По ту сторону зеркала

Мне восемнадцать. И я - альфа. Я знал это раньше, чем научился понимать, что вообще значат вторичные полы. Это ощущалось в теле. В том, как люди реагировали на меня ещё в детстве. Как воспитатели говорили мягче, даже когда я грубил. Как мальчишки в школе замолкали, если я повышал голос. Как омеги старались не стоять слишком близко, а потом всё равно невольно тянулись взглядом. Я рос внутри этого чувства, как внутри собственной кожи. Уверенность была не чертой характера - инстинктом. Мне нравилось занимать пространство. Нравилось чувствовать вес собственного тела, силу мышц под кожей, нравилось, как люди расступаются, когда идёшь по коридору. Иногда я специально задевал кого-то плечом просто чтобы ощутить чужую слабость рядом. Особенно омег. Они всегда реагировали иначе. Чуть задержанный вдох. Дрожь в пальцах. Слишком быстрый взгляд вверх и сразу вниз. Их запахи становились ярче рядом с альфами - сладковатые, тёплые, живые. Я замечал это и наслаждался. Не потому что хотел сделать больно. Просто это казалось естественным. Мир будто изначально был построен так, чтобы одни давили, а другие поддавались. И я никогда не задавался вопросом, каково это - быть тем, кто поддаётся. До дня диагностики. Клиника встретила меня холодом. Не обычным - мёртвым, стерильным холодом кондиционеров, от которого кожа на руках покрывалась мелкими мурашками. Всё вокруг было белым: стены, потолок, мебель. Даже свет ламп казался слишком ярким, болезненным. Я сидел в кресле, широко расставив ноги, листал телефон и почти скучал. Под пальцами гладкий экран был тёплым, знакомым. За дверью тихо пищали аппараты, пахло антисептиком и крепким кофе. Мама нервничала сильнее меня. Она всё поправляла воротник моей рубашки, хотя тот и так сидел идеально. Её пальцы дрожали. Я помню это отчётливо. Тогда мне казалось это смешным. Какие вообще могли быть сомнения? Я был альфой. Это читалось во мне слишком очевидно. Врач долго смотрел в монитор. Слишком долго. Сначала меня это раздражало. Я чувствовал, как внутри начинает нарастать тяжёлое нетерпение. Нога сама качалась под столом, пальцы сжимались на подлокотнике кресла. Потом пришло другое чувство. Тревога. Она появилась не в голове - в теле. Резко. Как удар током под рёбра. Сердце сбилось с ритма. Воздух вдруг стал густым, тяжёлым. Я вдохнул глубже и всё равно не почувствовал, что лёгкие наполнились до конца. Врач снял очки. Потёр переносицу. И посмотрел на меня так, будто собирался сообщить о смерти. Кожа на затылке неприятно натянулась. - Анализ подтвердился несколько раз, - медленно сказал он. Я почувствовал, как в животе что-то холодеет. Буквально физически. Словно внутрь плеснули ледяную воду. - У вас выраженный омежий тип. Мир качнулся. Я не сразу понял, что произошло. Несколько секунд я просто смотрел на него, слышал собственное дыхание - слишком громкое, рваное - и не мог заставить мозг принять услышанное. Омега. Нет. Этого не могло быть. Меня резко затошнило. Желудок скрутило так сильно, что перед глазами потемнело. Я согнулся вперёд, вцепившись пальцами в край кресла. Ладони мгновенно стали мокрыми и ледяными. Под рубашкой вдоль позвоночника потёк холодный липкий пот. Тело будто перестало принадлежать мне. В груди что-то тяжело пульсировало, болезненно отдавая в горло. Сердце билось быстро, неровно, так сильно, что каждый удар ощущался прямо под рёбрами. - Это можно исправить?.. - голос прозвучал хрипло. Я сам услышал в нём страх. Настоящий. Животный. Врач молчал слишком долго. И именно это молчание сломало меня окончательно. Потому что я всё понял раньше ответа. Нет. Нельзя. Это не ошибка анализа. Не болезнь. Это теперь я. Когда я вышел на улицу, меня качнуло от жары и шума города. Люди смеялись, разговаривали, машины проезжали мимо, где-то играла музыка. Мир не изменился. Изменился только я. И от этого становилось почти тошно. Я сел в машину и сразу заблокировал двери. Пальцы дрожали так сильно, что я не попал по кнопке с первого раза. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Я уронил голову на руль. Кожа на лбу мгновенно стала липкой. Дышать было тяжело. Каждый вдох царапал горло. Перед глазами всплывали воспоминания. Как альфы обсуждали омег. Как смеялись над ними. Как я сам однажды прижал омегу к стене клуба - просто потому что мне нравилось смотреть, как он теряется под моими руками. Тогда я чувствовал власть. Теперь от одного воспоминания кожу начало жечь от стыда. Меня затрясло. Мелко. Непрерывно. Как после сильного холода. Я смотрел на свои руки - широкие ладони, сбитые костяшки, выступающие вены - и впервые думал не о силе. А о том, что эти руки можно удержать. Что меня самого теперь можно удержать. Эта мысль ударила сильнее всего. Я вдруг понял, что сила это не возможность нападать. Это возможность не бояться. А я теперь боялся. Всего. Близости альф. Чужих взглядов. Собственного тела. Через неделю я начал принимать подавители. Таблетки были маленькими, почти безвкусными, но после них рот наполнялся металлической горечью. Иногда от них мутило. Иногда кружилась голова. Иногда тело становилось странно тяжёлым и ватным, будто мышцы медленно наполнялись водой. Университет превратился в пытку. Я начал чувствовать альф раньше, чем видел. Их запахи били по нервам: терпкие, тяжёлые, горячие. От некоторых внутри живота всё болезненно скручивалось. Сердце начинало биться быстрее само по себе, ладони потели, мышцы напрягались. Инстинкты. Я ненавидел их. Ненавидел то, как тело реагирует быстрее разума. Однажды в коридоре какой-то альфа случайно коснулся моей поясницы, проходя мимо. Всего секунда. Но меня будто обожгло. Кожа под одеждой вспыхнула жаром, дыхание сбилось, а внутри всё резко сжалось в тугой болезненный узел. Остаток дня это место словно продолжало помнить чужую ладонь. Я пришёл домой и почти час сидел на полу ванной, прижимая колени к груди. Холодная плитка остужала голые ступни. Пальцы дрожали. А внутри всё ещё жило это ужасное ощущение собственной уязвимости. Будто тело медленно перестраивалось против меня. Хуже всего было с Рэем. Он всегда был тактильным. Постоянно обнимал, толкал плечом, хватал за шею. Раньше я не замечал. Но однажды он привычно закинул руку мне на плечи, притянув ближе, и мир будто резко стал слишком тесным. Я почувствовал всё сразу. Тяжесть его тела рядом. Жар ладони сквозь ткань футболки. Запах кожи, смешанный с парфюмом и сигаретами. Сильные пальцы у основания шеи. Внутри живота что-то резко сжалось, почти болезненно. По позвоночнику пробежала горячая дрожь. Я дёрнулся так резко, будто меня ударили. Рэй удивлённо засмеялся, а я почувствовал, как к лицу приливает кровь. Кожа горела. Сердце колотилось так сильно, что начинало подташнивать. И весь вечер потом мне казалось, что его рука всё ещё лежит на моей шее. Фантомное тепло под кожей. Будто тело запомнило прикосновение лучше, чем я сам. И именно тогда мне стало по-настоящему страшно.

***

Мне восемнадцать. И я - альфа. По крайней мере, так я думал всю жизнь. С детства нас учили держать дистанцию с омегами. Не смотреть слишком долго. Не подходить без разрешения. Не провоцировать. Не принимать их вежливость за интерес. Омеги в нашем мире были чем-то почти недосягаемым. Редкими. Дорогими. Опасными. Они жили отдельно - в закрытых районах за высокими светлыми заборами, куда обычные люди попадали только по специальным пропускам. Учились в собственных академиях. Работали там, куда альфам путь был почти закрыт: в политике, медицине, науке, искусстве. С детства мне казалось, что омеги существуют где-то выше обычных людей. Словно другая порода. Более совершенная. Говорили, что их мозг устроен иначе - тоньше, глубже, сложнее. Что они чувствуют мир ярче. Быстрее. Что запах омеги способен поставить альфу на колени буквально за секунды. Я видел это однажды. Мне было двенадцать, когда в метро у одного альфы случился срыв рядом с омегой без подавителей. Я до сих пор помню тот день слишком отчётливо. Душная станция. Горячий воздух, пахнущий металлом, потом и пылью. Давка. Скрип тормозов. Люди, раздражённо толкающиеся плечами. И запах. Сначала я даже не понял, что именно изменилось. Просто воздух внезапно стал другим — густым, сладким, почти осязаемым. От него першило в горле. Сердце начинало биться быстрее само по себе. Потом тот альфа рухнул на колени прямо посреди платформы. Тяжёлый взрослый мужчина. Огромный. Широкоплечий. Он задыхался так, будто ему ломали рёбра изнутри. Его трясло крупной дрожью, пальцы судорожно скребли по полу станции, а из горла вырывались хриплые рваные вдохи. Я помню, как люди шарахнулись в стороны. Как кто-то испуганно выругался. Как сам альфа смотрел вверх совершенно стеклянными глазами, будто перестал понимать, где находится. А омега даже не обернулся. Просто прошёл мимо в сопровождении охраны - спокойный, идеально собранный, красивый до чего-то почти нечеловеческого. Словно всё происходящее было для него привычным. После этого случая я начал бояться омег. И восхищаться ими одновременно. Они казались существами из другой материи. Слишком красивыми. Слишком спокойными. Слишком уверенными в собственной власти. Рядом с ними альфы всегда выглядели грубее. Шумнее. Тяжелее. Слишком живыми, слишком телесными. Будто омеги были ближе к искусству, а мы — просто к биологии. Я никогда не думал, что могу оказаться среди них. Потому что я был альфой. Обычным. Если честно, даже не особенно сильным. Тренировки давались тяжело. Мышцы росли медленно, сколько бы я ни убивался в зале. После нагрузок тело ныло сутками - тянуло плечи, ломило спину, дрожали руки. Иногда я смотрел на других альф и чувствовал себя неправильным. Слишком худым. Слишком мягким. Но я всё равно старался. Потому что альфы должны работать. Защищать. Быть полезными. Я хотел стать офицером. Или спасателем. Кем-то, кто делает что-то настоящее. Омеги для такой жизни были слишком ценными. Их берегли почти болезненно. Даже воздух вокруг них будто становился мягче. В день диагностики я почти не нервничал. Мама волновалась сильнее меня. Я чувствовал это по тому, как дрожали её пальцы, когда она поправляла воротник моей рубашки. Как крепко она сжимала ладони у себя на коленях - так сильно, что костяшки белели. Отец всю дорогу молчал. Только иногда смотрел на меня странно. Тяжело. Будто хотел что-то сказать, но не решался. Я тогда не понимал почему. Клиника для вторичной диагностики омег находилась отдельно от остальных. Высокое стеклянное здание. Белое. Почти бесшумное. Там даже пахло иначе. Не лекарствами. Чем-то холодным, дорогим и идеально чистым. Сухой запах кондиционеров смешивался с тонкими сладковатыми ароматами, от которых кожа на руках покрывалась мурашками. Будто само место пыталось напомнить: сюда приходят не обычные люди. В приёмной сидели омеги. Я понял это сразу, даже не чувствуя их запаха. По тому, как вели себя остальные. Люди двигались рядом с ними осторожнее. Говорили тише. Никто не толкался. Не смеялся громко. Не смотрел слишком долго. Я вдруг почувствовал себя чудовищно грубым просто из-за звука собственных шагов. Слишком тяжёлых. Слишком громких. Будто моё тело занимало здесь больше места, чем имело право. Когда врач открыл результаты анализов, его брови едва заметно дрогнули. Потом он посмотрел на меня. Не как на альфу. Даже не как на пациента. Как на что-то редкое. И от этого взгляда внутри всё неприятно сжалось. Кожа на затылке натянулась. Сердце вдруг ударило сильнее. - У вас рецессивный омежий тип. Мир будто моргнул. Я сначала даже не понял смысл слов. Просто сидел и смотрел на врача, чувствуя, как внутри груди медленно разливается горячий липкий страх. Рецессивный. Омежий. Нет. Этого не могло быть. Меня резко затошнило. Желудок скрутило так сильно, что перед глазами поплыло. Пальцы похолодели мгновенно, будто кровь отхлынула от рук. Под рубашкой по позвоночнику медленно потёк ледяной пот. Я сидел неподвижно, но внутри всё дрожало. Сердце колотилось тяжело и быстро, отдаваясь болезненными ударами где-то в горле. - Анализ подтверждён трижды, - спокойно продолжил врач. - Поздравляю. Поздравляю. Это слово ударило сильнее диагноза. Потому что мама заплакала сразу. Я услышал её всхлип раньше, чем повернул голову. Отец закрыл лицо ладонью и выдохнул так тяжело, будто ждал этого момента всю жизнь. А я… Я чувствовал только ужас. Потому что внезапно понял: моя жизнь больше мне не принадлежит. Меня не отправят в офицерскую академию. Не пустят на тяжёлую работу. Мне больше нельзя будет жить как обычному человеку. Потому что омег берегут. Охраняют. Ими восхищаются так сильно, что перестают видеть в них людей. Через месяц пришло письмо. Приглашение в Высшую Омежью Академию. Место, куда обычные альфы никогда не попадали. Там учились будущие президенты, хирурги, дипломаты, композиторы. Люди, которые потом управляли миром. Когда я впервые вошёл на территорию академии, мне показалось, что я случайно попал в чужой сон. Белые здания утопали в садах. Стеклянные галереи отражали солнечный свет. Фонтаны шумели тихо и ровно. Никакой суеты. Никаких криков. Никакой грубости. Омеги проходили мимо меня, и воздух вокруг будто менял плотность. Их запахи были едва ощутимыми, но тело реагировало мгновенно. Сердце ускорялось. Мышцы напрягались. Внизу живота появлялось странное тянущее чувство — горячее, неприятное, почти болезненное. Будто внутренности медленно стягивали невидимой нитью. Инстинкт. Я ненавидел его. Потому что впервые в жизни моё тело начало подчиняться кому-то раньше, чем разум успевал вмешаться. Особенно рядом с чистокровными омегами. Они смотрели спокойно. Уверенно. Так, будто заранее знали, что мир всё равно однажды склонится к их ногам. И хуже всего было то, что мир действительно склонялся. В столовой альфы обслуживали омег первыми. В аудиториях преподаватели говорили с ними мягче. Даже охрана реагировала на омежий запах быстрее, чем на сигнал тревоги. А я сидел среди них и чувствовал себя ошибкой. Слишком высокий. Слишком резкий. Слишком телесный. Мне казалось, они сразу видят, что я вырос как альфа. Это читалось во всём. В том, как широко я ставил ноги, когда сидел. Как резко поворачивал голову. Как смотрел прямо в глаза. Омеги так себя не вели. Они были другими. Текучими. Плавными. Опасно красивыми. И рядом с ними я вдруг начал чувствовать собственное тело слишком отчётливо. Тяжесть рук. Ширину плеч. Грубость голоса. Слишком громкое дыхание. По ночам я долго лежал без сна в огромной комнате общежития и слушал, как бьётся сердце. Иногда мне казалось, что академия медленно меняет меня изнутри. Ломает. Перестраивает. Потому что здесь омегой быть означало не слабость. Это означало, что однажды весь мир научится подстраиваться под ритм твоего сердца.