Зверь в гареме

Топкапы. четыре недели спустя.

Александра научилась просыпаться до азана. в темноте, когда гарем ещё спал, она открывала глаза и лежала без движения, глядя в потолок. потолок был расписан синими цветами — таких цветов не бывало на Рязанщине. там были васильки и ромашки. здесь — странные бутоны, похожие на раскрытые пасти. она не знала, который час. не знала, какой день недели. за четыре недели она выучила только одно: утро начинается с крика муэдзина, а после него приходят служанки и заставляют всех идти в хаммам. она ходила с ними, покорная, как овечка. раздевалась, мылась, позволяла расчёсывать волосы. её тело помнило, как биться и кусаться, но разум подсказывал: сейчас это бесполезно. сейчас она одна. совсем одна. в хаммаме другие девушки говорили на смеси турецкого, персидского и арабского. Александра не понимала и половины. но угадывала, когда смеялись над ней. «московитка», — бросали они, и это слово звучало как ругательство. кто-то дёргал её за волосы — будто случайно. кто-то толкал плечом. кто-то брызгал водой в лицо и делал вид, что нечаянно. она терпела. терпела, потому что не могла драться со всеми сразу. и потому что знала: если начнёт — её убьют или закуют в цепи. а она хотела жить. хотела отомстить. после хаммама — одевание. это было самым странным. в Рязани она носила рубахи, сарафаны, зимой — шубу. здесь на неё надевали шёлк, парчу, тончайший муслин. каждый день — новый цвет. сегодня — персиковый, завтра — лавандовый, послезавтра — бирюзовый. служанки заплетали её темно-русые косы в тугие жгуты, укладывали вокруг головы, вплетали жемчуг и маленькие золотые монетки. в зеркале из полированной стали на неё смотрела чужая девушка. красивая. гибкая. с глазами, полными слёз. — девушка, не плачь, — сказала однажды служанка, совсем девочка, с родинкой на щеке. — слезы твою красоту портят. а ты немыслимо красива. Александра хотела ответить: «а какая разница? кому здесь нужна моя красота?» но не ответила. потому что служанка говорила по-турецки, а Александра пока боялась ошибиться. она решила: будет молчать. молчание делает человека незаметным. а незаметность — это безопасность. завтрак. все ели в большой комнате с низкими столиками. Александра садилась в угол, брала лепёшку, макала в мёд и жевала, не чувствуя вкуса. вокруг неё щебетали, сплетничали, ссорились. кто-то жаловался на евнуха, кто-то хвастался новым ожерельем, кто-то шептался о шехзаде. она услышала имя «Мустафа» и замерла. — говорят, он ищет новую наложницу, — прошептала черкешенка. — Махидевран-султан в ярости. — а он красив, — мечтательно вздохнула другая. — я видела его в саду из окна. а ещё говорят, справедлив. Александра опустила голову. йй было всё равно, красив он или нет. все эти турки — варвары. ублюдки. она вспомнила, как татарин с лицом в шрамах схватил её за волосы, и внутренне сжалась. никто не подсел к ней за завтраком. никто не спросил, как её зовут. она была стеклом — прозрачным и невидимым. полдень. Александра гуляла по внутреннему саду. ей разрешали выходить, но только в сопровождении евнуха. евнуха звали Сюмбюль-ага. он был старым, сутулым, с лицом, изрезанным морщинами, и маленькими хитрыми глазами. она заметила, что он часто смотрит на неё. не так, как другие мужчины — с вожделением. он смотрел как-то по-отцовски, что ли. — ты всё плачешь, девочка, — сказал он однажды, когда они остались одни в саду. Александра вздрогнула. она думала, что он не знает турецкого. вернее, знает, но не ожидала, что заговорит с ней. — я не плачу, — ответила она на ломаном, запинаясь. — у меня… глаз болят. Сюмбюль усмехнулся. у него не хватало двух зубов, и усмешка была беззлобной. — глаза у тебя здоровые. а душа болит. я тебя понимаю. я тоже был пленником. из Эфиопии. давно еще. она промолчала. не знала, что ответить. — если захочешь поговорить — ищи меня, — сказал он и ушёл, шаркая туфлями. Александра посмотрела ему вслед. впервые за четыре недели кто-то проявил к ней что-то, кроме любопытства и презрения. но она не поверила. сейчас она не верила никому. ближе к вечеру. она сидела на скамье у фонтана и смотрела на воду. вода переливалась на солнце, и ей показалось, что она видит лицо матери. мать улыбалась и махала рукой. слёзы потекли сами. она не вытирала их. пусть текут. никто не смотрит. но кто-то смотрел. с балкона второго этажа на неё глядела женщина в красном кафтане. рыжие волосы, острая улыбка, холодные глаза. Хюррем-султан. она смотрела на плачущую русскую девушку долго. потом повернулась к своей служанке: — кто это? — новая, рабыня. русская. четыре недели как здесь. — и всё плачет? — всё, госпожа. говорят, дикая была в дороге — кусалась. а здесь сломалась. Хюррем покачала головой. — не сломалась. притихла. это разные вещи, — она помолчала. — присмотри за ней. служанка поклонилась. хюррем ушла в покои. Александра ничего этого не видела. она смотрела на воду и шептала молитву Николаю Угоднику: «помоги мне выжить. помоги мне отомстить. а если не поможешь — забери меня домой. я больше не могу». вечером. в спальне было душно. девушки шептались, хихикали, кто-то играл на сазе. Александра лежала на своей циновке, отвернувшись к стене. она знала, что завтра будет то же самое: хаммам, завтрак, сад, обед, сад, ужин, слёзы. она думала о побеге. но как? дворец охраняют янычары. ворота закрыты. вокруг — Стамбул, где она не знает ни языка, ни обычаев. она думала о мести. для этого нужно стать близкой к власти. к султану? к шехзаде? она вспомнила имя «Мустафа», которое шептали за завтраком. — если я стану твоей наложницей, — прошептала она в темноту, — ты пожалеешь. ты и все ваши варвары. в этот момент в окне спальни показалась тень. Александра повернула голову и успела заметить мужской силуэт, который быстро исчез за колонной. сердце забилось быстрее. «кто это?»