Зверь в гареме

Рязанские земли, лето 1541 года

у неё не было подруг. с детства рядом были только братья, кони и охота. Александра не умела сплетничать у колодца, не знала, как опускать глаза перед женихами. зато умела сидеть в седле так, что ветер играл её темно-русой косой, умела затачивать нож, умела танцевать, но не для гостей, а для себя, по вечерам, когда в доме затихало. пластичной её сделала природа: гибкий, худенький стан, длинные руки, тонкая шея. но пышные красивые бедра и наливная грудь. мать вздыхала: «в тебе пропадает великая танцовщица». отец усмехался: «в ней пропадает великий воин». в тот день она была особенно красива. был ее шестнадцатый день рождения. белая рубаха с вышивкой, сарафан цвета спелой вишни, в косы вплетена алая лента. она возвращалась с охоты одна. братья задержались у ручья, чтобы передохнуть. конь её, серый в яблоках, ступал мягко, не чуя беды. они вылетели из оврага. шестеро. татары. скуластые такие, с узкими глазами. с гиканьем и свистом. первая стрела вошла в круп коня. конь рухнул, и она покатилась по траве, не вскрикнув — только сжалась в комок, а потом вскочила, выхватила нож из-за пояса. — ах, стерва! — заржал старший, вытирая рассеченную девушкой щеку. — держите её! она билась, глаза ее были как у испуганного оленя. укусила одного за руку — до кости, до хруста. второго ударила сапогом в пах — он согнулся и завыл. третьему рассекла бровь пряжкой от пояса. её повалили вчетвером, скрутили, заткнули рот вонючей тряпкой. она извивалась, царапала землю ногтями. но они были в разы сильнее. — продадим в Стамбул, — сказал старший, сплёвывая кровь. — таких красивых там любят. заплатят хорошо. она не плакала. ни тогда. ни в дороге, когда её возили из рук в руки, когда морили голодом, когда били за каждую попытку сбежать или укусить. сорок дней она была зверем. но зверем красивым — даже в грязи, даже с разбитыми губами, даже с синяками на скулах. татары шептались: «глаза как у лани, зелено-карие, с золотым отливом, волосы — шёлк. жаль портить товар». и не портили. довезли почти целой и невредимой.

Стамбул. Топкапы. первый день.

её вели под руки двое евнухов. босую, в рванье, грязную. но уже в воротах дворца её передали женщинам. рабыням с каменными лицами. они отвели её в хаммам. мыли долго — жёсткими мочалками, душистым мылом, поливали водой из кувшинов. распутали спутанные косы, расчесали — до блеска, до боли. она не сопротивлялась. только смотрела в потолок, где клубился пар, и молчала. потом её одели. впервые в жизни на неё надели шёлк — тонкий, прохладный, зелёный, как молодая трава. шальвар, рубаху, короткий кафтан, расшитый золотыми нитями. на ноги — мягкие туфельки без задников. на запястья — тонкие серебряные браслеты. на шею — ожерелье из голубых камней. евнух с лицом, похожим на печёное яблоко, оглядел её и кивнул: — хороша. ступай в гарем. будешь жить в комнате для новых. гарем оказался лабиринтом. переходы, фонтаны, низкие диваны, клетчатые окна во двор. другие девушки смотрели на неё с любопытством и презрением. кто-то шепнул по-персидски: «русская дикарка». кто-то засмеялся. Александра никого не знала. никто не подошёл к ней, не взял за руку, не спросил, как её зовут. она была чужой среди чужих. ей выделили угол в общей спальне — циновку, подушку, тонкое одеяло. она легла, свернувшись калачиком, и впервые за сорок дней позволила себе заплакать. тихо. беззвучно. слёзы текли по щекам и падали на шёлк подушки. она вспоминала отца, который называл её «ласточкой». мать, которая крестила её на ночь. братьев — старшего, который учил её держать нож, среднего, с которым они скакали наперегонки, младшего, который дарил ей полевые цветы. коня, который смотрел на неё умными глазами перед смертью. она плакала не для того, чтобы её жалели. она плакала, потому что внутри всё горело. тоска была настоящей — горькой, солёной, как морская вода. ей хотелось домой. она хотела бы убить их всех — татар, евнухов, султана, всю эту проклятую землю. но она была одна. совсем одна. на третий день она стояла у окна женского гарема, смотрела на сад и плакала снова. в этот момент внизу, под кипарисом, остановился молодой мужчина. он поднял голову и увидел её — заплаканную, в зелёном шёлке, с распущенными темно-русыми волосами. она даже не заметила его. ей было всё равно. он смотрел долго. потом развернулся и ушёл. Александра так и не узнала, что это был шехзаде Мустафа. в тот день она просто вытерла слёзы, отвернулась от окна и подумала: «если я выживу — я отомщу. если не выживу — Бог меня простит». она не знала, что этот взгляд из сада уже решил её судьбу.