На осколках луны

Глава 7. Всё летит к чертям Хогсмит, 1996 год Субботний день Гарри в последнее время был странным. Не в том смысле, в каком он всегда был странным — с его постоянной одержимостью Малфоем, крестражами и мрачными предчувствиями. Нет, он был странным по-другому: он стал чаще оставаться с Гермионой. Смотрел на неё дольше обычного, иногда ловил её за руку в коридоре, будто проверял, что она ещё здесь. — Ты чего? — спросила она однажды, когда он в пятый раз за день поймал её взгляд. — Ничего, — ответил он. — Просто… Рон достал. Рон действительно достал. Он не разговаривал с Гермионой, но за глаза — перед командой по квиддичу, перед Симусом, перед Невиллом — он позволял себе такие вещи, от которых Гарри хотелось применить заклинание подзатыльника. «Она с ума сошла, целоваться с Малфоем», — слышал Гарри однажды в раздевалке. «Может, у неё крыша поехала. Или ей нравятся Пожиратели». Гарри тогда чуть не врезал Рону. Удержался только потому, что понял: это не поможет. Рон был зол, обижен и, возможно, ревновал. Но это не давало ему права быть сволочью. Он ничего не сказал Гермионе. Не хотел её расстраивать. Вместо этого он предложил: — Сходим в Хогсмит? Вдвоём. Ты, я и никакого Рона. Гермиона улыбнулась. Слабо, но искренне. — С удовольствием. Они договорились встретиться у входа в субботу в полдень. Но в одиннадцать сорок к Гермионе подбежал встревоженный Невилл. — Гарри просил передать, — сказал он, запыхавшись. — Дамблдор вызвал. Что-то срочное. Он говорит, чтобы ты не ждала и шла одна. Он подойдёт позже, если получится. Гермиона вздохнула. Дамблдор в последнее время вызывал Гарри всё чаще. И каждый раз после этих вызовов Гарри возвращался мрачнее тучи. — Ладно, — сказала она. — Передай, что я не обижаюсь. Она пошла в Хогсмит одна. Деревня встретила её привычной суетой. Студенты сновали туда-сюда, кто-то тащил пакеты со сладостями, кто-то — с книгами. В воздухе пахло жареным мясом и корицей. Гермиона бродила по улицам без цели, заглядывая в витрины, но почти ничего не замечая. Мысли были заняты другим. Вчерашним вечером. Башней. Луной. И тем, что его там снова не было. «Хватит, — сказала она себе. — Не думай о нём. Ты пришла отдыхать». Она свернула к «Сладкому королевству» и уже взялась за дверную ручку, когда услышала знакомый голос: — Гермиона! Джинни Уизли выскочила из лавки с кульком в руках и сияющей улыбкой. Рыжие волосы разметались по плечам, веснушки на носу горели под слабым зимним солнцем. — Привет, — сказала Гермиона, невольно улыбнувшись в ответ. Джинни была одной из немногих, кто умел поднимать настроение просто своим присутствием. — Ты одна? — Джинни огляделась по сторонам. — А где Гарри? Неужели бросил тебя ради очередного тайного задания? — Дамблдор вызвал, — объяснила Гермиона. — Я решила не сидеть в замке. Решила прогуляться. — Молодец, — Джинни взяла её под руку. — Пошли, я угощаю тебя горячим шоколадом. И расскажешь мне всё. — Мне нечего рассказывать. — Конечно, — Джинни подмигнула. — Поэтому ты и выглядишь так, будто потеряла лучшего друга и не можешь найти. Они зашли в кафе, сели за маленький столик у окна. Джинни заказала две кружки горячего шоколада и принялась болтать без умолку. — ...и потом этот идиот Блейз Забини на тренировке сказал, что Слизерин размажет нас в следующем матче. Представляешь? Я ему так и сказала: «В твоих влажных мечтах, Забини». А он только ухмыльнулся, гад такой. Но мы им покажем. Я выучу новый манёвр, бладжеры просто не успеют за мной... Гермиона слушала вполуха, кивала, иногда улыбалась. Джинни была хорошей. Живой, настоящей, не зацикленной на драмах. Ей нравилось это в ней. — ...а ещё этот мой братец, — Джинни перешла на шёпот, хотя в кафе никого, кроме них, не было. — Рон. Ты знаешь, я с ним тоже не разговариваю. Гермиона удивлённо подняла брови. — Правда? — Правда, — Джинни отхлебнула шоколад. — Он ведёт себя как последний мудак. Я сказала ему это в лицо. Он обиделся. Ну и плевать. Если он не может относиться к тебе как к человеку, значит, он не заслуживает твоего внимания. — Джинни... — Нет, ты послушай, — девушка поставила кружку и подалась вперёд. — Я знаю, что произошло на башне. Все знают. И знаешь что? Мне плевать, с кем ты целовалась. Даже если это был Драко Малфой. Потому что Рон не имел права лезть в твою жизнь. Он сам выбрал Лаванду. Сам. А теперь делает вид, что это ты его предала. Это лицемерие, и я этого не выношу. Гермиона сжала кружку в руках. — Спасибо, — сказала она тихо. — Ты не представляешь, как много это значит. — Ерунда, — отмахнулась Джинни. — Ты моя подруга. А Рон — просто дебил, который не видит дальше своего носа. Она помолчала, потом наклонила голову и спросила мягче: — А ты сама-то как? Ты выглядишь уставшей. И не только из-за Рона. Гермиона хотела отнекнуться, сказать что-то про учёбу, про бессонницу, про обычную хогвартскую усталость. Но Джинни смотрела так прямо и честно, что врать расхотелось. — Всё сложно, — сказала она вместо этого. — Очень сложно. Джинни кивнула, не задавая лишних вопросов. Она была хороша и в этом — умела вовремя остановиться. — Ладно, — сказала она, допивая шоколад. — Когда захочешь поговорить — я рядом. А пока пошли обратно. Они вышли на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, разгоняя остатки сладкой неги. Джинни болтала о чём-то своём, Гермиона кивала и уже представляла, как вернётся в замок, заберётся под одеяло и просто выключит мозг на пару часов. Но на главной улице Хогсмита им преградил путь Блейз Забини. Он шёл им навстречу, засунув руки в карманы, с ленивой ухмылкой на красивом лице. Увидев девушек, он притормозил и окинул их насмешливым взглядом. — О, какие люди, — протянул он. — Гриффиндорские львицы на прогулке. Не заблудились? — Забини, — Джинни усмехнулась, сложив руки на груди. — Ты решил прогулять тренировку? Или Слизерин для тебя слишком скучен? — Ах, мисс Уизли, — Блейз прижал руку к сердцу в притворном жесте. — Вы меня ранили. Кстати, в следующем матче мы вас размажем. Так что готовьте носовые платки. Слёзы, знаете ли, портят макияж. Джинни расхохоталась — громко, заливисто, так, что прохожие обернулись. — О, я тебя умоляю, — сказала она, сверкая глазами. Блейз улыбнулся коварно — та улыбка, которая, наверное, сводила с ума половину девчонок в школе. — Посмотрим, — сказал он, сверкнув глазами. — Посмотрим. И ушёл, не оборачиваясь. — Каким же он может быть невыносимым, — покачала головой Джинни, но в её голосе не было злости. — Таким же, как и ты, — заметила Гермиона. Джинни посмотрела на неё и неожиданно смутилась. — Пошли, — сказала она коротко и ускорила шаг. Они вернулись в замок за час до ужина. Джинни убежала в гостиную Гриффиндора — ей нужно было доделать домашнее задание по зельям, а Гермиона осталась стоять в коридоре, глядя на портрет Полной Дамы. Идти в гостиную не хотелось. Там мог быть Рон. Или Лаванда. Или кто-то, кто снова начнёт шептаться. Гермиона уже устала от этого. Устала от взглядов, от осуждения, от того, что даже Джинни, лучшая из Уизли, не могла защитить её от этой всеобщей любви к сплетням. Ноги сами понесли её наверх. Астрономическая башня встретила её холодом и запахом дыма. Он был здесь. Сидел на её привычном месте — на парапете, свесив ноги в пустоту, и курил. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне бледного вечернего неба. Луна ещё не взошла, но звёзды уже зажигались одна за другой. Гермиона подошла тихо. Остановилась рядом, не касаясь. Встала так, чтобы видеть его профиль — острый, бледный, с тенью под скулами. — Паршиво выглядишь, Малфой, — сказала она. Он усмехнулся, выпустил дым в небо и повернул к ней голову. — Всякие зануды тут топчутся, — ответил он колко. Но в его глазах не было привычной злости. Только усталость — бесконечная, всепоглощающая. Гермиона не обратила внимания на его слова. Вздохнула и замолчала. Они стояли в тишине. Такой же, как и раньше. Не тяжёлой — привычной. Когда не нужно говорить, потому что всё и так понятно. — Где пропадал? — спросила она наконец. Он не ответил сразу. Раскурил сигарету, потушил её о перила и только потом сказал: — Соскучилась, что ли? — Ещё чего, — фыркнула она. Он тихо засмеялся — коротко, безрадостно, но настояще. Гермиона улыбнулась. Сама не заметила, как это произошло. Они снова замолчали. Внизу кто-то крикнул — далеко, неразборчиво. Где-то в лесу ухнула сова. Гермиона смотрела на звёзды и чувствовала, как напряжение уходит из плеч. Рядом с ним, как ни странно, было легче дышать. И вдруг Драко сказал: — Какая-то херня происходит. Она повернулась к нему. — В каком смысле? — Я раньше на дух тебя не переносил, — сказал он, не глядя на неё. — Как и ты меня. А теперь… — он запнулся. Пальцы сжали край парапета. — Теперь я хожу сюда каждый вечер и спокойно тебя выношу. Гермиона подняла бровь, изобразив театральное возмущение: — Ах, ты меня терпишь! Драко улыбнулся — краем губ, но искренне. — Хуйня это всё, Грей… — он снова запнулся, потом выдохнул и закончил: — Гермиона. Она кивнула. — Согласна, — сказала она тихо. — Всё это — полная хуйня. Он повернулся к ней. И только тогда она заметила, как близко они находятся друг к другу. Она видела отражение звёзд в его серых глазах. Видела, как его взгляд скользит по её лицу — медленно, внимательно. Она закусила губу. Сердце колотилось где-то в горле. «Нет, — подумала она. — Пожалуйста, только не сейчас. Только не снова». Но он уже смотрел на её губы. Драко поднял руку. Медленно, давая ей время отстраниться. Ладонь легла на её щеку — холодная, шершавая, но осторожная. Он погладил её большим пальцем, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки. Гермиона не отстранилась. Вместо этого она накрыла его ладонь своей. Тонкими, дрожащими пальцами. — Это неправильно, — сказал он хрипло. — То, что я хочу снова тебя поцеловать. — Да, — выдохнула она. — Неправильно? — Да. Он усмехнулся — той самой кривой улыбкой, от которой её сердце делало кульбит. — Я привык, что в моей жизни много чего неправильного, — сказал он. И наклонился. Поцелуй был не таким, как в прошлый раз. Тогда это была месть, боль, отчаяние — поцелуй-укус, поцелуй-оскорбление. Сейчас всё иначе. Сначала — нежно. Его губы коснулись её губ почти робко, будто он боялся, что она исчезнет. Гермиона не двигалась. Боялась спугнуть. Или спугнуть себя. А потом внутри что-то взорвалось. Она ответила. Слишком жадно, слишком отчаянно, слишком… правильно. Пальцы вцепились в его пальто, притягивая ближе. Его рука скользнула с её щеки на затылок, запуталась в волосах. Поцелуй стал глубже. Требовательнее. Как будто они оба пытались выиграть битву, о которой никто не объявлял. Драко оторвался первым. Он смотрел на неё — тяжело дыша, с расширенными зрачками, с каким-то странным выражением на лице. В его глазах плескалось удивление. Или страх. Или то и другое вместе. — Это… — он сглотнул. — Это ёбаный пиздец, — выдохнул он. Гермиона не поняла. Смотрела на него смятенно, всё ещё не в силах отдышаться. Губы горели. Внутри всё дрожало. — Что? — прошептала она. Вместо ответа он продолжал смотреть на неё — изучал её лицо, как будто видел впервые. — У тебя красивые глаза, — сказал он. Просто. Тихо. Как будто говорил сам с собой. Гермиона смутилась. Опустила глаза, и щёки залились краской. — Драко… — начала она. — Блядский пиздец, — повторил он, но теперь — с улыбкой. Сказал это так, будто подводил итог чему-то важному. Он спрыгнул с парапета. Гермиона подумала — уходит. Сердце оборвалось. Но он не ушёл. Он шагнул к ней, схватил за талию и прижал к холодному камню. Так, что она оказалась между ним и парапетом, без возможности отступить. Не то чтобы она хотела отступать. — Ты… — выдохнула она. Он не дал ей закончить. Поцеловал снова — на этот раз без нежности. Жадно, собственнически, так, что у неё потемнело перед глазами. Он пах дымом и мятой, и его пальцы впивались в её бёдра, притягивая ещё ближе. А она отвечала. И не хотела останавливаться. Каждый из них перешёл черту. Ту черту, которую переходить не планировал. Ту, за которой не было возврата. Им было плевать. Они оторвались друг от друга, когда внизу послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице — тяжело, неуклюже. Гермиона прижала ладонь к его груди, отстраняя. Драко нахмурился, но отпустил. Отступил на шаг. Они стояли, глядя друг на друга, и оба тяжело дышали. — Завтра? — спросил он. Коротко, без объяснений. — Завтра, — ответила она. Шаги приближались. Драко сделал знак — уходи, — и она метнулась к противоположной лестнице, той, что вела вниз, в безопасную часть замка. Уже на бегу она услышала голос Филча: — Кто здесь?! Я слышал! Выходите! Но она уже скрылась за поворотом. В гостиной Гриффиндора она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Губы всё ещё горели. Пальцы дрожали. «Что я делаю? — спросила она себя. — Что мы делаем?» Ответа не было. Но где-то внутри, там, где она прятала все свои страхи, распускался цветок. Маленький, хрупкий, невозможный. Она не знала, умрёт он или расцветёт. Но знала одно: отступать уже поздно. Она пересекла черту. И он — тоже.