JUS GLADII

Лаура была молодой кэналлийкой, смуглолицей и черноглазой, с роскошной копной темных кудрей, небрежно спрятанных под платок. Она много возбужденно говорила, мелодично растягивая гласные; провела Агнес наверх, показала её комнаты, сообщила, что покои соберано — так здесь называли герцога — располагаются в противоположном крыле, и припроводила в купальни. Мир терял ясность в ароматном белесом мареве. У Агнес кружилась голова от окружающего жара и неумолкающего стрекотания прислужницы. Она наблюдала своды стройных колонн, выложенные лазурной плиткой, затем уронила взгляд в белоснежную чашу купели. Расторопная Лаура между тем потянулась к завязкам дорожного платья — герцогиня инстинктивно отпрянула. — Не нужно. Бросив на госпожу пытливый взгляд, кэналлийка тихо отступила. — Желаете чего-нибудь? Я могу принести вина и фруктов. — Нет, благодарю. — Агнес наблюдала себя словно со стороны. — Ты свободна. Камеристка поклонилась. — Я подготовлю свежую одежду, если мне дозволено разобрать ваши вещи. — Да, пожалуйста. Она не хранила ничего важного, кроме Эсператии. Оставшись одна, Агнес медленно стянула креповое платье и пропыленные нижние юбки, выступила из жестких туфель, распустила подвязки чулок и тугую шнуровку корсета, потянула ленту в волосах. Мутный восторг освобождения отозвался телесной слабостью. Она укрыла лицо ладонями, растерла глаза до темных пятен — гретая вода, исходящая терпкой сладостью, представилась на мгновение живым алмазом, лениво играющим гранями в неверном свете свечей.

***

— Что ты делаешь? Лаура от неожиданности едва не выпустила из пальцев флакон арганового масла. Ей казалось, госпожа задремала, пока она отлучалась за туалетными принадлежностями. — Расчесываю ваши волосы, дорита, — сообщила она нелепо. — Я вполне справлюсь сама, — медленно произнесла герцогиня, и в её тоне скользнуло нечто — не холодное, но пронзительное, — отчего камеристка совсем смутилась. — Прошу прощения. Я прежде не служила благородным эрэа, но покойная матушка прислуживала доре Долорес. Она всегда… — Я понимаю. — Агнес знала, что перебивать неучтиво, но усталость взяла свое. — В моем доме принято иначе. Я скажу, если понадобится помощь. — Как прикажете, дорита. Свой гребень из светлой липы с незатейливым орнаментом Агнес получила в подарок. Тетя Аурелия приехала тогда навестить герцогиню после родов и увидеть крошку Эдит. Она помнила этот день, как если бы всё случилось вчера. Отец часто отсутствовал — в те годы он не вышел ещё в отставку, — но к матушкиному сроку всегда оказывался в замке. От старой служанки ей довелось слышать, что причиной тому стало её, Агнес, рождение. Герцог Окделл хотел сам дать имя старшей дочери, но эрэа Мирабелла, отчего-то не желавшая исполнить волю супруга, в отсутствие оного нарекла её иначе от условленного. Более эр Эгмонт не позволял герцогине подобных вольностей. Агнес не знала, была ли история правдивой, и в глубине души вовсе не желала узнать. Довольно того, что отец приехал и Айри, тайно освобожденная от рукоделия и заучивания священных стихов, носилась с Диконом по двору, разыгрывая баталии. Агнес тоже хотелось к ним, бегать и смеяться, но матушка всегда гневалась за неподобающее поведение, и нарушать её заветы сейчас, когда она, слабая и усталая, который день не покидала комнат, казалось жестоким. Не желая более искушать себя, девочка отступила от окон, чтобы проверить кроватку годовалой Ди. Графиня Ларак вошла, когда Агнес, увлекшись, играла со смеющейся сестренкой кружевной манжетой. К счастью, тетушка пребывала в добром расположении и не отослала её сразу. Агнес успела спросить о матери, к которой её не пускали, о новорожденной сестре, которую она видела лишь мельком на руках кормилицы, о здоровье дяди Эйвона и о старшем кузене, что остался в Лараке. На том Аурелия устала отвечать и строго велела повторить «Создателю Всего Сущего», дабы не тратить время в праздности. Агнес покаянно опустила голову и нежданно для самой себя прочла по памяти целиком, ни разу не сбившись. Она воспринимала древний язык подобно музыке — сочетанием ритмизованных интонаций. Так молилась матушка, бесконечно повторяя мотивы под аккомпанемент четок, так выучилась и она. Тетушка осталась довольна её прилежанием и отправила готовиться к ужину. Обычно ужинали тихо, кроме матушки и отца Маттео, бывало, вовсе никого не случалось. Непоседу Айри часто наказывали, не допуская к столу, а Дикон, защищая сестру, протестовал, не являясь в положенное время. Агнес не беспокоилась, так как знала, что хитрецы пробирались на кухню, где маленькому эру с сестренкой вдосталь отсыпали жалостливые кухарки. Тем вечером, однако, в столовом покое было необычайно многолюдно. Ричард в багряном колете с шитьем и Айрис в белом кружевном платьице — маленькие и нарядные, они казались игрушечными посреди громадного каменного зала. Позади них неловко топтался худощавый молодой человек, одетый по форме, — отцовский порученец, прибывший в отпуск вслед за господином. По другую сторону расположились дядя Эйвон с тетей Аурелией, обернутые в серый атлас, и шамкающий губами отец Маттео. Эрэа Мирабелла спустилась под руку с супругом. Она казалась неестественно осунувшейся в тяжелой багряной парче, с широким венчальным браслетом на слабом запястье — или же Агнес просто давно её не видела. Родители во главе стола придавали происходящему завершенности, непривычной этому дому. Агнес не запомнила в итоге ни молитв, ни тостов, ни разговоров. Она наблюдала отца, такого статного в простом черном колете, и краем глаза следила за младшими. Сам герцог едва ли взглянул на неё дважды за вечер. Агнес, впрочем, никогда не полагала несправедливым, что ей предпочитают брата. Разве что в раннем детстве хотелось тоже посидеть у отца на коленях. В конце трапезы, когда детей вот-вот должны были сопроводить по комнатам, дядя Эйвон, раскрасневшийся от вина, заговорил о наследии. Дикон явно начинал клевать носом, но Айри подбила его локтем — сообразила по жесту тетушки, что сейчас будут подарки. В самом деле, едва граф изволил закончить, Аурелия торжественно вручила Ричарду легкую рапиру с посеребренным эфесом, Айрис — расшитую лентами ярмарочную куклу и протянула Агнес небольшой светлый гребень. Завернутый в хлопковый отрез, он тонко пах сладким медом. Агнес сморгнула тень воспоминаний — и обнаружила под пальцами чуть влажные сплетенные волосы. Лаура по-прежнему стояла неподалеку, наблюдая с настороженным интересом. — Я бы хотела помолиться. — Девочка не знала более учтивого способа выставить вон. Когда шаги за дверью стихли, Агнес подхватила гребень и прижала к лицу, вбирая истончившийся со временем аромат. В груди осел лишь напоенный жаром дух купален. Агнес, казалось, была не в себе. Она встала и медленно обошла комнату, ступая босыми ногами; бездумно огладила шелковые шпалеры, разделенные панелями из темного дерева. Всё в этом месте дышало давней тихой роскошью. Надорская твердыня в лучшие свои времена не сравнилась бы со здешними убранствами, но её тревожила отнюдь не бедность родного дома. Тоска терзала её, царапала ребра, накатывала волнами ознобной дрожи — так обрывались нити, связывающие её с прежней жизнью. Обессиленная, она упала в кресло у окна, обитое тисненым бархатом. На серебряном подносе по левую руку покоилась пурпурная виноградная гроздь. Агнес потянулась к ней, не чувствуя голода, ведомая отчаянием и любопытством. Ягода оказалась сладкой, точно мед, с изысканным терпким привкусом.

***

Она не помнила, как уснула, только как теплый черный сон оборвался пронзительным светом. Окна заливал рыже-алый закат, и Агнес против воли засмотрелась. Няня всегда говорила: дурная примета — наблюдать закат, особенно такой, беснующийся неистовыми красками. Дикону и Айри она приходилась кормилицей. Та женщина, что прикладывала к груди саму Агнес, умерла от лихорадки на Зимний Излом, когда девочке не исполнилось и года. Если подумать, тоже дурная примета. Позади раздался невнятный шорох, герцогиня обернулась. Лаура виновато сжимала передник. Агнес не слышала, как она вошла. — Ты не стучишь? Не спрашиваешь дозволения? — Ей вовсе не хотелось звучать надменно, но промолчать здесь было нельзя. — Простите, дорита, я боялась вас разбудить, — откликнулась камеристка. — В следующий раз… — Да, — оборвала она, — спасибо. Который час? — Шестой, дорита. — Девица вскинулась, глаза её снова заблестели. — Соберано ждет вас к ужину. — Помоги мне с платьем. Уже одетая к выходу, герцогиня тронула пальцами небольшой карас, оправленный в золото. Украшений не дозволял траур, но это кольцо она носила всегда — сперва на указательном, теперь на безымянном. Отец говорил: когда вырастешь, будет впору на мизинец. Агнес Окделл вдруг показалась себе уже очень-очень взрослой — и торопливо отогнала тщеславную горькую мысль.

***

Даме дозволено опаздывать, равно как сослаться на недомогание и не явиться вовсе. Алва не ожидал от дочери Окделла любезной почтительности, но сохранял пока надежду, что девица не морит себя голодом во имя Единого. Эрэа Агнес изволила спуститься через четверть часа — на середине третьего бокала — в сизом платье, приличном не герцогине, но монастырской послушнице. На плечи ниспадал мафорий — единственный шелк в её облике. — Я задержалась. Прошу прощения. Она поклонилась — под всколыхнувшейся тканью мелькнули тщательно уложенные косы. Рокэ поднялся навстречу. — Не стоит извинений, — светски отозвался он. Алва усадил её как подобает. Девочка, не прикасаясь к приборам, сложила руки на коленях. Было в беззащитных узких ладошках что-то от страдалицы Катари, хоть едва ли надорская blanca doncella столь же искусна в притворстве. — Как вы расположились на новом месте? — поинтересовался герцог, пока проворные слуги несли к выставленным закускам горячее. — Я всем довольна, Ваша Светлость. — Замечательно, — протянул Рокэ. — В таком случае я возьму на себя смелость прояснить некоторые детали вашего здесь пребывания. — Агнес подняла глаза. — Нынешние комнаты, если они вас удовлетворяют, обустраивайте по своему вкусу. Можете забрать ключ. Единственный дубликат имеется у Хуана. Герцогиня кивнула, сохраняя на лице непроницаемое выражение. Ему почудилась странная реминисценция в этих стройных строгих чертах. Он продолжал: — Все прочие залы, могущие вас заинтересовать, открыты. Не считая моих покоев, арсенала и нескольких гостевых спален, вы вольны пребывать где и когда угодно. У девочки чуть дрогнул подбородок, и Алва сделал нарочитую паузу, догадавшись, что она собирается говорить. — Мне дозволено пользоваться библиотекой? — произнесла Агнес быстро, словно бы опасаясь отказа. — Разумеется. — Какие книги я могу брать? — спросила она чуть погодя. — Любые, эрэа, — усмехнулся герцог, — хоть сомневаюсь, чтобы большинство из них вас увлекли. Я не полагаю разумным ограничивать тягу к знаниям, характерную вашим летам. Она вновь согласно кивнула, просто и серьезно. А затем, приступая к трапезе, рассеянно повела кистью в порыве запечатлеть молитвенный жест — и смутный прежде образ явился перед Рокэ сам. Почтенная эрэа во вдовьем наряде и её золоченые с проседью волосы, уложенные вкруг головы короной — Алва видел мать Эгмонта Окделла единственный раз. То было так давно, что его нынешней гостьи не случилось ещё на свете. Он — наивный глупец — был тогда безмерно молод, и жизнь казалась игрой, в которой можно одержать победу, если только принять жестокие её правила, не растрачивая годы на сожаления и полумеры. Герцог улыбнулся в бокал и вернул внимание настоящему моменту. — Все слуги также в вашем распоряжении. Сперва может показаться, что некоторые из них дурно понимают талиг, но это заблуждение. Обращайтесь — и они исполнят ваши пожелания, если только те не призваны навредить вам самой. Томленая оленина была вовсе не дурна, но Агнес тихо и сосредоточенно ворошила жаркое, выбирая картофель и тыкву, с редким тщанием обходя мясо стороной. Рокэ подумал отвлечь её от столь унылого занятия. — Ваше образование, полагаю, ещё не окончено? Чему учат благородных эрэа в Надоре? — Богословие, словесность, арифметика, землеописание, шитье… — ровно сообщила герцогиня, будучи явно готовой к подобному вопросу. — И что из этого вы желали бы продолжить? — Всё, если я вправе выбрать. — Языки? — Мне знаком старогальтарский. — По священным текстам, разумеется. Вы уже выучили Книгу Ожидания на память, как Её Величество? — Девица посчитала необязательным отвечать. — Займитесь хоть бы нынешним гальтарским. — Алва усмехнулся. — Да, вам предстоит, среди прочего, изучить придворный этикет и танцы. В столице они понадобятся превыше богословия. — Как угодно Вашей Светлости, — бесцветно отозвалась Агнес и вновь умолкла. — Вас не учили музыке? — поинтересовался Рокэ, следуя более собственной прихоти, нежели необходимости. — Я занималась на лютне и клавесине. — Великолепно. Но вы не питаете к ним теплых чувств? — допытывался герцог. — Я не обнаружила особенных талантов, сколько смею судить, но… — Ему почудилось в этой паузе оборванное дыхание. –… я люблю музыку. Надорская льдинка вдруг заговорила о любви. — Отчего же не сказали? — вкрадчиво спросил он. — У меня нет инструмента. — Так просто, что впору рассмеяться. — Меня не обременит обеспечить вам добрую лютню и любезного маэстро, — веско сообщил Алва. — Благодарю, герцог. — Девица изобразила подобие улыбки, обращенной, впрочем, к нетронутому бокалу. На том беседа подошла к естественному завершению, и мягкий туррон к десерту подали в тишине. Настроения перебивать послевкусие медовой сладостью не отыскалось, и Рокэ лишь наблюдал за своей гостьей. Он видел, как Агнес замерла с прямой спиной, едва заметно терзая край салфетки; не знала, на чем остановить взгляд, чтобы не нарушить ненароком молчание. — Никто не держит вас за столом насильно, эрэа. Идите, если закончили и не желаете более меня наблюдать. — Яд, порождение ленивой привычки, лился легко. Алва бросил в сторону девочки острый насмешливый взгляд. — Или оставайтесь. Кончита, право, будет польщена, если её стараниями вы так скоро обнаружите вкус к южной кухне. Герцогиня обратила на него ясные глаза. Так смотрит ребенок на первого в своей жизни обидчика — уязвимо, растерянно, — не понимая ещё сущности всеобъятной человеческой злобы. Ему вполне отчетливо представились её слезы. Напрасно — хрупкие секунды минули, обнаженная искренность угасла под покровом ресниц. Она тихо поднялась. И удалилась, не истратив на него ни слова, ни взгляда.