На ковер

Минхо

Минхо добавляет меньше острого соуса в ужин и довольно щурится, когда Джисон съедает две порции. В собственном же рту пресно — привычный к острой еде, он не совсем удовлетворен вкусом. Джисон встроился в жизнь Минхо, проник в самый центр продуманной системы, перестал быть просто переменной в формуле. Минхо не может отделить, когда закончил лепить из Джисона и когда тот сам начал принимать нужные формы, чтобы порадовать. — Господину нравится? — с хитринкой спрашивает Джисон, пока делает Минхо массаж, когда они отдыхают после ужина и вечернего просмотра фильма. Он периодически прижимается, обнимает, радостно хихикая, а поиски триггерных точек в мышцах перемежаются с поцелуями. Джисон просто обожает, когда Минхо дает себя трогать столько, сколько ему хочется. — Нравится, жучок, ты молодец, — мычит Минхо, расслабленно растянувшись на диване. Проблема в том, что у желания Джисона нет границ, у его насыщения нет дна, и нет конца той жажде, которую он испытывает. И Минхо это понимает. От похвалы Джисон сжимает мышцы особенно сильно, заставляя застонать от боли. Тут же гладит, целует и даже несколько раз облизывает больное место в качестве извинения. — Джисон, я не сахарный, — смеется Минхо. — На вкус даже слаще. — Тебе лучше знать, — хмыкает Минхо. Он чувствует теплые руки на пояснице — уверенные, на заднице — уже осторожные. Джисон мнет ягодицы, словно кот свою лежанку. — Господин, можно я… вам отсосу? Минхо смеется и переворачивается под Джисоном. Он не успевает даже подумать — тот уже стекает на пол, становясь на колени. Рука сама тянется к голове, чтобы нежно почесать за ухом. Джисон довольно щурится и облизывает губы. — Такой идеальный для меня, — голос звучит более задумчиво, чем Минхо планировал, но Джисон, кажется, не замечает этого. — Делай что хочешь. Он откидывается на спинку дивана, сам спускает трусы и закидывает руки за голову. Джисон смотрит круглыми глазами и аккуратно, почти невесомо трогает за щиколотку. Минхо с улыбкой кивает, и тот, прежде чем взять член в руки, азартно мнет его бедра. Сосет Джисон с таким же рвением, с которым обычно слушается, — заглатывает по самые яйца, работает языком и сладко причмокивает, от удовольствия закатывая глаза. Вид такого Джисона всегда восхищает, но сейчас этого кажется недостаточно. Счастливый Джисон лучше довольного, а счастливый он — одуревший, подчиненный до абсурда и грязный. По своей воле лишенный свободы кроме той, которую дает ему Минхо. Именно такой Джисон взывает к демону внутри Минхо, который вылезает полакомиться жалобными скулежом, слезами и стонами. По-настоящему его можно насытить лишь страхом и болью, но Минхо не хочет кормить его Джисоном. Хочет оставить Джисона для себя. Он берет его за запястья и просовывает кисти под свои бедра, и Джисон, оторвавшись от члена, поднимает взволнованный взгляд. По подбородку уже течет слюна, и Минхо хочет сильнее его испачкать. Он проводит большим пальцем по нижней губе, наслаждаясь тем, как завороженно приоткрывается рот. Пальцы крепко сжимают волосы, заставляя Джисона приблизиться. Тот вытягивает язык вперед, торопливо пытаясь дотронуться им до головки. — Какой ты жадный, — Минхо цокает и опускает Джисона ртом на всю длину, чувствуя, как нос утыкается в лобок. Пару секунд он справляется, потом горло начинает сжиматься, а из глаз брызгают слезы. Но Минхо не отпускает, даже когда слышит задушенные хрипы. Джисон не пытается сжать руками бедра или отстраниться, лишь прижимается теснее носом к лобку, слюнявит яйца и содрогается, натянутый на член. Кажется, что Джисон готов задохнуться с ним во рту, и эта мысль одновременно и пьянит, и пугает. Что, если Минхо когда-нибудь не сможет остановиться? Что, если просто не захочет? Он отрывает Джисона от себя за волосы, тот пару раз кашляет, но снова широко открывает рот и тянется к члену, высунув язык. Легкая пощечина заставляет Джисона резко выдохнуть. Минхо сплевывает ему в рот, восхищенно наблюдая, с каким наслаждением Джисон принимает. Принимает всего Минхо. — Грязная, жадная шлюха, — говорит отрывисто. — Мяукни, и, может быть, я дам тебе то, чего ты хочешь. Джисон с трудом фокусирует взгляд и несколько раз очень правдоподобно жалобно мяукает. Минхо чувствует, что плывет. Кажется, у Джисона просто не существует границ: куда бы Минхо ни дотянулся — не чувствует сопротивления. Одна его часть хочет исследовать Джисона до конца, пока вторая опасается, что никакого конца не существует. Во взгляде Джисона — отчаянное желание. У Минхо на мгновение перехватывает дыхание, он не может понять, принадлежит ли это желание Джисону или оно его собственное, приумноженное и отраженное в круглых заплаканных глазах. Он начинает быстро трахать Джисона в рот, наслаждаясь влажными, хлюпающими звуками. Горячая глотка, спазмированная и плотно обхватывающая член, ощущается невероятно — Минхо даже не пытается сдержать одобрительное мычание. Неровные гортанные хрипы Джисона подводят к краю быстрее, чем хотелось бы. Он вновь отрывает Джисона от члена, чтобы кончить ему на лицо. Тот счастливо улыбается, принимая сперму. Минхо удовлетворенно разглядывает его, достаточно быстро возвращая себя из азартного возбуждения. — Не жестко? — он спрашивает больше для того, чтобы Джисон тоже вернулся: на секунду задумался, оценил свое состояние. — Возможно, я был создан для твоей жестокости, — отвечает тот, не задумываясь ни на секунду. Минхо чувствует, что возбуждается снова, но что-то в этих словах царапает: он бы не хотел, чтобы Джисон был создан для его жестокости по определению, он бы хотел, чтобы тот сам выбрал эту жестокость. Он любит, так чертовски любит эту поэтичность в Джисоне, недоступную ему самому, но смущается и скрывает это за саркастическим смешком. — Не слишком ли высокопарно? Не думал пойти в писатели? Джисон собирает сперму с уголка губ языком и одурело улыбается. — И буду писать всю жизнь только про тебя.

***

Минхо прибирается дома, пританцовывая под новую песню популярной женской кей-поп группы. Слова глупые до невозможности, по сути это и не слова вовсе, но повторяя их и незатейливые движения из хореографии посреди гостиной, пока пылесосит, он чувствует, что все под контролем само по себе. Не нужно решать, в какой части дивана должна лежать подушка, он просто кидает ее туда, где ей самое место. Не нужно следить, насколько ровно она там лежит. Сейчас она на диване и уж точно не будет своевольничать и сбегать в спальню. Представив, как подушка ехидно хихикает и несется в спальню, быстро перебирая своими мягкими ножками-кисточками, Минхо смеется. — Ра-та-та-та, а-е! — подпевает он песне, поигрывая плечами. Пыль вытирается не слишком аккуратно и в основном там, где она сильно видна. Минхо смотрит на верхнюю полку под потолком и опасливо косится на стул. Мысль о том, чтобы залезть туда ради какой-то пыли, не вдохновляет, и он, погрозив кулаком в потолок, идет на балкон, чтобы повозиться с цветами. Каждому растению здесь он дал имя. Семь суккулентов — по именам мемберов любимой музыкальной группы детства, Минхо даже кажется, что они напоминают артистов внешне. Плющ назвал именем маминой подруги, той, что везде сует свой нос. Красивую кустовую розу — в честь одного привлекательного актера. Неказистый фикус — как самого популярного мальчика в школе. Просто потому что Минхо в этот фикус очень верит. Закончив с уборкой, он валится на диван. В животе урчит, Минхо мысленно перебирает содержимое холодильника и тяжело вздыхает. Открывает приложение доставки, бездумно скролит несколько минут и звонит Чанбину. — Что ты сегодня ел на обед? — спрашивает вместо приветствия. Тот слышит не с первого раза, и это неудивительно — Минхо говорит, уткнувшись лицом в подушку. Ту, что не убежала в спальню. — Ты меня ни с кем не перепутал? — хихикает Чанбин. — На мне вроде ни ошейника, ни кольца. Или учишься на диетолога? Из Минхо вырывается усталый стон. Он садится на диване и говорит прямо в динамик: — Ни с кем я не перепутал, не ерничай. Что ты ел? Чанбин несколько секунд что-то жует. — Ну вообще, я ем прямо сейчас. Кальбитан и много салата, рис с кимом, даже без закусок. Скромненько сегодня. — Кальбитан пойдет, — соглашается Минхо себе под нос. — Но что-то ты и вправду скромненько. — Пузо не хочу нажрать, надо соответствовать своему парню, — немного хвастливо смеется Чанбин. Минхо вдруг становится серьезным. — Ему всего двадцать два… — тянет он задумчиво. — Молчи, пожалуйста, — шипит Чанбин. — Знаю, разница большая… но что теперь поделать? — Не встречаться с малолетками, например? — Минхо ставит друга на громкую и открывает приложение с доставкой еды. Он кидает в корзину кальбитан, но добавляет сверху еще жареной курицы. Чанбин из динамика жует, но уже без задора, тяжело пыхтит и горестно вздыхает. — Да блядь! Не я, так другой. Прикинь, ему бы попался какой-нибудь психопат вместо меня? Он сам тянется, азартный ужасно! Он не заметит, что что-то не так, пока жареным не запахнет. Минхо вспоминает рассказы Джисона про сайт знакомств. Рука с силой сжимает телефон, пока он цедит: — Один такой Джисона чуть не запиздил, уебок. Знал бы кто — убил. — Ой, как представлю… Пару секунд висит тишина. Минхо оформляет заказ, Чанбин хлюпает супом. — Ставлю на то, что Хенджин мазохист, — равнодушно произносит Минхо, оплачивая еду в приложении. — Такие как распробуют, потом не оттащишь. Так что, может, твоя правда, лучше это будешь ты. А то пойдет искать грозных дядек в сомнительных местах… — Ты позвонил, чтобы меня выбесить, я понял, — зло перебивает Чанбин. — Разговору три минуты, а ты уже мне экзистенциальный кризис организовал и новую паничку. Спа-си-бо, настоящий друг! — Вовсе нет, — возражает Минхо. — Хотел узнать, как твои дела? — Да пошел ты! Чанбин сбрасывает, Минхо хмыкает. Смайлик в поварской шапочке на экране с подписью «Уже готовим ваш заказ!» заставляет улыбнуться в предвкушении обеда.

***

Минхо считает, что держать все в своих руках нисколько не проще бездействия, но гораздо безопаснее и спокойнее. Решать все самому — способ получить хоть какую-то константу в мире бесконечных переменных. Минхо идет по коридору компании, с удовольствием вбирая в себя атмосферу офиса. Мерный шум принтеров, постукивание клавиатур, щелканье мышек сочетаются с цветочным ароматизатором, запахом дерева и чистого ковролина. Он кивает случайным сотрудникам, что встречаются у него на пути, те кланяются и прячут глаза. Встретив того, кого он считает равным, широко улыбается. — Президент Кан, — Минхо кланяется начальству и останавливается. Президент компании — огромный мужчина, выше него на две головы. Он панибратски хлопает Минхо по плечу большой и тяжелой ладонью, заставляя пошатнуться. — Ли, мальчик мой, — коридор вибрирует от громкости голоса. — Тебя-то я и хотел видеть. Минхо настороженно втягивает носом воздух. Президент понижает голос. — Есть слухи, что твой небольшой дизайн-отдел может превратиться в целое направление, — он подмигивает и делает паузу, явно ожидая ответа. — И кто же их распускает? — Минхо говорит мягко, в шутливой манере, и слегка улыбается, пока прикидывает, чем это грозит ему и его ребятам. Под быстрым анализом таится злость. Почему не сказали раньше? Президент смеется — кажется, что от этого звука трясутся стены. Минхо сравнивает этот смех с громом, который не предвещает ничего хорошего. — Потому что сюрпризы должны быть сюрпризами, — начальник снова понижает голос. — В исполнительном совете через год появится новое кресло. — А слухи это потому что… — брать инициативу в какой-то момент стало таким же естественным, как дышать. Минхо не должен сметь, но он смеет и расспрашивает начальство. Президент Кан снисходительно улыбается. Рука в кармане Минхо сама сжимается в кулак. — За это место борются двое, но мне не нужно, чтобы на такой должности сидел чей-то тупоголовый сынок. — Борются двое, — повторяет Минхо эхом. — Поэтому мне не говорили. Я не участвую в соревновании. Кан кивает. — Они могут сколько угодно бороться. Это место займешь ты, я уже все решил. Дай мне полгода на мышиную возню — и торжественно объявим о твоем переходе в вице-президенты. Минхо неглубоко кланяется, вкладывая в этот жест и признательность, и благодарность, и даже немного гордости тем, что именно его кандидатура для президента в приоритете. Он слукавит, если скажет, что не любит руководить, не получает удовольствия от давления на людей или не гордится своей высокой должностью. Сейчас, стоя в коридоре рядом с начальником, Минхо уже видит себя в исполнительном совете. В груди зарождается предвкушение, жажда новых территорий, стремление расширить ареал своего влияния. — Что от меня требуется? — спрашивает он, сглотнув собравшуюся во рту слюну. Если заранее проверить каждый пожарный шланг, тушить пожары гораздо проще. Президент опрометчиво обозвал «мышиной возней» борьбу за власть, в ходе которой люди готовы перегрызть друг другу глотки. Язык проходится по клыкам, Минхо чувствует, что кровь в венах начинает бежать быстрее. Его не нужно спрашивать, готов ли он перегрызть глотки. Президент Кан отмахивается, как от чего-то незначительного, но слова, которые он произносит, тяжелее могильной плиты: — Делай, что делаешь. Просто продолжай быть лучшим. К твоему отделу не должно быть вопросов. Ничего невыполнимого для тебя, правда? — Начальник уходит, насвистывая себе под нос, не дождавшись ответа. Минхо думает, что не зря годами выстраивал свою систему. Руководитель. Доминант. Архитектор. Эти роли так плотно приросли к нему, что иногда Минхо уже не понимает, где заканчиваются они и начинается он сам. Есть ли он там вообще? Минхо отмахивается от этих мыслей и идет в сторону своего отдела. Входя в опенспейс, замедляет шаг и движется тише, чтобы немного понаблюдать, оставаясь незамеченным. Чонин кривится, остервенело что-то печатая. Йеджи задумчиво смотрит на экран, схватившись за виски. Монитор Хенджина виден каждому, кто входит в их отдел, — сейчас стажер методично помечает избранными некоторые цвета в палитре. Джисон… Сдержать легкую улыбку не удается. Его Джисон смотрит в окно и гладит пальцами браслет на запястье. Он ближе всех сидит к окну, и темные волосы пылают, поцелованные утренним солнцем. Джисон что-то пишет или рисует — Минхо не видно, — трет нос, смешно морщится и слегка приоткрывает рот от усердия. Из головы на мгновение вылетают все планы, схемы и правила. Минхо прислоняется к косяку проема и чувствует столько нежности, что начинает колоть в груди. Джисон ловит с поличным — резко вскидывает голову, смотря прямо в глаза. Минхо чувствует, как собственная улыбка становится уже неприлично поплывшей. И тут же стирается, когда Джисон испуганно округляет глаза, быстро кладет что-то в тумбочку и преувеличенно внимательно переключается на экран компьютера. Настроение мгновенно портится. Минхо подходит к ребятам и говорит нарочито громко: — Как дела, паразиты? Чонин вздрагивает и обиженно бубнит: — Чего это мы паразиты? — Паразиты общества, я полагаю, — Йеджи невозмутимо щелкает мышкой, нисколько не испугавшись. — И вам доброе утро, начальник Ли. Минхо тихо смеется — Йеджи редко пугается его по-настоящему и всегда умеет ответить подстать настроению. — Десять баллов Йеджи, сегодня стажер носит ей кофе. Девушка хмурится: — Разве стажеры не носят кофе начальникам? Вы ломаете иерархию. — Может, я выстраиваю новую? — Минхо подмигивает и уходит в свой кабинет. Он подглядывает за отделом через неплотно прикрытую дверь. Йеджи задумчиво хмурится — Минхо верит в ее сообразительность. Если через год ему придется покинуть должность начальника отдела ради кресла вице-президента, то готовить преемника нужно уже сейчас. Йеджи почти готова, ей хватает и твердости, и смелости, и природного влияния. Нужно лишь научить ее правильно распределять обязанности между сотрудниками и не робеть перед высоким начальством. А главное — дать почувствовать и вкус власти, и страх перед ответственностью, чтобы он никогда не отпускал ее, оберегая от глупостей. Джисон выглядит явно огорченным. То ли тем, что ему не досталось внимания, то ли чем-то еще — Минхо давно замечает эту легкую печать обреченности на его лице. Полностью она исчезает только на сессиях и после них, но в остальное время Минхо не может отделаться от мысли, что что-то не так. Нет никаких сомнений, что Джисон обожает своего Господина и уважает своего начальника. Ему нравится форма их отношений, нравится принадлежать без остатка и носить браслет. Но иногда, когда Минхо замечает слегка потухший взгляд, он невольно задается вопросом. Чувствует ли Джисон что-то к самому Минхо?

***

Стажер целый день носит Йеджи не только кофе, но и конфеты. Несколько раз бегает в магазин за мятной жвачкой, банановым молоком и сигаретами. Лишившись привычного обслуживания, Минхо самостоятельно идет на кухню за очередной порцией кофеина. Он слышит смех Джисона раньше, чем видит его, — с отрывистыми отдельными «Ха!» тот всегда звучит насыщенно и солидно. Минхо становится интересно, над чем он так смеется. Ладонь сотрудника отдела гейм-дизайна лежит на плече Джисона. Пальцы легко сжимаются, сминая ткань пиджака. — Я понял, понял, — говорит Джисон, отсмеявшись. Он стоит, прислонившись к стене, и, слегка запрокинув голову, смотрит на широкоплечего мужчину перед собой. Минхо не нужно быть знатоком сигналов тела, чтобы понять, что Джисон расслаблен и доволен собой. И, возможно, по обыкновению слегка флиртует. Но не это волнует Минхо и даже не то, что Джисон выглядит так, будто действительно хочет понравиться. — Бан Чан, — Минхо выпрямляет и без того прямую спину и протягивает руку. Чан — простой сотрудник совершенно другого направления. По статусу — ниже в иерархии компании. Но в иерархии, по которой живет Минхо, Чан равный. Тот, кого не стоит недооценивать. Чан убирает ладонь с плеча Джисона, кивает, пожимает руку и приветливо улыбается. Зеркалит Минхо, вытягиваясь. Несколько секунд они жгут друг друга взглядами. Минхо крайне интересно, что Джисон забыл в компании Чана, почему смеялся рядом с ним и вел себя так свободно? — Налить вам кофе? — неровный голос Джисона, обращенный к нему, заставляет прервать гляделки. Минхо разрывается между отказом, который мог бы продемонстрировать его недовольство, и согласием, чтобы занять Джисона делом. — Я бы тоже не отказался, — Чан невозмутимо пожимает плечами и первым направляется в сторону кухни. — Идете? — окликает, оборачиваясь. Минхо замечает в руках Джисона какой-то блокнот — тот держит его, вцепившись пальцами добела, и идет на кухню, словно на эшафот. На кухне Чан бросает: — Сделаешь мне латте, если не трудно? И Джисон сдавленно угукает, трясущимися пальцами нажимает на кнопку включения кофемашины. Привычное чувство, что все под контролем, испаряется под шипение капучинатора. Джисон готовит кофе Чану первому и только потом принимается за кофе для Минхо. Язык медленно толкается в щеку, когда Чан, отпив кофе, комментирует: — Ну вот как-то умеешь ты! Вкусно, даже на нашей недомашине. И температура идеальная. У Джисона краснеют скулы, он отворачивается и непривычно высоко выдавливает: — Спасибо! Чан смотрит на Минхо поверх кружки с любопытством, и сложно понять, чем оно обусловлено. Сам Минхо занимается оценкой угрозы, и результаты его не радуют. — Я пойду. Работать надо, — Чан кивает на дверь и, прежде чем выйти, добавляет: — Все получится, Джисон! Ты уже очень вырос. — С-спасибо, — повторяет Джисон, запнувшись. Он дышит шумно, с силой сглатывает и не поднимает взгляд. То ли играет в покорность, то ли действительно чувствует себя в чем-то провинившимся. — Что у тебя получится? — вкрадчиво спрашивает Минхо. — Я советовался по поводу новых лого, мне кажется, у меня все какое-то скучное, — скороговоркой отвечает Джисон. — Бан Чан работает в отделе концепт-дизайна, я обратился за свежим взглядом. — Он протягивает кружку двумя руками, слегка поклонившись. — Ваш кофе, Господин, — добавляет шепотом. Минхо берет кружку и долго смотрит на макушку Джисона, размышляя. Он не запрещает никакие контакты, не третирует своего саба странными условиями неуверенных в себе доминантов — всерьез опасается, что Джисон растворится в нем, окончательно потерявшись. А в итоге получает Джисона, прижатого к стене другим мужчиной. Смеющегося с ним. Именно смех задевает Минхо больше всего. Простое человеческое проявление эмоций, лишенное страха, наполненное свободой и легкостью. Что-то, что Минхо хотел бы чаще видеть в Джисоне, когда тот рядом с ним. Он поднимает голову Джисона двумя пальцами и смотрит ему в глаза. Тот не выдерживает и секунды: опускает взгляд в пол и кусает губы. Минхо прячет истинную причину злости за грубым: — Чтоб я больше не видел, как он тебя трогает. И бросает кружку, полную кофе, в раковину. Судя по звуку, она раскалывается, но Минхо уже закрывает за собой дверь кухни. Кофе пить расхотелось.

***

Минхо сидит в своем кабинете, закинув ноги на стол, и задумчиво смотрит в потолок. Все же грусть Джисона хочется чем-то скрасить. Наказывать его за то, что он смеялся с Чаном, — абсурдно. Наказывать за прикосновение коллеги — самодурство, у Минхо таких правил нет. Не давало повода к наказанию и поведение Джисона на кухне — тот явно смутился из-за того, что его увидели с Чаном, был смущен и не старался провоцировать Минхо, как обычно это делает, когда нарывается. А значит, можно побыть щедрым Господином и сделать жучку приятно. Вот только совсем без повода поощрять тоже не хочется — Минхо знает, как быстро Джисон наглеет, когда его балуют просто так. -Я- |«Хочу завтра с тобой поиграть» |«Но сначала мне нужно поднять настроение» От Джисона приходит стикер с мышкой, которая пишет в блокнотик. Минхо улыбается, пока печатает. -Я- |«Пришли мне фото, где ты стоишь на коленях» |«У тебя пятнадцать минут» Немного подумав, он добавляет. -Я- |«И не смей присылать старые фото» Губы Минхо трогает легкая ухмылка.

Джисон

«Блядь, блядь, блядь!» — проносится в голове скороговоркой, когда Джисон читает сообщение. — «Ну где я ему сейчас на колени встану?» Телефон едва не выскальзывает из взмокших ладоней. Джисон сдерживает возмущенное нытье и высовывает язык, обдумывая, как выполнить задание. Архив — идеальное место. Полно мест, куда можно установить телефон, холодный верхний свет. Если взяться руками за металлический стеллаж и смотреть вверх в камеру, может получиться драматичный кадр, Минхо понравится. А главное — там совершенно точно будет пусто. Через пять минут запыхавшийся Джисон обреченно смотрит на небольшую толпу из бухгалтерии. Словно фермеры на грядках, они ковыряются в коробках, стоя кверху задницами. — О, Джисон-и, мальчик мой! — главный бухгалтер годится ему в бабушки. Относится, впрочем, так же. Она сдувает челку со лба и улыбается, когда замечает его в коридоре. — А у нас тут проверка от налоговой. Ищем счет, знаешь от какого числа… а я сейчас скажу, от какого. Джисон что-то сочувственно лепечет и старается ретироваться настолько быстро, насколько это возможно — с этих финотделов станется, еще и его припашут. Еще через пару минут он стоит в коридоре на другом этаже и тоскливо смотрит на занятую переговорку. Жалюзи можно было бы опустить, укрывшись от любопытных глаз, а самому встать на колени у кафедры, создав на фото эффект, будто на него смотрит целый совет директоров. В туалете стоять на коленях кажется одновременно и интересным, и отвратительным. Но телефон установить там негде, в кабинке тесно, а чтобы сделать фото рядом с раковиной, нужно иметь кого-то на стреме. Гениальная мысль приходит одновременно с Хенджином, идущим по коридору. Джисон цепляет его под руку. — Куда идешь? — В туалет, — отвечает тот и тут же быстро добавляет: — Я сделал задание! Чонин одобрил, и… — Да в жопу это все, пойдем, поможешь! — он хихикает. — У меня тоже есть… задание. В туалете Джисон аккуратно проверяет, не заняты ли кабинки. Убедившись, что никого нет, он смотрит на часы. — Короче, я встану на колени, а ты меня сфоткай, у нас есть семь минут, — говорит торопливо. — Зачем? А если кто-то войдет? — глаза Хенджина округляются. — Для Минхо, у меня жесткий дедлайн. Одной рукой держи дверь просто. Джисон радуется, что пол в туалете не сильно грязный, и идет в угол напротив раковин, на ходу расстегивая рубашку. Хенджин качает головой, думает пару секунд и срывается с места. — Эй, — возмущенно шипит Джисон, запахивая на себе уже расстегнутую рубашку. — Дверь держи, дурень! Хенджин молча идет вглубь помещения: последняя кабинка оборудована под техническую кладовку. Из нее он вытаскивает швабру. Джисон пытается представить, как можно использовать этот инвентарь для фото, но Хенджин вставляет черенок в ручку двери, фиксируя ее закрытой, и слегка кланяется, на манер актера в театре. — Обидно, что не я до этого додумался, — бормочет Джисон. Остается всего четыре минуты, он нервно облизывает губы. Джисон снимает рубашку и жилетку. Оставшись в одних брюках, рывком вытаскивает ремень из шлевок и протягивает Хенджину. — На, — выставляет вперед руки, прижав запястья друг к другу. — Сделай мне типа наручники из ремня. Хенджин забирает ремень, крутит его в руках и пытается просто обмотать его вокруг запястий. Нервный ком внутри Джисона увеличивается и пульсирует. — Ты чо, не умеешь, что ли? — он не хочет звучать обвинительно, но получается именно так. Фиксировать запястья ремнем — не тот навык, который Джисон ожидает от каждого встречного. Но времени для выполнения задания все меньше, к нервам примешиваются страх и беспокойство. Не хочется, чтобы Минхо разочаровался или передумал играть с ним. Еще больше не хочется, чтобы он выбрал для игры кого-то другого. — Прости, — Хенджин смотрит виновато. — Ты можешь мне показать, я быстро учусь… — Так, ладно, — Джисон перебивает его жестко, понимая, что времени на антураж совсем не осталось. Он отдает свой телефон с включенной камерой и отходит к стене. Опускается на колени, заложив руки за спину, и смотрит в камеру снизу вверх так просяще, словно он щенок, которого три дня не кормили, наблюдающий за ужином хозяев. Холодный кафель охлаждает кожу даже сквозь брюки, а прохладный воздух заставляет тело ежиться. Соски мгновенно твердеют, руки покрываются гусиной кожей. — Ебать ты горячий, — шепчет Хенджин, направляя на него камеру. Легкое самодовольство поднимается в Джисоне вместе с противным сомнением. «Подумает ли Минхо, что я горячий?» Щелк! Щелк! Щелк! Джисон уже собирается подняться с колен, но Хенджин, судя по всему, ловит кураж. — Подожди! Голову чуть набок, будто тебе только что дали пощечину. Щелк! — А теперь опусти вниз! Смотри на пол. Кла-асс! Щелк! Щелк! Щелк! Джисон рывком поднимается и бросается к Хенджину, игнорируя протесты и просьбы попозировать еще. Он быстро листает двадцать фотографий и отправляет пятнадцать из них — всматриваться и выбирать просто нет времени. Задание оказывается выполненным за минуту до дедлайна, Джисон облегченно выдыхает, чувствуя, как внутри развязывается узел напряжения. Он облегченно выдыхает, умывается холодной водой, вытирает лицо и уже внимательнее просматривает фотографии. — Ого… — тянет растерянно. — Если бы не работа, такое и на аватарку можно поставить. Как ты это сделал? На фото Джисон более рельефный, чем в зеркале: яркие тени контрастируют с подсвеченными скулами и верхней частью подкачанной груди. Хенджин, все еще держа ремень в руках, смущенно пожимает плечами. — Я проходил курсы по фотографии, это мое хобби. Джисон одобрительно мычит и одевается. Смотрит на себя в зеркало и чувствует невероятный подъем: он красивый, он находчивый и, в конце концов, он чертовски хороший саб. — Спасибо, — Джисон с широкой улыбкой смотрит на Хенджина, который вдруг кажется меньше, чем есть на самом деле, и таким невинным, что хочется его немного испортить. — Ладно, давай покажу, что с ремнем делать. Тот протягивает руки и заинтересованно следит, как за несколько нехитрых движений ремень сковывает запястья, превратившись в симпатичные и крепкие наручники. Хенджин пытается освободится, но терпит неудачу. — А крепко! — улыбается. — Но мне нужно будет еще на видео тьюториал записать. Джисон смотрит на Хенджина со связанными руками. Тот, притихший и слегка зарумянившийся, глядит в ответ. Джисону кажется, будто он слышит биение сердца — своего или чужого, разобрать сложно. Вполне вероятно, что они стучат в унисон. Чужие ресницы подрагивают, словно в замедленной съемке. — Часто Минхо дает тебе подобные задания? — спрашивает Хенджин хрипло, облизнув губы. Джисон приближается, пока они не сталкиваются, а связанные руки Хенджина не упираются ему в живот. — Иногда, — отвечает шепотом. Между их губами остается пара сантиметров, когда уши улавливают тяжелые шаги в коридоре. Джисон бросается к двери и выдергивает швабру из ручки двери. Потом пихает Хенджина к кабинке, служащей кладовкой. Дверь за ними успевает закрыться за секунду до того, как в туалет кто-то входит и, брякнув пряжкой ремня, начинает мочиться. Запах чистящих средств ударяет в нос, под ногами — небольшой пятачок голой плитки, вокруг которого ведра с висящими на них тряпками, швабры и бутылки с химией. Места почти нет, и приходится стоять вплотную друг к другу. Хенджин горячий, дышит поверхностно и постоянно облизывает губы. Джисон следит за розовым языком, который обводит нижнюю губу кончиком, чтобы потом лечь всей плоской поверхностью, смачивая кожу. Он чувствует, как вставший член Хенджина упирается ему в бедро. Глупые шутки типа «Это ты так рад меня видеть?» исчезают, не сформировавшись, потому что Хенджин вдруг начинает медленно опускаться на пол. — Что ты?.. — одними губами спрашивает Джисон, безуспешно пытаясь удержать его за плечо. Мужчина за дверью моет руки и громко кашляет. Хенджин неловко сидит прямо на полу, трется лицом о ширинку, прижимая руки к груди. Смотрит умоляюще и открывает рот. Джисон ухмыляется. Конечно, Хенджин ведь связанный, и, судя по тому, с каким восхищением он рассказывал, как Чанбин хорошо управляется с веревками, он определенно заводится от этого. Джисон от связанного Хенджина, стоящего на коленях, заводится не меньше, хотя он был бы рад и сам оказаться на его месте. Судя по звукам, в туалет заходят еще двое. Но Джисон представляет пухлые губы, обхватывающие его член. Представляет, как Хенджин будет бесшумно сосать и заглядывать в глаза. Представляет, что их могут застать. Риск быть обнаруженными ударяет в голову: мозг подкидывает картинки, как кто-то открывает дверь кладовки и видит их. Джисон наверняка рыдал бы от унижения и стыда, случись такое. Хенджин легонько кусает напряженный член Джисона через брюки и, боднув его головой, снова открывает рот. Джисон на секунду прислоняет палец к губам, прося, чтобы тот не шумел, и осторожно расстегивает ширинку. Вытаскивает член через нее, чтобы брюки не упали на пол, и задыхается, когда чувствует сразу на всей длине горячий мокрый рот. Хенджин сосет великолепно — без труда заглатывает до основания, втягивает щеки, создавая вакуум, успевает поиграть с головкой языком. Джисон не трахает Хенджина в рот, лишь мягко гладит по волосам, стараясь не издавать звуков. Это невероятно тяжело: вид покрасневших губ Хенджина и слезинок в уголках его глаз доводят до исступления за считанные секунды. Кажется, что тихие причмокивания громом разносятся по туалетной комнате, а собственное дыхание слышно даже в коридоре. Его не хватает надолго. Телефон в кармане вибрирует, и Джисон вытаскивает его, чтобы взглянуть на экран. Он не может сдержать тихий стон, когда читает в уведомлениях сообщение от Минхо. -Господин Минхо- |«Я очень доволен» |«Ты мой хороший мальчик» И кончает.

Хенджин

Он показывает Джисону язык, прежде чем проглотить его сперму, и наслаждается тем, как тот закусывает палец, стараясь быть тихим. Ему даже не хочется кончить самому — возбуждение ощущается болезненно приятным. Хенджин встает с колен и целует Джисона, нелепо поглаживая кончиками пальцев по плоскому животу. Он чувствует, как Джисон все больше увлекается: кусает губы, трется и обнимает, блуждая руками по спине. Хенджин азартно поддерживает это страстное безумие — горло чуть саднит, но он готов отсосать дважды. Внезапно Джисон отпихивает его, довольно больно толкнув в грудь. — Прости, — низко шепчет, сразу же поглаживая пострадавшее место. — Нам надо идти. Дай руки. Хенджин с сожалением кивает и ворует еще несколько поцелуев, пока его освобождают от ремня. Джисон аккуратно выходит из кабинки и манит за собой, кивая головой на выход. Хенджин, проходя мимо зеркала, смотрит на свое отражение и быстро хватает Джисона за руку. — Стой! Посмотри на нас! — шепчет громко, указывая на зеркало. Они разглядывают друг друга в отражении и хихикают: Хенджин с ниоткуда взявшимся засосом на шее, без одной пуговицы на воротнике и с грязными на коленках брюками. У Джисона из ширинки торчит подол рубашки. — М-да, — Джисон быстро поправляет брюки. — Как две шлюхи какие-то… Поддавшись порыву, Хенджин дергает его за талию и притягивает к себе, обнимая со спины. — Хочу, чтобы ты меня трахнул, — шепчет он горячо в ухо и прихватывает мочку. Маленькая золотая сережка в виде сердечка стучит, ударяясь о зуб. — У тебя такой красивый член, хочу чтобы он был во мне. Разрешишь мне стонать в голос? Джисон задыхается, хватает ртом воздух и вцепляется в руки, сомкнутые на его тонкой талии. У Хенджина перед глазами дымка желания, мир схлопывается до запаха парфюма Джисона. Кожа, легкий аромат дыма и совсем чуть-чуть — тоски. Хочется зарыться носом в каждый сантиметр его тела, чтобы разложить этот аромат по нотам. Предплечье внезапно прошивает болью, и Хенджин отшатывается от неожиданности. — Ты меня ущипнул, что ли? — шипит, тряся рукой. Джисон почти кричит, перебивая, в его голосе неприкрытая паника: — Добрый день, президент Кан! Он кланяется почти на девяносто градусов. Хенджин переводит взгляд на вошедшего и тут же повторяет за Джисоном. — Президент Кан! — Хенджин в поклоне рассматривает свои туфли и замечает на носке маленькую белесую каплю. — О, мальчишки! От работы прячетесь? Пока Джисон лепечет оправдания, Хенджин задыхается от давящей атмосферы. В господине Кан нет каменных черт лица, он никогда не говорит грубо, но все три раза, когда Хенджин с ним пересекался, его парализовало от одной ауры. Хенджин ужасался и одновременно терзался вопросом: есть ли вообще кто-то, кто может говорить с президентом на равных? Они с Джисоном выходят из туалетной комнаты и почти бегут по коридору. Добегают до кухни, торопливо заходят внутрь, пихаясь на пороге, и, убедившись, что внутри никого нет, истерически смеются. — Он нас заметил? — Хенджин не может даже изобразить испуг. Сильное напряжение разряжается хохотом и щекоткой в груди. Джисон сидит на полу, обняв колени. — Не, — он хрюкает от смеха и снова начинает хихикать. — Не успел. Постепенно они успокаиваются. Хенджин садится за небольшой стол, Джисон наливает им воды. Хенджин вдруг ощущает острую нехватку одобрения. — Тебе понравилось? — спрашивает он, напустив на себя игривый вид. Джисон смущенно улыбается. — Спрашиваешь еще, — бубнит. — Конечно понравилось. Вряд ли я сам так хорошо сосу. — Эй, у нас не соревнование же! — возмущается Хенджин. — Хотя, — вздыхает, — я, получается, и не узнаю. — Получается, — с легкой грустью соглашается Джисон. — Но ты… ты был очень хорош, очень! Хенджин приосанивается. — Спасибо, — улыбается и начинает говорить тише: — Но… про трахнуть я серьезно. Джисон вцепляется в стакан и закусывает губу. Кивает. Они сидят молча какое-то время, пока Джисону не приходит уведомление. — Черт, — шипит он, вскакивая. — Надо бежать. — Минхо? — растерянно спрашивает Хенджин. Джисон качает головой и отводит взгляд. — Нет, нужно… в другой отдел сбегать. На прощание он посылает воздушный поцелуй. Хенджин допивает воду в одиночестве, внезапно чувствуя себя брошенным.

***

После ужина они с Чанбином заходят в кофейню, чтобы съесть десерт. Хенджин с тихим стоном вылизывает крем на лимонной розетке, исподволь наблюдая за реакцией Чанбина. Тот наклоняется через стол и шепчет: — Я сейчас затащу тебя в туалет и заставлю так вылизывать мой член. Игриво хихикая, Хенджин нахально приподнимает брови. — Как вы вообще до меня кого-то клеили? Эти отвратительно откровенные пошлые подкаты, этот… упрямый напор. Кому такое нравится? Чанбин хмыкает. Не спеша отпивает свой кофе и складывает руки на груди. — Тебе, — говорит уверенно. — Тебе такое нравится. Рот открывается, щеки мгновенно начинают полыхать. Хенджин задыхается от возмущения. Чанбин поигрывает бровями. — Ты не думал, что я подбираю тактику индивидуально? С тобой сработала эта. — Чушь, — уверенно отрезает Хенджин, качая головой. — Сказал тот, кто на первом же свидании ревновал меня к работнику кинотеатра? Хенджин громко фыркает и уходит в туалет, громыхнув стулом. Там он смотрит на свое отражение в зеркале. — Тоже мне, — ворчит он тихо. Его лицо — насупленное и уязвленное. — Герой-любовник хренов! — Он корчит недовольную рожицу и тянет: — Коне-ечно, какая тут эксклюзивность, армия покло-онников, всех обслужить надо. Становится немного стыдно за свои слова. Хенджин тяжело вздыхает. В зал возвращается, стараясь не выглядеть слишком явно расстроенным, и планирует сменить тему. — Был один человек, тактику к которому подобрать не удалось, — Чанбин же менять тему не собирается. — Но… там ее ко мне, скорее, подобрали. — Вау, спасибо, что уделили мне время, — Хенджин делает вид, что смотрит на невидимые часы на руке. — Ну идите, у вас наверняка там еще очередь из желающих сходить на свидание. Чанбин хмурится. — Я не понимаю, ты берешь меня на понт или искренне расстроен? — Он откидывается на сиденьи и складывает руки на груди. — Нет у меня никакой очереди, не выдумывай. Хенджин втыкает вилку в лимонную розетку, та раскалывается, крошки разлетаются по столу. Он не помнит, чтобы раньше хоть кому-то удавалось довести его до такой кипящей ярости. Но он ни за что не признается в этом. — Беру на понт! — ладонь с грохотом опускается на стол, крошки подпрыгивают, звенит ложечка на блюдце. — И… в чем это выражается? Я должен тебе что-то доказать? — Чанбин улыбается уголком рта, будто уже знает, что будет дальше. И это бесит еще сильнее. Хенджин хочет заставить Чанбина провалиться, чтобы почувствовать под своими собственными ногами опору. Он оглядывается по сторонам: молчаливая девушка с ноутбуком, две небольшие смешанные компании, две подружки-болтушки. Цели кажутся неинтересными. Взгляд цепляется за усталого бариста, и Хенджин немного наблюдает за ним. Симпатичный высокий парень с красными волосами дежурно улыбается очередному посетителю, устало выдыхая между приемом заказов, и выглядит так, словно ненавидит весь мир. — Вот он, — Хенджин кивает на него. — Сможете его обаять? — Ты думаешь, это вот настолько легко, что ли? — Чанбин смеется снисходительно, словно Хенджин маленький и глупый. Пальцы впиваются в стол. Сдерживаться все труднее: хочется разгромить Чанбина, унизить и сломать. Хочется низвергнуть с пьедестала, на который Хенджин сам его поставил. И так хочется, чтобы Чанбин сделал все это с ним, выбив подобные мысли. Чтобы подавил, сковал и уничтожил. Жгучая ярость трансформируется в болезненное возбуждение. Его нельзя разрешить мгновенно и невозможно переждать безболезненно. Задумчивый голос вырывает из темных мыслей. — Не, ну если ты так хочешь… по рукам. Ладонь материализуется почти перед носом Хенджина. Он жмет ее, стараясь вложить максимум силы, но встречает только спокойную расслабленность. Чанбин встает и подходит к стойке. Видно, как он говорит что-то бариста, тот отвечает коротко и неохотно, хотя задерживает взгляд на накачанной груди Чанбина, обтянутой черным поло. Чанбин вдруг указывает на Хенджина и неловко улыбается, говорит что-то коротко, разводит руками. Бариста поворачивается в его сторону, и Хенджин опускает голову, уставившись на растерзанную лимонную розетку. Аккуратно подсматривая из-под челки, видит уже совершенно другую картину. Парень удивленно и растерянно кивает, в его взгляде появляется уважение. Он протягивает телефон, на котором Хенджин разглядывает куар-код. Судя по всему, от какао. Чанбин сканирует и что-то отправляет. Бариста смотрит в телефон и смущенно улыбается. Хенджин зло приветствует вернувшегося Чанбина и громко сербает остывший кофе. — Ну что, дали ссылку на дейтинг-приложение, чтобы вы не подкатывали к работникам кафе? На экране протянутого телефона — переписка. -Я- |«Только обязательно сообщайте близким номера автомобилей!» -Симпатичный бариста- |«Спасибо большое!» |«Приходите еще» На глазах Хенджина появляется еще одно. |«Завтра моя смена заканчивается в восемь» Последнее сообщение сопровождает невероятно милый стикер со смущенным котенком. — О, он уже «симпатичный», значит, — кипит Хенджин. Чанбин смотрит в сторону бариста и машет рукой. Тот аккуратно машет в ответ, поправляя челку. — Ну, он правда милый, — пожимает плечами Чанбин. Сам проигрыш расстраивает меньше, чем то, что его парень склеил кого-то перед ним быстрее, чем за пять минут. — И про что этот диалог? — он старается звучать как можно небрежнее, но ледяные шипы ревности царапают гортань. Чанбин самодовольно улыбается. — Я сказал, что ты со мной поспорил, что я не смогу его заинтересовать. — Это нечестно! Вы открыли все карты! — вскидывается Хенджин. Перед носом появляется указательный палец, голос Чанбина твердеет. — А не было условий, как я должен это сделать. Так вот, я спросил, есть ли у меня шансы. А он спросил, что я могу ему предложить. — Ничего! — шипит Хенджин. — Ничего вы не можете ему предложить! Чанбин щелкает его по носу и хихикает. — Ты так мило бесишься. Я сказал, что могу предложить заказать ему такси отсюда до дома на десять смен вперед. Он спросил, почему не предложу отвезти сам, я ответил, что это как-то жутко — неизвестный мужик постарше сразу зовет в тачку. Он уточнил, серьезно я или нет, я попросил контакты и скинул ему бабки на такси. — Вы купили его! В ответ Чанбин качает головой. — Я купил ему время для отдыха. Это внимание. Он оценил. Вопрос получается у Хенджина чересчур обиженным тоном: — И когда у вас свидание? Чанбин удаляет контакт бариста. — Такой ты дурачок малолетний, — говорит ласково и берет за руку. — Пойдем домой, подвешу тебя жопой кверху, чтобы кровь лучше к голове прилила. — На кокосе? Хенджин чувствует, как от него пахнет предвкушением от предстоящего связывания. Радостью — от того, что Чанбин удалил номер бариста (симпатичного!). И почему-то гордостью от того, что Чанбин выиграл спор. Улыбка напротив кажется опасной и коварной. — Синтетикой свяжу, ты ее еще не пробовал, но она сильно жжется. А подвешу на джуте. Хенджин шумно сглатывает, торопливо встает и тянется за своим пальто. — А нельзя и подвесить на синтетике? — Нет, она тянется, — с досадой отвечает Чанбин. На выходе Хенджин обнимает его за плечи и, обернувшись, показывает бариста язык.

Чанбин

Чанбин специально протягивает веревки так, чтобы обжечь Хенджина. Тот шипит, смотрит недовольно исподлобья, но терпит. Хотя все чаще кажется, что наслаждается. Он понял это довольно быстро: Хенджин любит боль, и в этом нет проблемы, ведь Чанбин любит ее причинять. Вопрос в том, как много боли нужно Хенджину. Игрушка в заднице Хенджина давит на простату, а еще умеет вибрировать, но Хенджин узнает об этом чуточку позже. Сейчас же он крепко обвязан красивой зеленой синтетической веревкой и подвешен на крюке у стены на обычном джуте в позе лягушки, чтобы после было удобнее его трахнуть. Обвязка вдоль всей шеи выглядит как мудреный ошейник и красиво спускается на грудь. Чанбин удовлетворенно жмурится, наслаждаясь видом. Вряд ли следы в этот раз останутся надолго — Хенджин вел себя хорошо и не барахтался в веревках, как выброшенная на сушу рыба. Ему вполне хватило агрессивного связывания, и теперь он с любопытством следит за Чанбином, пока удобно висит, словно сидит в кресле. Чанбин смотрит в глаза напротив — с ростом ему повезло мало, но шибари позволяет варьировать высоту партнера под себя, подвязывая на удобном уровне. Хенджин нетерпеливо мычит, хотя вполне способен говорить — и это, конечно, большое упущение. Чанбин оборачивает еще не до конца вставший член Хенджина веревкой, закрепив несколькими узлами, и подносит свободный конец к его рту. — Держи в зубах. Отходит на пару шагов, чтобы полюбоваться своей работой. Хенджин выглядит скучающим, но это не беспокоит — вечер только начался. Чанбин отвязывает одну ногу, перевязывая ее так, чтобы она оставалась согнутой, оставляя Хенджина висеть на связанных сзади руках и другой ноге. Хенджин сразу теряет спокойствие и шипит — нагрузка возросла, на двух точках висеть сложнее. На глаза Хенджина ложится черная шелковая повязка, а после Чанбин берет в руки стек. Длинная ручка заканчивается двумя кожаными прямоугольниками — он обожает звук, который получается от шлепка. Но звуки, которые издает Хенджин, все же любит больше. Чанбин ведет наконечником стека от горла до паха, и веревки натягиваются на груди — Хенджин настораживается, дышит глубже, замирает и напрягает мышцы бедер. — Мне показалось, тебе скучно, — сочувственно произносит Чанбин. — Не знал, что я так плох. — Он отрывисто бьет по внутренней стороне бедра. Протестное мычание превращается в новое шипение: с веревкой в зубах Хенджин может позволить себе не так много звуков. — Видел бы, какой ты красивый и открытый для меня. Второй удар приходится по груди, такой же обжигающий и резкий. Третий удар получает бедро не подвешенной ноги, сразу два следом — ягодицы. Хенджин хнычет, подаваясь вперед, насколько это возможно, будучи в подвесе. — Кажется, у тебя вот-вот встанет, — Чанбин сопровождает свой комментарий легким похлопыванием стеком по члену Хенджина. — Я надеюсь, ты сможешь некоторое время потерпеть. Вопросительное и немного испуганное мычание вызывает такое предвкушение, что Чанбин не может сдержаться, чтобы не сжать собственный член рукой через домашние штаны. Хенджин пока не понимает, что ему предстоит, его даже немного жалко. Совсем чуть-чуть. Чанбин нажимает пальцем на узел, сделанный под уздечкой, член Хенджина дергается, а его владелец скулит. — О, милый, — Чанбин гладит Хенджина по волосам. — Постарайся не возбуждаться, я серьезно. Ты же не какое-нибудь животное. Для Чанбина весь мир сейчас — в этой комнате, в этом Хенджине, подвешенном и трепещущем, в своей восхитительной роли палача. После он будет долго обнимать разбитого, но довольного Хенджина, кормя с рук какой-нибудь сладкой ерундой, но пока что… Кнопка включения издает тихий щелчок, и Хенджин высоко мычит, запрокидывая голову. — Ой, я не сказал тебе, что она вибрирует? — Чанбин беззвучно смеется. — Прости, как ты там говорил… я старый, кажется? Видимо, деменция. Хенджина трясет, Чанбин смотрит на ногу в подвесе и оценивает, сколько времени он сможет провисеть так еще. Пробегается ладонями по спине, трогает руки — пальцы сжимаются, сигнализируя, что все в порядке. Он бьет стеком по заднице и внутренней стороне бедра, наслаждаясь тем, как Хенджин воет и дергается. Он может отпустить веревку, попросить остановиться, но только сильнее вцепляется в нее зубами. Чанбин откидывает стек на кровать — самое интересное начинается прямо сейчас. Вся долгая подготовка и обманчивая скука для Хенджина вели именно к этому моменту. Член не может полноценно встать — веревка сдавливает его, впивается, не давая полностью увеличиться в объеме. — Никакой выдержки, — разочарованно выдыхает Чанбин. — Ты все-таки животное. Может, звать тебя псиной? Он снимает повязку под прекрасные звуки болезненных стонов. Хенджин смотрит умоляюще и пьяно, если бы не веревка, которую он по-прежнему крепко сжимает зубами Чанбин бы подумал, что он действительно больше не может выдержать. — Тупая возбужденная псина, — говорит Чанбин, глядя Хенджину в глаза. Новая порция слюны стекает по подбородку Хенджина. Чанбин легонько обхватывает рукой член в обвязке — Хенджин морщится и дышит ртом сквозь сжатые зубы. — Ты возбудился еще сильнее — говорит Чанбин с фальшивой досадой и рассматривает, как член Хенджина, пережатый веревкой, краснеет. — Побудь немного моей дыркой, и, возможно, я тебя вознагражу. Из сжавшегося Хенджина достать вибратор оказывается не так просто, а войти после — еще сложнее. Чанбин шлепает его по заднице. — Расслабь жопу, а то я тебя так на всю ночь оставлю! Хенджин тугой и напряженный, но стоит начать его трахать, становится податливым и мягким, поскуливая в мокрую от слюны веревку. Чанбин знает, как именно это ощущается — боль, что испытывает сейчас Хенджин, острая, интенсивная, но при этом удушающая. — У тебя не встанет, пока я не разрешу, — рычит Чанбин, раскачивая Хенджина на своем члене. — Ты не кончишь, пока я не позволю. Ты сейчас просто дырка без права голоса. Хенджин задыхается с мокрыми хрипами, запрокинув голову. Пока веревка пережимает член, он не может до конца встать, а Хенджин — кончить. Чанбин сам проходил через это раньше и сейчас фантомно ощущает все то, от чего Хенджина пробивает крупная дрожь. Он кончает глубоко внутрь, представляя, как будет хорошо Хенджину после того, как его освободят. — Прости, — шепчет на ухо, — пробка далеко, так что сперма вытечет. Возможно, Хенджин его даже не слышит — он мычит практически без перерыва на одной ноте. Чанбин дает себе пару секунд, а после выходит из него и натягивает домашние штаны обратно. Берет Хенджина за подбородок, сжимая щеки. — Можешь разжать зубы. Рот открывается — Чанбин перехватывает веревку сам, чтобы та не ослабла на члене слишком быстро. Получив возможность говорить, Хенджин хрипит: — Ударь меня, папочка, ударь меня, пожалуйста! Чанбин хмыкает, изумляясь тому, насколько же Хенджин выносливый. Перекладывает веревку в левую руку, правой отвешивая пощечину. — Еще, — Хенджин не разговаривал больше получаса и голос звучит сорвано и свистяще. — Сильнее! Во вторую пощечину Чанбин вкладывает намного больше силы. На самом деле, бить Хенджина еще сильнее он не хочет вовсе. Тот смотрит умоляюще, словно забыв про собственный член в тисках. — Еще, — одними губами произносит Хенджин. Пальцы Чанбина сжимаются несколько раз, прежде чем он резко отпускает веревку, ослабляя все сложное плетение на члене. Хенджина выгибает и выкручивает — кровь быстро наполняет член. Чанбин знает, что это больно, это действительно очень больно, веревки нужно было снимать постепенно. Живот Чанбина через секунду оказывается в сперме. По лицу Хенджина текут слезы, а сам он начинает смеяться. Развязывать медленно не получается — Чанбин вдруг не находит в себе сил на идеальность и старается завершить все просто максимально безопасно для Хенджина. Тот, кажется, не видит особой разницы, пока лежит на полу и сотрясается в истерическом хихиканье, затекшими руками вытирая с щек слезы. Когда последняя веревка оказывается снята, Чанбин ощущает внутри себя пустоту. Развязанный, Хенджин трется, как дурной котенок, подныривает под руку и шепчет: — Спасибо, папочка, это было невероятно, спасибо, спасибо. Благодарность не заполняет эту пустоту, напротив, ширит ее и углубляет. С ней Чанбин несет Хенджина в ванную. С ней же валяется с Хенджином на диване, поедая какую-то сладкую дрянь из супермаркета. — Как тебе? — спрашивает Чанбин бесцветно, боясь услышать ответ. Хенджин выуживает из пачки желтые мармеладки. — Мне кислые больше нравятся. И вот эти, лимонные, — говорит. — Вот, попробуйте. Чанбин на автомате открывает рот и проглатывает мармеладку, не жуя. — Я не про еду, — выдавливает он из себя. Хенджин смотрит на Чанбина как на волшебника, радостно и удовлетворенно. — Ну, — он чавкает, жадно собирая кислую посыпку по пакетику мокрым от слюны пальцем. — Вот если бы еще меня пробкой заткнуть в конце, тогда совсем красота! — Хенджин мечтательно закатывает глаза. — А так… это было… Ва-ау! Мне кажется, ударь вы меня чуть посильнее, я бы и с веревкой смог кончить. Мне все очень-очень понравилось. Он вдруг смущенно хихикает и прячет лицо на груди Чанбина. Покрывает ее легкими поцелуями, зарывается в изгиб шеи, переходит на щеки, завершает путь поцелуем в губы, пачкая кислой посыпкой. Вместо удовлетворения от того, что Хенджин доволен, и гордости, что сделал все правильно, Чанбин чувствует, как пустота внутри окрашивается в черный. «Ударить посильнее» от Хенджина звучит буднично и просто, словно это ничего не стоит. Пока Хенджин, довольный, намытый и расслабленный, облизывает мармеладного червяка, пустота вылизывает внутренности Чанбина. Он вспоминает пьяное от удовольствия лицо Хенджина и его дрожащее тело и ясно понимает: дело не в том, что не решился вложить больше силы в пощечину. А в том, что граница боли для Хенджина проходит там, куда Чанбину никогда не выдадут визу.