Смерть идёт по пятам

Колесница Дистрикта 12, обычно окутанная мраком угля и предвещающая огонь, на этот раз была оформлена с изысканной, почти философской простотой. Она была выполнена в двух тонах – глубокий, поглощающий свет черный, и сияющий, чистый белый, словно две стихии, вечно танцующие друг с другом. И на ней, подобно ожившим символам, стояли они. Эндрю Миньярд. Его невысокая фигура, обычно скрытая за мешковатой одеждой, сейчас была облачена в произведение искусства, которое одновременно защищало и приковывало взгляд. Костюм Эндрю был сшит из невероятно глубокого, обсидианово-черного материала, матового и плотного, который казалось, поглощал свет, а не отражал его. Это была сложная комбинация, напоминающая одновременно и идеально отполированный уголь, и загадочный ночной небосвод. Наряд представлял собой строгий, облегающий комбинезон с высоким, почти до подбородка, воротником-стойкой, который плотно обхватывал его шею, не оставляя ни сантиметра открытой кожи. Воротник был слегка асимметричным, с одной стороны чуть выше, создавая ощущение архитектурной выверенности. Длинные рукава плотно облегали его тонкие руки, заканчиваясь острыми, почти клиновидными манжетами, которые лишь намекали на скрытую силу. По всей поверхности комбинезона, особенно по швам и на плечах, был нанесен невероятно тонкий, почти невидимый узор из более темных, бархатистых нитей, которые оживали лишь при определенном освещении, создавая впечатление мерцающей глубины, как далекие галактики на черном фоне. Этот узор был абстрактным, похожим на извилистые корни деревьев или трещины в камне, но при этом гармоничным и элегантным. На его светлых, словно выбеленных солнцем, волосах не было ни намека на беспорядок — они были аккуратно, почти графично, уложены назад, создавая резкий контраст с темным, непроницаемым костюмом. Лицо Эндрю, обычно выражающее лишь равнодушие, сейчас было сосредоточенным, его губы сомкнуты в тонкую линию. Весь его образ кричал о закрытости, о тайне, о силе, которая не нуждается во внешних проявлениях. Он был словно черный омут, манящий своей глубиной и обещающий нечто неизведанное. Он был Инь – темный, поглощающий, неподвижный, но при этом полный скрытой энергии. Рядом с Эндрю, словно его идеальное отражение и противоположность, стояла Элара. Ее наряд был чистым, ослепительным белым, который казался сотканным из лунного света или первых лучей рассвета. Он был призван подчеркнуть ее хрупкость, но одновременно и неземную силу. На Эларе было струящееся, многослойное платье, которое, несмотря на свою закрытость, создавало ощущение легкости и воздушности. Оно начиналось от высокой, закрытой горловины, выполненной из полупрозрачной органзы, которая мягко облегала ее шею, но при этом позволяла просвечивать нежной коже. Рукава были длинными, но не облегающими; они мягко расширялись от локтя, превращаясь в широкие, развевающиеся крылья из плиссированного шелка, которые колыхались от малейшего движения воздуха, создавая вокруг нее ореол движения и света. Каждое ее движение заставляло эти слои переливаться, словно вода или мерцающее облако. Основная часть платья была выполнена из жемчужно-белого, слегка переливающегося материала, который искрился и сиял при свете софитов, словно тысячи крошечных снежинок или капель росы. По всей длине платья были тонкие, почти невидимые, серебристые нити, вплетенные в ткань, которые ловили свет и рассеивали его, заставляя Элару буквально светиться изнутри. Ее черные, как смоль, волосы до плеч были распущены, но при этом аккуратно уложены, обрамляя ее лицо и создавая потрясающий контраст с ослепительной белизной платья. Этот черный акцент был единственным темным пятном на ее образе, подчеркивая ее роль как носителя Ян – яркого, излучающего, легкого, но при этом глубокого и полного жизни. Вместе они создавали поразительный, незабываемый образ. Черный и белый, закрытый и струящийся, но при этом идеально сбалансированный. Эндрю был твердостью и тайной, Элара – грацией и светом. Они были живыми символами Инь и Ян, демонстрируя Капитолию не просто трибутов, а две стороны одной непостижимой силы. Рыжее пятно вспыхнуло на периферии зрения, как внезапно зажженный факел в полумраке, и Эндрю не понадобилось и мгновения, чтобы понять, кто это. Сердце, до того равнодушно отбивавшее ровный ритм, предательски дрогнуло. Он приказал себе не смотреть, сосредоточиться на ровной линии горизонта, на холодной отчужденности Капитолия, но любопытство – эта подлая, въедливая черта – всегда было его ахиллесовой пятой. Не желая выглядеть как сумасшедший, пялящийся исподтишка, блондин медленно, с показным безразличием, повернулся в сторону одиннадцатого дистрикта. Руки глубоко зарылись в карманы брюк, всем своим видом демонстрируя, что ему нет дела до окружающего хаоса. С огромным усилием воли он заставил свои челюсти оставаться сомкнутыми, не давая им отвиснуть от увиденного. Джостен был… бесподобен. Слово это звучало чуждо и неуместно в его мыслях, но другого не нашлось. Золотистый наряд переливался, ловя каждый луч искусственного света Капитолия, словно сам был соткан из солнечных нитей. Элементы костюма были дерзко открытыми, обнажая нежную кожу и… шрамы. Множество тонких, пересекающихся линий, карта пережитого прошлого, не уродовали его, нет. Они лишь добавляли дикой, первобытной красоты, делая его образ еще более пронзительным. Рыжие волосы, казалось, не просто отражали свет, а сами полыхали пламенем, языками огня, трепещущими вокруг бледного лица. Эндрю не мог оторвать взгляд. Каждый мускул в его теле напрягся, когда он заметил едва уловимые признаки паники, пробежавшие по лицу Джостена. Глаза, до того блуждающие, зафиксировались на чем-то невидимом, дыхание стало поверхностным. Эндрю почувствовал, как что-то внутри него сжалось, и он чуть было не ринулся вперед, нарушая все правила хладнокровия, чтобы хоть как-то помочь. Но Дэн, второй трибут из того же дистрикта, подошла к Нилу. Она осторожно коснулась его плеча, что-то тихо произнесла, и в этот момент… Джостен поднял взгляд. Он посмотрел прямо на Эндрю. И в этих расширенных, застывших глазах Миньярд увидел не просто страх, а всепоглощающее, первобытное страдание человека, который не хочет умирать, который цепляется за каждый вздох. Мир вокруг на мгновение замер, схлопнулся до этого единственного взгляда. Эндрю включил всё своё актёрское мастерство, чтобы его лицо оставалось непроницаемым, чтобы этот рыжий не заметил, как глубоко Миньярд залип, как этот взгляд пронзил его насквозь. Эндрю сам не понимал, что так притягивало его к Нилу. С самого просмотра Жатвы Джостен стал навязчивой идеей. Что сподвигло его выйти добровольцем? Почему он бежал из Первого дистрикта, места привилегий и силы? Какую тайну он хранит? Какова его истинная цель? Эти вопросы клубились в голове Эндрю, не давая покоя, а теперь, увидев в глазах Нила столь отчаянное желание жить, Миньярд и вовсе был в смятении. Зачем человеку, который хочет жить, идти навстречу неминуемой смерти? Блондин резко отвёл взгляд, заставив себя прервать эту опасную связь. Сейчас было не время для таких мыслей. Пора было подниматься в колесницу, готовиться к этому бессмысленному шествию. "Нельзя думать о нём", – повторял он себе внутренне, словно заклинание. Эндрю сам хотел выжить, и привязываться к кому-то, кто вот-вот умрёт, или, что ещё хуже, кого ему, возможно, придётся убить собственными руками, было верхом безумия. Не думай о нем, не думай о нем, не думай о нем. Шествие по Проспекту тянулось бесконечно долго, каждый метр был пропитан грохотом толпы, вспышками камер и оглушительными криками. Колеса колесницы ритмично стучали по брусчатке, словно отсчитывая последние мгновения их обычной жизни. Когда все колесницы наконец достигли Дома Президента, Эндрю, стараясь не привлекать внимания, начал разглядывать остальных трибутов, методично обходя Одиннадцатый дистрикт стороной. Первый дистрикт был одет в стиле чёрных и белых алмазов, блестящих и холодных, что идеально соответствовало их высокомерию и богатству. Трибуты из Второго дистрикта, брат и сестра, красовались в образах чёрных лебедей – символично, подумал Эндрю, вспоминая о жертвенности Жана ради его сестры. Четвёртый дистрикт, что ожидаемо, предстал в стиле русалов, с блестящими чешуйчатыми нарядами. А вот Шестому с механиками и Седьмому с лесорубами, казалось, достались не самые талантливые стилисты, их костюмы выглядели скорее утилитарно, чем эффектно. Эндрю старался не обращать внимания на оглушительные крики толпы, на беснующуюся массу людей, словно хищников, жаждущих зрелищ. "Ещё немного, и это закончится", – в его мыслях звучал один и тот же лейтмотив. Их отведут в Тренировочный центр, где, наконец, дадут расслабиться хотя бы на короткий миг. Большой ужин в честь начала недели Игр, обсуждение тактик и изучение трибутов – это будет уже в спокойствии, без лишних глаз, криков толпы и навязчивых камер. Это будет почти как передышка, шанс вдохнуть воздух, не пропитанный чужим ликованием по поводу их грядущей смерти. *** Где-то в Двенадцатом дистрикте, в Торговом квартале, царила та особенная, гнетущая тишина, которая бывает лишь в домах, где давно поселилась холодность. Аарон, едва дыша, осторожно ступал по скрипучим половицам, каждый шаг его, казалось, мог нарушить хрупкое равновесие этого мрачного покоя. Он миновал темный коридор и замер на пороге гостиной. Там, на потертом бархатном диване, точно приклеенная, сидела его мать, Тильда. В ее руке покачивался бокал с алым вином, а взгляд, уже затуманенный алкоголем, был прикован к мерцающему экрану телевизора, где транслировали какую-то до тошноты бессмысленную программу Капитолия. Всего пару минут назад, в своей пыльной, убогой комнате, Аарон смотрел этот проклятый парад трибутов. Но то, что он там увидел, было подобно удару молнии, пронзившему его до самых костей, оставив после себя лишь обугленную пустоту и жгучее недоумение. Это не давало ему покоя, скреблось внутри, требуя объяснений. — Мам? — Его голос прозвучал едва слышным шепотом, слабый, испуганный писк в этой давящей тишине. Он прекрасно знал, что мог сейчас разбудить дремлющего зверя. Тильда не сразу отозвалась. Сделав еще один медленный глоток, она тяжело повернула голову. Ее язык слегка заплетался, выдавая выпитое, но глаза, хоть и мутные, все еще сохраняли ледяную ясность. — Что тебе нужно? — отрезала она, и это прозвучало не как вопрос, а как приказ держаться подальше. — Я смотрел парад трибутов… Я… — Слова застряли в горле. Как объяснить нечто столь невообразимое, столь личное и шокирующее, не вызывая при этом ее гнева? — Что там делаю я? Синхронно с тяжелым вздохом, Тильда издала короткое, пренебрежительное «пфф», словно он озвучил самую глупую мысль в мире. Она вновь повернулась к телевизору, сделав еще один, слишком быстрый глоток вина, который казался вызовом всему миру. — Не думала, что он проживет так долго, — пробормотала она, ее голос был полон отвращения, смешанного с каким-то странным удовлетворением. — Кто это? — Мозг Аарона отчаянно цеплялся за любую возможность, пытаясь отвергнуть то единственное, чудовищное объяснение, которое навязчиво крутилось в голове. Он понимал, что вариант только один, но принять это, поверить, что его мать могла так поступить, было немыслимо. — Ошибка природы. Иди в свою комнату и не беси меня, — Тильда начала раздражаться, и ее тон стал острее, словно стекло. Аарон вздрогнул, но теперь он не мог отступить. Не сейчас, когда перед ним открылась такая бездна. — Это мой брат, не так ли? Брат-близнец? Почему он там? Почему я о нем не знал? — Вопросы вылетали из него на одном дыхании, не давая времени на осмысление, на самоконтроль. — Он тебе не брат! — Прокричала Тильда, ее голос дрожал от ярости. Она резко поднялась с дивана и, покачиваясь, двинулась к Аарону. Ее поступь была угрожающей, каждый шаг тяжелым, и Аарон инстинктивно сжался, готовясь к удару. — Он ошибка, он не должен был родиться. Он никто, он не мой сын и не твой брат. Забудь о нем. — Так это… Как я могу забыть о нем?! — Голос Аарона срывался на истеричный крик, полный боли и гнева. — Я только что увидел на параде трибутов свою копию! Он мой брат! Какого хрена ты мне о нем не рассказывала? Где он вообще был все эти семнадцать лет?! Пощечина прилетела стремительно, словно порыв холодного ветра. Жгучая боль разлилась по щеке, но это не было неожиданностью. Тильда часто била его, когда была чем-то раздражена или пьяна, а Аарон всегда терпел, глотал обиду, потому что знал: уйти из Торгового квартала, значит подписать себе смертный приговор в шахтах Приграничья. — Я отдала его в трущобы при его рождении. Он. Не. Твой. Брат, — чеканила она каждое слово, ее голос был низким, зловещим, каждое слово, словно гвоздь, вбиваемый в его сердце. — Если еще раз ты поднимешь эту тему, мне придется снова запереть тебя в подвале, а теперь марш в комнату. Аарон попятился назад, словно обжегшись. В глазах выступили жгучие, горькие слезы, но он не дал им упасть. У него есть брат. У него был брат. Блондин, не присущей ему скоростью, бросился прочь из гостиной, сквозь темный коридор, и захлопнул за собой дверь своей комнаты. Это было его убежище, его маленькая тюрьма, но теперь даже оно не могло защитить его от обрушившегося на него горя и шока. Если бы Эндрю был с ним… Если бы он был рядом, может… мама была бы добрее? Эта мысль пронзила его, оставляя шлейф вины. Как он жил все это время? В трущобах? Что ему пришлось пережить? Аарон не мог и представить себе, как сильно страдал Эндрю все эти годы, хотя мог жить с ним, в Торговом квартале, пусть и не с самой хорошей матерью, но хотя бы с едой и крышей над головой… Интересно, знал ли Эндрю, что у него есть брат? Знал ли, что где-то существует его точная копия, живущая совсем другой, привилегированной жизнью, пока он сам боролся за выживание в грязи и нищете Приграничья?