глазами, в которых горел не страх, а какая-то дикая, необузданная сила. Уайлдс подошла к нему, её лёгкое прикосновение к его плечу было почти неощутимым, но оно вернуло Нила в реальность. — Ты тоже красив, Нил, — тихо, с нежной интонацией произнесла она, её голос был мягким, как ночной шепот. Он встретил её взгляд в зеркале. Дэн озорно подмигнула ему, и в этот момент что-то внутри Нила дрогнуло. — Завоюешь сердца Капитолиек… или капитолийцев. Последнее слово она произнесла с едва уловимой усмешкой, которая вызвала у Нила лёгкое смущение. Что она имела в виду? Его мысли запутались, пытаясь разгадать эту игривую загадку, а сердце забилось чуть быстрее от непривычного, но интригующего намёка.

***

Все приготовления, казалось, тянулись бесконечно долго, каждая минута была наполнена нарастающим напряжением, пока не объявили: всего через каких-то жалких тридцать минут начнется Парад Трибутов. Это осознание заставляло сердце Нила биться так бешено, что, казалось, оно вот-вот пробьет ребра. Всего через полчаса, вживую, он увидит их всех – тех, с кем ему предстоит сразиться насмерть, тех, кто уже сейчас, вероятно, испытывает такую же дрожь под кожей. И самое главное – весь мир увидит его сегодня вечером. Эта мысль была как тяжелый камень, упавший на дно души. Даже отец. Нил не сомневался ни на секунду, что Натан Веснински, сидя в своем излюбленном кресле, с бокалом виски в руке, будет наблюдать. Наблюдать за каждым его шагом, за каждым движением, оценивая, выискивая слабости. Предвкушение этого взгляда, невидимого, но всепроникающего, было почти таким же удушающим, как и мысли о предстоящей арене. Когда Камилла, всего через пятнадцать минут, провела их с Дэн к месту подготовки, на Нила обрушился новый шквал ощущений. Двенадцать колесниц выстроились в ряд, каждая из них была произведением искусства, отражающим богатство и особенность своего дистрикта. Роскошь, позолота, живые цветы, струящиеся ткани, сверкающие металлы – все это создавало ослепительное зрелище. Но взгляд Джостена был прикован к колеснице их одиннадцатого. Она ждала. Ждала его. Сердце снова сжалось. Всего через несколько минут ему предстоит ехать по главной площади Капитолия, улыбаться, махать, быть приветливым и строить из себя счастливого смертника, чтобы привлечь как можно больше спонсоров. Но как? Как улыбаться, когда в глубине души он чувствует эту разрывающую боль? Боль от мысли о Мэтте, который сейчас сидит где-то в одиннадцатом дистрикте, возможно, прильнув к экрану, чтобы увидеть их. Мэтт, который спас его, помог, научил выживать, который подарил ему смысл жизни. Как Нилу смотреть в эти бесчисленные камеры и улыбаться, зная, что именно он – причина того, что любовь его лучшего друга, девушка, которую Мэтт любил больше всего на свете, была забрана на Игры? Из-за него Дэн выбрали в трибуты, из-за него чуть не забрали Мэтта. Сердце Нила начало биться в груди как бешеная птица, пойманная в ловушку, отчаянно бьющаяся о прутья. Дыхание участилось, стало прерывистым и мелким, а паника подступала к горлу, обжигая его изнутри. Только не здесь, только не сейчас, он молил себя. Нельзя показывать слабость, нельзя давать им то, что они хотят. В этот момент он почувствовал теплую, успокаивающую ладонь на своем плече. Обернувшись, он встретился с обеспокоенным взглядом Дэн. Ее глаза, полные мягкого участия, будто пытались заглянуть в самую душу рыжеволосого, прочесть боль, которую он так тщательно прятал. — Нил? Ты в порядке? — спросила она, и в ее голосе слышалось искреннее волнение, смешанное с тихой тревогой. — Да… я… — Нил замер на полуслове. Его взгляд, словно магнитом, притянулся к колеснице двенадцатого дистрикта. Там, облаченный в черный обтягивающий торс костюм, который, казалось, был выкован из самой ночи, стоял Эндрю Миньярд. Руки его были запущены в передние карманы брюк, а взгляд, устремленный прямо на Нила, казался совершенно пустым, отстраненным, словно он смотрел сквозь, а не на него. Но в этой пустоте было что-то, какая-то едва уловимая искра, которая заставила Нила замереть, забыв обо всем на свете. Дэн проследила за взглядом Джостена и нахмурилась. — Нил? — все так же обеспокоенно спросила она. С огромным усилием Нил заставил себя оторвать взгляд от блондина. Он мягко, но с трудом, улыбнулся Дэн. Удивительно, но паника, минуту назад сдавливавшая грудь, отступила на второй план, вытесненная чем-то другим, необъяснимым, возникшим из взгляда Миньярда. — Да, все хорошо, просто немного волнуюсь, — с этой мягкой, хотя и фальшивой, улыбкой произнес он. За фасадом огромного здания, где они готовились, уже были слышны нарастающие крики толпы, чье нетерпение росло с каждой секундой, и бойкий, мелодичный голос ведущей, Кэти Фердинанд. Она развлекала публику, подогревая их интерес, отвлекая от томительного ожидания выхода колесниц. Нил знал порядок. Первой всегда идет колесница двенадцатого дистрикта, как дань мрачной традиции и напоминание о давнем восстании. А значит, сразу за ними пойдет одиннадцатый дистрикт. Камилла, со своей обычной деловой хваткой, быстро, но бережно, подтолкнула Нила и Дэн на движущуюся платформу их колесницы. Ловкими, отточенными движениями она заковала их ремнями, которые, со стороны, казались абсолютно невидимыми, совершенно не портя роскошный вид их нарядов. Нил снова перевел взгляд на колесницу двенадцатого дистрикта, которая стояла впереди них. Эндрю и Элара, точно так же, как и они с Дэн, уже стояли на платформе, полностью готовые. Эндрю стоял уверенно, но в то же время так отрешенно, будто его вовсе не волновало все, что сейчас происходило вокруг. И пусть Нил сейчас не видел выражения его лица, он был готов поспорить, что оно не выражало ничего, кроме легкого раздражения и вселенской скуки. Джостен вздрогнул, когда оглушительный фанфарный сигнал, прорезавший шум толпы, ознаменовал начало парада. Толпа взревела, крича во весь голос, приветствуя трибутов. Колесница двенадцатого медленно, с достоинством, начала свое движение. Нил проводил их взглядом до самого выезда на площадь, где ослепительные огни и неистовые крики поглотили их. Всего через несколько минут, ему и Дэн предстояло оказаться там же. И вот, их колесница начала свое медленное, торжественное движение. Яркий, ослепительный свет софитов, направленных на них, заставил Нила зажмуриться на секунду. Проморгавшись, он осмотрелся вокруг, и захватывающее зрелище Капитолия предстало перед ним во всей своей неимоверной красе. Главные проспекты, ведущие к знаменитой Колеснице Площади, преобразились до неузнаваемости, став живым, дышащим произведением искусства. Они утопали в цветах – экзотических, невиданных, выращенных специально для этого события, их ароматы, сладкие и пьянящие, смешивались с запахами дорогих парфюмов и праздничной выпечки, наполняя воздух чем-то почти сказочным. Фасады зданий, обычно и так поражающие воображение своей футуристической архитектурой, были украшены гигантскими голограммами прошлых победителей, кадрами из прошлых Игр, мерцающими огнями и струящимися, переливающимися тканями, создавая калейдоскоп света и цвета. Каждый сантиметр пространства кричал о богатстве, власти и беспечном, жестоком веселье. Взгляд Джостена упал на фасад высокого здания с правой стороны. Тишина, лишь на долю секунды, но она была абсолютной, прервалась лишь глухим ударом сердца Нила. Он замер, его взгляд приковался к зданию, где, как призрак из прошлого, висела гигантская голограмма. Победитель 74-х ежегодных Голодных Игр. Кевин, мать его, Дэй. Его глаза метались по изображению, пытаясь осознать, принять, что это действительно он. Кевин красовался там, нарисованный светом и пикселями, с гордо поднятой головой, его взгляд был направлен куда-то вперед, в бескрайнее пространство Капитолия. Но Нилу казалось, что он смотрит прямо на него. Прямо в его душу. — Кевин… — выдохнул Нил, одними губами, лишь шепотом, будто подтверждая самому себе, что это не иллюзия, не игра воображения, что это действительно он. Дэн что-то говорила рядом, ее слова, казалось, растворялись в шуме толпы, не достигая сознания Нила. Шок, чистый, всепоглощающий шок от увиденного, не отступал ни на йоту, пока Уайлдс, не дождавшись реакции, ущипнула его за руку. Резкая боль отрезвила, выдернула из оцепенения. — Нил! Посмотри на меня! Он жив, он победитель, все хорошо, — ее слова прозвучали как якорь, брошенный в бушующее море его эмоций. Нил не понимал, как она догадалась. Как она поняла, что он знаком с Кевином, и почему именно это стало причиной его ступора. Он хотел спросить, но слова застряли в горле. — Я… — Дай руку, — не дождавшись ответа, Дэн вложила свою теплую, успокаивающую ладонь в его, крепко сжала, будто передавая часть своей силы, своего спокойствия. — Не думай сейчас об этом. Улыбайся, люди хотят представления, так давай дадим им его. Ее голос был низким, уверенным, а на губах играла такая хитрая и до одури довольная улыбка, что Нил просто не мог сопротивляться. Эта улыбка, ее уверенность, ее теплота, словно пробили брешь в его панике. Мягкая, почти невольная улыбка поползла вверх по его собственным губам, отгоняя тени тревоги. Он в ответ сжал руку Дэн, чувствуя ее поддержку, ее нерушимую силу. Затем, повинуясь внезапному порыву или ее немому призыву, вскинул обе их соединенные руки вверх, демонстрируя их единство, их боевой дух, и, ослепляя толпу, замахал свободной рукой, сияя улыбкой, которая была почти искренней. Воздух вокруг них гудел от предвкушения. Низкий рокот тысяч голосов толпы, собравшейся на тротуарах и в специально отведенных зонах, был похож на дыхание огромного зверя. Капитолийцы, облаченные в свои самые экстравагантные, немыслимые наряды – перья, неоновые цвета, смелые фасоны, которые бросали вызов гравитации, немыслимые, словно архитектурные сооружения, прически – заполняли каждый клочок пространства. Их лица светились возбуждением, праздным любопытством и предвкушением жестокого зрелища. Их колесница медленно, величественно, достигла дома Президента. Кенго Морияма сидел на своем балконе, его силуэт был едва различим на фоне роскошных драпировок, он оглядывал толпу с тем же высокомерием, с каким смотрел на мир. Взгляд его упал на лицо Нила в тот же самый момент, когда Нил поднял голову, словно притянутый невидимой силой. Их взгляды, полные взаимной, осязаемой ненависти, столкнулись. В глазах Нила горела злоба, холодное, чистое чувство мести. Ему хотелось, чтобы его рука сжала рукоять ножа, чтобы лезвие вонзилось прямо в горло Мориямы, чтобы он мучился от боли так же, как Нил мучился, когда он вызвал Дэн на Игры, когда хотели забрать Мэтта. Взгляд Президента же, не выражал ничего, кроме ледяного высокомерия и абсолютной, неоспоримой власти. Его присутствие – это была демонстрация абсолютной власти Капитолия над дистриктами. Он был конечным судьей и высшим авторитетом, и его молчаливое, оценочное присутствие было мощным посланием, не требующим слов. Он смотрел на Трибутов, как бы взвешивая их, прежде чем они выйдут на арену. Прошло около получаса, тягучих, наполненных грохотом колесниц, криками толпы и назойливым рокотом голоса Кэти, комментирующей каждый наряд, пока колесницы всех дистриктов, наконец, не прошли проспект и не заняли свои места перед домом Президента. Голос Кэти, который уже порядком надоел своим бесконечным воодушевлением, внезапно умолк. Площадь погрузилась в абсолютную, напряженную тишину, прерываемую лишь последними аккордами торжественной, но зловещей мелодии Парада. Кенго Морияма медленно, с достоинством, поднялся со своего кресла, в руке у него был бокал красного вина, цвет которого был почти таким же темным, как и его замыслы. Он молча поднял бокал вверх, совершая жест, который был одновременно приветствием и проклятием, затем сделал медленный, смакующий глоток вина, прежде чем опуститься обратно в кресло. В этот же миг тишина взорвалась. Толпа взорвалась новым, мощным, оглушительным криком, который прокатился по всей площади, ознаменовывая официальное открытие Недели Игр.