На ковер

Джисон

(2 года назад)

Джисон нарисовал две картинки: на одной трехглазый ворон, на другой — птица, похожая на павлина с хвостом из множества змей. Начальник отдела, господин Сон, худой и длинный, словно хлыст, смотрел на Джисона колючим взглядом. Он забрал рисунки, раздраженно хмыкнув. — Долго, — недовольно прокомментировал. Мельком взглянув на листы, скривился: — Это все? Неугомонные пальцы Джисона вертели карандаш. Начальник Сон строго взглянул на них, и он торопливо спрятал руки под стол, положив их себе на колени. Пальцы тут же вцепились в ткань новых брюк. — Я могу нарисовать еще, — пролепетал Джисон. — Может, минут через десять, я… Девушка из отдела кадров поджала губы, молодой мужчина с бейджем «Бан Чан», сидящий напротив, еле слышно вздохнул. Начальник Сон громко цокнул. — Молодой человек, — он приподнял уголки губ в снисходительной усмешке. — У вас критический недостаток опыта. Мы ищем не того, кто будет по ТЗ отрисовывать фон в игру для девочек. Это вакансия концепт-дизайнера игр. Вы должны выдавать огромное количество по возможности уникальных идей в сжатые сроки. Он поднял указательный палец вверх и медленно перевел его на Джисона. До груди оставалось пара сантиметров, но Джисону казалось, что его уже проткнули насквозь. Начальник Сон сделал вид, что выстрелил. — Отказ. Чан, позови следующего. — Дайте мне еще одно задание! — Джисон сам изумился своей смелости. — Я придумаю что-то еще. Острый взгляд начальника резал на маленькие кусочки. — «Что-то», — усмехнулся он, прищурившись. — Хорошо, раз вы та-ак хотите. Придумайте мне пять несуществующих кухонных устройств из будущего. Скажем, через два века чем люди будут пользоваться при приготовлении еды? Джисон увидел обратный отсчет от десяти минут на часах начальника. «Это невозможно… Пять? За десять минут?! Чем они могут пользоваться вообще? Через два века, наверное, суть будет та же, но дизайн изменится, добавится функционал…» — лихорадочно думал Джисон, сжимая в руке карандаш. Наконец, через целую вечность он нарисовал странной формы чайник и кривой холодильник. Он надеялся, что успеет хотя бы набросать что-нибудь еще, но таймер на часах противно запищал. — Я могу про них рассказать! Сон хмыкнул. — Отказ. Джисон старался сдерживать предательские слезы, пока шел по коридору к выходу. Он мечтал об этой работе и был уверен, что готов к ней. Наивно думал, что с его портфолио примут с большой охотой. — Эй! Он обернулся. Бан Чан догонял его спокойными широкими шагами. Он внезапно улыбнулся, и из хмурого парня, присутствовавшего на собеседовании, превратился в солнечный луч, согревший офисный коридор. Ямочки на щеках побудили застенчиво улыбнуться в ответ. От него исходила аура светлой уверенности, и Джисон с удивлением заметил, что почти успокоился. Бан Чан сделал извиняющееся лицо и почесал затылок. — Начальник Сон, он… никого сразу не принимает. Я бегал полгода, прежде чем меня взяли, а он дружит с моим отцом, вообще-то! Откровение про кумовство ошарашило, а то, что Сон не берет никого с первого раза (даже сына друга!), немного обнадежило. — Я же не могу ночевать под дверью компании и караулить у входа, умоляя меня принять… Бан Чан снова улыбнулся, на этот раз ободряюще. — У тебя хорошее портфолио для диджитал-отдела. Там тоже вакансия открыта, — судя по всему, растерянность проступила на лице Джисона слишком явно, потому что Бан Чан быстро добавил: — Устроишься туда, а потом перейдешь между отделами, тут такое часто бывает. Джисон задумался. Готов ли он предать мечту и тухнуть в нелюбимом месте, пытаясь ломиться в закрытые двери? Горько усмехнулся — ломиться в закрытые двери ему не привыкать, одной больше, одной меньше… Может, хоть одна дверь перед ним все-таки откроется? — Там начальник тоже, конечно… — Бан Чан хихикнул. — Своеобразный. Будь готов к крутому обучению в обертке унизительного пренебрежения. Джисон пожал плечами. Этим его едва ли можно было напугать. Дверь перед ним открыл Бан Чан, впуская в светлую переговорку. — Начальник Ли, извините, не рассмотрите еще одного кандидата? Минхо сидел, откинувшись на стул, совсем как вчера за ужином. Только вчера его ноги были не на полу, а на спине стоящего перед ним на четвереньках Джисона. — Рассмотрю, — он улыбнулся уголком губ и кивком указал Чану выйти из кабинета. Когда дверь закрылась, он прищурился: — Ты же не думаешь, что я буду предвзят, только потому что ты мой нижний? Джисон шумно сглотнул и гордо выпрямился. — Я понятия не имел, что ты работаешь в этой компании, — ответил он оскорбленно. — Тс, — Минхо протянул руку и по-деловому произнес: — Давайте ваше портфолио, Хан Джисон.

Минхо

(12 лет назад)

— Зачем я на это согласился? — страдальчески простонал Минхо. Он сидел на коленях на ковре посреди гостиной Чанбина. Связанные ноги затекли, свободно дышать было невозможно, веревка натерла запястья (он наивно пытался ее порвать). — А на ком мне еще тренироваться? — насупился Чанбин. Он уже третий раз перевязывал один и тот же узел на груди Минхо, высунув язык от усердия. Минхо согласился быть подопытным, чтобы поддержать новое увлечение Чанбина шибари, просто потому что не мог отказать, когда на него смотрели горящие азартом глаза. Казалось, скажи Минхо «нет» — и Чанбин станет самым несчастным человеком на свете. Помощь была, конечно, не безвозмездная. Зачесался нос, но руки были связаны за спиной. Чувство собственной беспомощности невероятно раздражало. — Напомни, почему я здесь? — проворчал Минхо, запрокинув голову. Чанбин отошел на пару шагов и придирчиво осмотрел получившуюся работу. — Потому что ты хочешь меня отпиздить какой-то хитрой плетью, — пробормотал он монотонно, склонив голову набок. — А у меня ее вид восторга не вызывает. — И зря, она красивая! — фыркнул Минхо. Несколько раз раздраженно сдув челку со лба, он усмехнулся. — И ничего не хитрая. Просто плеть с девятью хвостами… — Да, я читал, что пираты ею пытали пленных. Ну как пытали… те не выживали обычно. Чанбин подошел и уселся рядом. Он начал развязывать узлы на одной ноге, и Минхо уже было облегченно выдохнул, но тут же рухнул набок — Чанбин затянул веревку. Пятки прижались к заднице, и Чанбин зафиксировал это положение двумя узлами. — Да ты издеваешься, — буркнул Минхо. — Не рычи, — хихикнул Чанбин. Он довольно покивал и похлопал Минхо по заднице. О, Минхо надеялся, что его ответный взгляд был достаточно угрожающим. — Связанный тигр мышей не ловит, — рассмеялся Чанбин. Минхо толкнулся языком в щеку и стиснул зубы, зло зыркнув еще раз. В этот раз это сработало: Чанбин стушевался и пробежался пальцами по только что затянутым узлам, развязывая их. — Пираты, вспомнил тоже, — Минхо скривился, со стоном медленно сел и вытянул ногу. — Там на конце крюки железные были. Сейчас это вполне безобидная история. Чанбин нежно провел пальцем по обвязке на груди. — Вот мне интересно, — тихо произнес он, — тебя прикалывает, что мне не хочется быть отпизженным этой плетью? Или тебе нужно, чтобы я все же хотел этого? Минхо не смог сдержать нервный смешок и опустил голову, чтобы скрыть смущение. Чанбин легко обнажал в нем те противоречия, которые Минхо удавалось прятать от самого себя. — Это самое сложное, — пробубнил Минхо. Веревка на груди ослабла, и он с наслаждением сделал вдох полной грудью, перед тем как продолжить. — Понимаешь, тебе должно быть плохо и больно, в этом весь кайф. Чанбин хмыкнул. — Но хочется, чтобы ты тоже хотел этого, — добавил Минхо лениво. — Часть меня, конечно, в восторге от абсолютного насилия, но другая часть искренне не хочет навредить. Знаешь, есть большая разница между преступлением и тем, чтобы отпиздить кого-то с его добровольного согласия. Чанбин медленно развязывал обвязку на груди, прикладывая к следам от веревки горячие ладони. Минхо не мог перестать довольно щуриться от приятного ощущения тепла и от радости, что снова может двигать руками. Тело казалось легким и более расслабленным. — То есть, — сказал Чанбин, — по-твоему, есть какой-то человек в вакууме, который согласится на то, чтобы ему было очень хуево? И при этом тебе надо, чтобы он не испытывал щенячьего восторга, но добровольно пошел на это? Минхо рассмеялся. — Знаю, звучит… странно. Но если есть я, которому нравится, когда кому-то плохо, должен же быть кто-то, кто хочет добровольно страдать? — В теории, тебе просто нужен мазохист, — кивнул Чанбин. Он завис на несколько секунд, глядя куда-то в сторону, и добавил: — Какой-то прям совсем отбитый. — Тс, — Минхо закатил глаза. — Никто мне не нужен, у меня есть ты. Он, уже полностью освобожденный, разглядывал следы на своих ногах, в итоге найдя их даже интересными. — Ладно, научишь меня потом немного связывать? — Минхо обворожительно улыбнулся, кокетливо приподняв бровь. — Запястья там… Чанбин сидел рядом, откинувшись на руки, и смотрел в потолок. Он рассеянно кивнул на вопрос и вдруг серьезно посмотрел Минхо в глаза. — Мне, конечно, приятно и все такое. Но давай честно, мы же не пара. Ну, в романтическом смысле. Минхо должен был почувствовать себя плохо, расстроиться или огорчиться — именно так бы ощущал себя нормальный человек от подобных слов после трех лет отношений. Но Минхо не считал себя нормальным. А еще не был задет ни тоном Чанбина, ни тем, что он сказал. — Но я люблю тебя, — возразил Минхо, нахмурившись. Он действительно это чувствовал: ему хотелось заботиться о Чанбине, когда тот был рядом, хотелось делать его счастливее. Минхо всегда с удовольствием проводил с ним время, из множества вариантов отдавая предпочтению Чанбину. Важна была и химия, которая началась с первого секса и сохранялась до сих пор. Возможно, ею Минхо дорожил даже больше, чем вечерами, когда они вместе смотрели матчи по боксу, поедая неадекватное количество чипсов. Чанбин нежно улыбнулся и погладил Минхо по колену . — Я тоже тебя люблю. Но у нас какая-то не та любовь, — прежде чем Минхо успел возмутиться, он выставил вперед руку в немой просьбе помолчать. — Есть в нас какой-то пробел, который мы не можем заполнить, и это не плохо, это не то, из-за чего надо… — он помахал рукой в воздухе, — бросать все между нами. Но может быть, стоит, знаешь… — Добавить действующих лиц? — прошептал Минхо и поджал губы. Чанбин кивнул. Сердце взволнованно забилось, Минхо сглотнул. Он понимал, что Чанбину его мало. Тот тоже хотел быть сверху, тоже хотел доминировать и подавлять. Их отношения первые два года походили на постоянное тушение пожаров. Чанбин жаловался на отсутствие гибкости и авторитарность Минхо, а тот обвинял Чанбина в упрямстве и постоянном нарушении правил. Минхо представил, что у Чанбина может кто-то появиться. Будет ли это кто-то вроде самого Минхо, или?.. — Ты милый, такой милый, когда загоняешься, — Чанбин вдруг хихикнул и бросился на Минхо так быстро, что тот едва успел выставить руки. Они начали кубарем кататься по ковру: Чанбин пытался пощекотать Минхо, тот — скрутить Чанбина. Наконец Минхо одержал победу. Сидя верхом, он зажал ноги Чанбина своими и крепко обхватил его запястья. — Угомонись, — строго произнес Минхо. Чанбин под ним облизнул губы. — Тащи сюда свою красивую плеть, — прохрипел. Минхо приподнял бровь. — Это мы так приказываем? Он почувствовал, как чужое тело напряглось, и сжал сильнее, не давая возможности пошевелиться. Чанбин выглядел прекрасно, покрасневший и взволнованный. Вдруг он резко расслабился и одними губами произнес по слогам: — По-жа-луй-ста. Стоило только представить, как он будет стонать под ударами новой плети, кровь Минхо мгновенно вскипела в венах. Может быть, он просто выбьет из Чанбина дурь о ком-то еще в их отношениях. — Ох, блядь, тебе не понравится, — кровожадно ухмыльнулся Минхо. Он заглянул в глаза Чанбину. Под его покорностью всегда тлел уголек сопротивления, которое постоянно хотелось ломать. Минхо на секунду потерялся, утонув в предвкушении мольбы, которая отразится в них совсем скоро. — Ты уж постарайся, — улыбнулся Чанбин.

Pull me under, drown my fears

Let me vanish, keep me here

If it kills me, let it be

I was made for your cruelty

(drunken night — Ash in Your Eyes)

Минхо

Джисон лежит с Минхо на диване, обняв его ногу. Пухлая щека распласталась по бедру, Минхо рассеянно перебирает пряди слегка кудрявых волос. Телевизор мелькает последней серией аниме. Они с Джисоном ждали ее выхода почти год, а теперь чуть ли не засыпают под быстро меняющиеся картинки. — Нахрена они всю мангу извратили? — недовольно бубнит Джисон, вздыхая. — Такой сюжет испортили! — Пятикратно переваренный кал, — соглашается Минхо тоже со вздохом. Джисон хихикает и поднимает голову. Круглые блестящие глаза смотрят весело, как будто бы их не пытала скучнейшая серия последние сорок минут. — А… какие у нас на вечер планы? — он слегка ерзает и хитро улыбается. Минхо не может сдержать в ответ умильную улыбку. Джисон прижимается к ноге плотнее, трется пахом о голень. — Судя по пробке в моей заднице, они же должны быть? — Его голос слегка ломается. — Ты же не оставишь меня просто так на весь вечер? — Это было всего лишь раз, и ты тогда очень серьезно накосячил. Минхо фыркает, когда Джисон вскидывается, ползет выше и нависает сверху. Он выглядит как совершенная маленькая фурия. — Это было очень жестоко! Ты же знаешь, что я постоянно возбужден от пробки и спать нормально не могу. Минхо ухмыляется и сжимает пальцами щеки Джисона, пока его губы не превращаются в трогательный мокрый бантик. — Напомни мне, кто там был рожден для моей жестокости? — Я, — звучит по-мультяшному сдавленно. Джисон закатывает глаза и пытается фыркнуть. Звук получается смешной, лицо — еще смешнее. Минхо тянет на себя, чтобы поймать его губы своими. Язык скользит в рот, и Джисон издает еле слышный стон. Этот стон отзывается в Минхо и заставляет все существо вибрировать от желания. Приходится приложить усилие, чтобы оторваться, ведь на сегодня Минхо придумал слишком веселый сценарий, чтобы его нарушать. — Отвечая на твой вопрос, — большим пальцем он медленно проводит по нижней губе Джисона. Тот пытается поймать его и затянуть в рот, но Минхо резко убирает руку. — Планы у нас есть. Я заказал пиццу. Джисон явно пытается решить головоломку, хмурится, нервно облизывает губы и через пару секунд отвечает низким голосом: — Как это связано? — Вставай, — Минхо хлопает его по бедру и мельком проверяет уведомления на смарт-часах. — Мне нужно, чтобы ты какое-то время побыл тихим. — Ненавижу быть тихим, — бубнит Джисон, поднимаясь с дивана. — Знаю, жучок, я сам обожаю твои стоны, но сейчас это лишнее. Минхо подходит к кухне, вытаскивает пищевую пленку и бросает ее на остров. Туда же летят зубочистки и тонкий острый нож — главный персонаж сегодняшнего представления. Минхо, подслеповато щурясь, пару секунд ищет край пищевой пленки и радостно выдыхает, когда ее находит. — А нож?.. — шепчет Джисон с рваным выдохом. Подняв голову, Минхо обнаруживает Джисона напряженно уставившимся на лезвие. Сдержать смешок не получается. — Ты с ума сошел? Это для пиццы! Они же никогда ее нормально не разрезают, — Минхо качает головой и оскорбленно фыркает, хотя на самом деле лжет. Джисон молчит и кусает губы, напряжение в воздухе сгущается. — Эй, — зовет Минхо. — Я бы не стал делать ничего, что мы не обговаривали, — а вот это правда. Кивки в ответ слишком частые, почти машинальные, а взгляд Джисона все еще прикован к ножу, лежащему на поверхности кухонного острова. — Жучок, — ласковое прозвище произносится с нажимом. Минхо щелкает пальцами, обращая на себя внимание. Когда круглые глаза Джисона поднимаются на него, спрашивает: — Ты мне не доверяешь? Джисон откликается горячо и торопливо: — Доверяю! Конечно я тебе доверяю, хён! Просто, — он затихает и мнет в руках подол футболки, — я подумал, что… — Что я зарежу тебя к ужину? Это не имеет смысла, в пицце уже есть салями, — шутка получается нервной. Таким же выходит смешок из Джисона. — Нет, я как раз подумал о том, что… Минхо выжидающе пялится, не моргая. Грудь Джисона несколько раз высоко поднимается от глубоких вдохов, прежде чем он договаривает: — Я бы доверил тебе и это тоже. — Типа игры с ножом и кровью? — уточняет Минхо. Он изо всех сил старается удержаться в этом мире, не нырять в водоворот своих самых ужасных фантазий, не давать демону выйти наружу. Но тихий голос Джисона не оставляет и шанса: — Типа игры с моей жизнью. Минхо приходится резко отвернуться, делая вид, что ищет еще что-то в кухонном ящике, пока пытается отдышаться. «Он меня так уничтожит», — думает он, стараясь отогнать опасные картинки в воображении. — Хён? — тихо зовет Джисон, и его голос звучит виновато. Минхо думает, что едва ли достоин того, что Джисон готов ему подарить. Того, что уже дарит каждый день. Минхо не может позволить себе расклеиться перед Джисоном, особенно прямо перед напряженной сессией, поэтому широкими шагами пересекает кухню и скрывается в коридоре. В комнате для сессий прохладно — он включает отопление, только когда планирует ею пользоваться. Чанбин называет ее «разделочной» или «операционной» и наотрез отказывается проводить там время. Это задевает Минхо настолько же, насколько радует Джисон, бегущий туда с азартом и переминающийся с ноги на ногу у порога. Сегодня он задумал пройтись по грани, но после слов Джисона собраться непросто: Минхо несколько раз резко выдыхает, встряхивает руками и головой, отгоняя образы, в которых жизнь Джисона оказывается в его руках в самом грязном и жестоком смысле. Блеск лезвия у кожи, кровь, стекающая из свежего пореза. Минхо отгоняет все эти образы, чтобы не сметь ими соблазняться — в конце концов, прежде чем подвергать Джисона такой опасности, нужно будет потратить некоторое время на изучение анатомии, а именно времени Минхо постоянно не хватает. Часы вибрируют на руке сообщением «Ваш курьер уже подъезжает!», нужно ускориться. Он быстро достает из комода ошейник и повязку на глаза. Джисон ждет его на кухне ровно на том же месте, где стоял, когда Минхо уходил. Внутри просыпается тонна нежности, которая редко беспокоит перед сессиями, и сдержать ее просто невозможно. Минхо кидает ошейник и повязку на остров, к ножу и пленке, и набрасывается на Джисона с жадным поцелуем. Как и всегда, тот поддается мгновенно: тянется, ластится, плавится в руках, принимая те формы, какие нужно, чтобы отдаться так, как Минхо нравится. Его футболка летит на пол, Минхо больно впивается пальцами в грудные мышцы, покусывает длинную смуглую шею, наслаждаясь тяжелым дыханием и стонами. Вмяв в себя, он кусает мочку уха и хрипло предупреждает, сдирая с Джисона шорты вместе с трусами: — У тебя последний шанс сходить в туалет, прежде чем мы начнем. — Все в порядке, — отвечает Джисон в тон возбужденным голосом. Минхо больно кусает плечо, с трудом отрываясь. Он подводит Джисона к острову и показывает ему ошейник. Простая цепочка-удавка, такой можно прищемить кожу, если действовать неосторожно. Джисон почти не дышит, когда Минхо медленно затягивает цепочку, оставляя ее плотно обхватывающей шею. Как только цепь затягивается, Джисон опускает взгляд. Его ресницы трепещут, и Минхо почти жаль скрывать его глаза, но без должной депривации магии не случится. Пищевой пленкой он пеленает Джисона, фиксируя руки к торсу, и тянется к острову, но не находит того, что завершило бы образ. Он забыл зажимы для сосков. Звонок в домофон прерывает секундное замешательство. Открыв для курьера дверь подъезда, Минхо возвращается на кухню и быстро достает из ящика два зажима для пакетов. По сравнению с тем, к чему привыкли соски Джисона, это ерунда, но Минхо знает, что голова главнее тела, а сегодня он заберется в мозги Джисона так глубоко, что даже легкий щипок будет казаться самым острым переживанием. Пальцы ловко разрывают пленку, чтобы получить доступ к груди. Соски даже не нужно дополнительно стимулировать — крепкие бусины призывно торчат, позволяя закрепить на них небольшие пластиковые кухонные зажимы. Джисон втягивает воздух через зубы, дышит чаще, и Минхо мысленно хихикает, предвкушая, что сделает с ним в ближайшие пятнадцать-двадцать минут. Чтобы сбить Джисону ориентир в пространстве, он водит его по кухне, несколько раз крутит юлой, а после закидывает на плечо. Несколько раз открыв и закрыв дверь прихожей, он ставит Джисона у стены в коридоре так, чтобы его не было видно курьеру. Наклоняется к уху и шепчет: — Как думаешь, какое у тебя будет задание? — Успеть кончить, пока вы забираете пиццу, Господин? — предполагает Джисон. Его лицо ужасно гордое, и Минхо смеется — конечно, Джисон успеет кончить. — Нет, твое задание — не кончить, — он поддевает пальцем подбородок, заставляя задрать голову. — Стоять ровно и, конечно, быть очень тихим, ведь будет невероятно стыдно, если курьер тебя услышит. В дверь звонят, и Минхо понижает голос: — Хотя какая разница, если курьер будет тебя видеть, не так ли? — Что? — вылетает из Джисона растерянное. Минхо прижимает его к стене, положив ладонь на живот. — Как думаешь, где ты сейчас находишься? В гостиной? На кухне? Или прямо в прихожей, напротив двери? Джисон замирает на секунду, задумчиво кусает губы. — Господин, нет… не надо, — его голос дрожит. — Что такое? Не хочешь, чтобы тебя увидел курьер? Джисона начинает трясти, и Минхо облизывает его шею от цепочки до мочки уха. Курьер не увидит Джисона, даже если войдет в прихожую. Но знать об этом Джисону не полагается. — Пожалуйста, Господин, — пленка еле слышно похрустывает, пока он тяжело дышит, настолько глубоко, насколько это возможно. — Ты — моя собственность, — отрезает Минхо. — А у меня нет привычки спрашивать мнения у имущества, — он сильно сжимает щеки Джисона, впиваясь в них пальцами. Еще один звонок в дверь режет уши. Минхо отстраняется и с ухмылкой открывает на часах дистанционное управление пробкой. — Ты же не думаешь, что это легкое задание? — со смешком произносит он. Прихожую и коридор заполняет ритмичный звук громкой вибрации анальной пробки. Джисон вскрикивает и тут же плотно смыкает губы. Его лицо и шея за секунду покрываются красными пятнами. — Шлюхи должны молчать, — Минхо щелкает пальцами по зажиму на соске. — Пискнешь — и я позволю курьеру не только смотреть, но и трахнуть тебя. Джисон беззвучно хватает ртом воздух.

Джисон

Он пытается воссоздать то, как двигался Минхо, пока нес его. Джисона точно качнуло вниз — зашел ли Минхо в прихожую? Поворачивал он налево или направо? Возможно, сейчас Джисон стоит в ванной и бояться нечего? Мыслительный процесс идет все хуже — в заднице вибрирует пробка, а торс потеет под пищевой пленкой. Джисон понятия не имеет, что именно Минхо прикрепил к его соскам, но явно что-то большое и не тяжелое. Что-то, что достаточно легко приходит в движение и только больнее впивается в, казалось бы, уже привыкшие соски. Он старается прислушиваться к окружающим звукам, но все пространство заполняет громкое ритмичное жужжание. Джисон даже не может разобрать, это открылась дверь или просто жужжит пробка? — Спасибо, такая быстрая доставка. — Стараемся. Голоса звучат одновременно близко и далеко. Джисон жалеет, что Минхо не привязал его к чему-то или не усадил на стул — ноги подкашиваются, стоять ровно уже невыносимо сложно. Слышатся шорох и удивленный вздох. — Ох… ва-ау, это… впечатляет, — тянет незнакомый голос совсем рядом. — Захотелось сделать вашу работу приятнее. Относится это к Джисону напрямую или нет — не имеет значения. Волна жгучего стыда уже окатывает его, и не застонать удается титаническим трудом. Лучше бы у него был кляп. Джисон открывает рот и беззвучно хватает воздух. Оргазм подкатывает, он уже совсем близко, и сдерживаться просто невозмозможно… но от мысли, что он может нарушить запрет на оргазм, бросает в холодный пот. Вибрация резко останавливается, и из Джисона выходит звук. Маленький, еле слышный ему самому легкий «хнык» проскальзывает через нос и взрывается в наполненном тишиной пространстве. Джисон не уверен, был ли это звук обиды или облегчения, но требование быть тихим он уже нарушил. Пару секунд Джисон слушает тишину, а после ее разрывает голос. — А вам-то такое нравится? Невыносимо жарко быть замотанным в пищевую пленку. Капли пота собираются в маленькие ручейки, текут по рукам, перепрыгивая на бедра. От них чешется под коленкой. Джисон прикусывает язык, чтобы не начать обгладывать губы, чтобы не издать ни звука. Машинально выпрямляет спину. Каким его видит незнакомец? Видит ли он его вообще, или это все игра Минхо с воображением Джисона? — Честно? — курьер говорит с оттенком отвращения. Джисона трясет. Он, как еще живая бабочка на булавке, выставлен перед каким-то незнакомым парнем, обездвиженный и задыхающийся. Мокрый и жалкий. — Да, только честно. Мне интересно. — Это отвратительно. Вкусы, конечно, разные, но я бы к этому даже не стал прикасаться. На мгновение перехватывает дыхание. Замерев на вдохе, Джисон наслаждается взрывом внутри: он — вещь, имущество, он нечто, принадлежащее только своему Господину. Нет сейчас никакого Джисона вовсе — есть только что-то мерзкое, грязное, лишенное воли и способности нормально двигаться. — Понимаю, — он слышит смешок, который издает Минхо. Тихое фырканье, что-то между мягким кошачьим возмущением и пренебрежительным уколом. — А мне нравится. — Каждому свое. Джисон слышит дипломатичный ответ курьера приглушенным эхом того, что сказал Минхо, его Минхо, его Господин. «А мне нравится». Он нравится Минхо. Грязный во всех своих проявлениях, от мыслей до лужи пота, в которой стоит. Похотливое отвратительное нечто. Но все еще принадлежащее Минхо, все еще нужное ему. Все еще нравящееся. Джисон уверен, даже понравься он курьеру, Минхо не отдал бы его. А если бы и отдал, это была бы воля Господина, которую Джисон исполнил бы ради Него. Жужжание дверного замка доносится одновременно с тем, как прошивает вибрация пробки. Теперь уже безжалостная, на более высокой мощности, она заставляет сползти по стене, опустившись на колени, прямо в лужу пота под собой. Джисон больно сталкивается с паркетом (все же не в прихожей), и один из зажимов на соске отлетает, обжигая всполохом боли. Он вскрикивает, ударяясь головой о стену. Неспособный больше сдерживаться, он протяжно стонет. Ощущений слишком много: тесно, мокро, ноги устали, вибрирующее давление на простату выматывает, соски горят, член ноет, все усилия уходят на то, чтобы не кончить. Он чувствует, как стопа в носке упирается в горло, заставляя прижаться к стене, легонько стукнувшись затылком. — Видел бы ты, какую грязь тут развел. Придется потом за собой убрать, — Джисон готов поклясться, что презрение в голосе Минхо имеет те оттенки, какие он никогда не слышал ни от кого другого. Хочется верить, что так его любят. — Я… уберу, Господин, — хрипит Джисон. Давление стопы на горло на секунду усиливается и тут же ослабевает. Теперь он ощущает хлопок носка у себя во рту. — Не помню, чтобы разрешал разговаривать, — голос Минхо недовольный. Джисон скулит и ерзает: его возбуждает эта строгость и ужасает недовольство. Вибрация снова останавливается, и Джисон облегченно выдыхает через нос. Все, чего он сейчас хочет, — быть хорошим, быть самым лучшим. Быть незаменимым. Он оттягивает губами немного ткани, цепляет зубами и сидит так, ожидая, что Минхо сам потянет ногу назад, ведь голова Джисона упирается в стену. Так и происходит. Снятый носок исчезает изо рта, его место занимают пальцы. Абсолютную тишину квартиры наполняет чавканье, с которым Джисон проходится языком между пальцев ноги Минхо, от мизинца до большого, и лижет свод стопы. Больше всего на свете он сейчас хочет видеть лицо Минхо и иметь возможность заглянуть в его глаза. Джисон едва не кончает от тихого одобрительного стона Минхо, который еле слышно проскальзывает между ними и нежно касается ушей. Джисон лижет усерднее, упиваясь осознанием, что делает все правильно. Делает все для Минхо, для своего Господина. Делает так, как ему нравится. Как никто другой никогда не сделает.

Минхо

Минхо рывком поднимает Джисона с колен, не давая разомлеть на полу, и укладывает на кухонный остров. Раскрасневшийся Джисон, обмотанный пленкой, выглядит как аппетитный ужин. В каком-то смысле это так и есть. Минхо включает пробку на низкий уровень вибрации — чтобы давила, но не перетягивала на себя все внимание. У шеф-повара сегодня другие планы. Мокрый Джисон слегка скользит по каменной поверхности. Минхо закидывает себе на плечи его ноги — Джисон тут же скрещивает лодыжки, чтобы не съезжали. И молчит. — Все еще сдерживаешься? — ласково спрашивает Минхо, рассеянно целуя мокрую коленку. Затягивает ослабевшую удавку. В ответ Джисон облизывает и плотно сжимает губы, стараясь не проронить ни звука. — Хочу тебя слышать, — он отпускает цепочку, позволяя ей свободно упасть на стол. И все же Джисон издает лишь один судорожный вздох. Руки Минхо с нажимом проходят по мокрому телу, от бедер до живота, останавливаясь у кромки пищевой пленки. Пальцы медленно разрывают ее, снизу вверх, освобождая мокрый торс. Он с силой сжимает сосок, с которого слетел зажим, и Джисон высоко стонет. — Ты стоял там, такой жалкий, — вкрадчиво произносит Минхо. — Старался сдерживаться, только какой в этом смысл, если тебя и так было прекрасно видно? Он щелкает пальцем по дернувшемуся члену Джисона, и тот всхлипывает. — Такая грязная шлюха, что даже курьер тебя не захотел. Минхо готов поклясться, что повязка на глазах мокрая от слез. Грудь Джисона высоко вздымается, живот поджимается все сильнее с каждым сказанным словом. Он такой разбитый и такой красивый, сервированный на столе, как деликатес. Голову немного кружит. Джисон сейчас полностью в его власти, напряженный, слегка перегруженный и, как всегда, покорный. Окончательно освободив его от пленки, Минхо слышит тихий стон облегчения. — Спасибо, Господин, — шепчет Джисон, запрокинув голову. Указательным пальцем Минхо с нажимом ведет от кадыка до пупка. — Курьер просто ничего не понимает, я прощу ему пренебрежение к моим игрушкам. Джисон задыхается, похожий на рыбу, выброшенную на берег, мокрая поясница хлюпает о гладкий камень. — Главное ведь, что тебя хочу я, не так ли? Низкий гортанный стон вырывается из Джисона, ноги, закинутые на плечи Минхо, дрожат, сильнее обхватывая шею. Немногословный обычно, именно сейчас Минхо в азарте просто не может заткнуться. — Ты сегодня был таким смелым, когда готов был доверить мне свою жизнь, — Минхо старается, чтобы нож, который он берет в руки, звякнул о столешницу. Минхо знает главное правило игр с воображением: мозг всегда держит в голове последний впечатливший образ. В случае с Джисоном сегодня — острый нож, лежащий на острове. Конечно, это не случайно. Грудь Джисона замирает на вдохе. — Я готов, — произносит он одними губами, прокашливается и повторяет громче: — Я готов, Господин! Минхо рад, что на глазах Джисона повязка, потому что он улыбается, как ебанутый, и пару раз подпрыгивает на пятках. Несколько секунд требуется, чтобы собраться, и вот он уже хищно облизывается. Холодное лезвие ножа прижимается к бедру Джисона, и Минхо понимает — нихрена Джисон не готов. Джисон дышит поверхностно, его челюсть дрожит, а кадык ходит ходуном — Джисон постоянно сглатывает несуществующую слюну. Цепочка удавки переливается в мягком свете с каждым таким сглатыванием. Плоский живот напрягается так сильно, что становятся видны кубики. Минхо продолжает играть по своему сценарию: отнимает нож от бедра и перекидывает его в другую руку. Бесшумно берет со стола зубочистку и наклоняется ниже. Обводит губы замершего Джисона языком. — Докажи, — выдыхает Минхо ему в рот. Он ждет стоп-слова, он почти уверен, что Джисон произнесет его, но тишину прорезает только пульсирующая вибрация анальной пробки, которая глухо передается в столешницу. Джисон практически перестает дышать в стремлении слиться с кухонным островом. Чувство, что пора остановиться, вызывает зуд глубоко под кожей. Волнение переходит в жажду, заглушить которую становится невозможно. В эту игру играют двое, и пусть Джисон не готов к тому, что нарисовало ему воображение, он все же не в сабспейсе и может произнести стоп-слово. На мгновение возникает мысль о том, что Минхо плохо знает пределы Джисона. Что, может быть, тот просто великолепный актер, которому ничего не стоит обмануть своего Господина, играя ужас. Мстительная злость заставляет губы искривиться в мрачной усмешке. Минхо словно сам чувствует это на своей коже: острый кончик зубочистки надавливает на кожу под ребром Джисона. Тот крошечно выдыхает, и его член начинает выталкивать из себя сперму, заливая живот. Усмешка превращается в довольную улыбку. Джисон кончил от животного страха, перегруза и долгого напряжения. Кончил из-за Минхо, хотя тот даже не прикасался к его члену. Зубочистка неторопливо ведет белой царапиной линию от пупка Джисона к ребру. Как только Минхо убирает зубочистку от кожи, Джисон начинает содрогаться в рыданиях. Он все еще послушно держит руки по швам, как они и остались после освобождения от пищевой пленки, но руки дрожат и сжимаются в кулаки. Минхо откидывает нож и зубочистку на столешницу, выключает пробку, тянется за салфетками и быстро стирает сперму с живота Джисона. Проводит ладонями по животу и бокам, гладит грудь, обходя оставшийся зажим. Подхватив Джисона на руки, Минхо идет к дивану и садится, удерживая его у себя на коленях. Несмотря на ослабшее и вялое тело, тот крепко цепляется за плечи Минхо, впиваясь в них пальцами. — Я сниму повязку, — предупреждает, прежде чем аккуратно стянуть мокрую ткань с глаз. Джисон щурится, пытается проморгаться и осматривает себя. Проводит правой рукой по животу и бокам, переводит удивленный взгляд на Минхо. — А… где?.. — спрашивает, судорожно глотая воздух, не обнаружив крови. Минхо не знает, как выглядит сейчас, но в заплаканных глазах Джисона вдруг появляется испуг. Он одергивает руки, будто обжегшись, сцепляет их за спиной и опускает голову. В его теле все еще видно эхо прошедшей паники: из носа текут сопли, из глаз — слезы, склеивая длинные густые ресницы в мокрые паучьи лапки. У Минхо стоит так крепко, что член сейчас будто взорвется. — Вспомнил, как должны себя вести хорошие шлюхи? — Простите, Господин, — голос Джисона сиплый и рваный, звучит как музыка. Не в силах больше сдерживаться, Минхо опрокидывает его на диван, нависая над ним. Стягивает с себя шорты и, больно шлепнув по мокрой заднице, не слишком аккуратно вынимает пробку из Джисона. Собрав вытекшую смазку между половинок, быстро смазывает себя и входит по самое основание. Наслаждаясь шокированным лицом напротив, дает всего пару секунд, чтобы привыкнуть, и начинает вбиваться в бешеном темпе, упиваясь тем, как Джисон трепещет под ним, ревет, сжимается и стонет, запрокинув голову. Минхо пригвождает его к дивану, схватив за шею, и душит, пока трахает. Поплывшее выражение Джисона, его обмякшее покорное тело не оставляют ни шанса на то, чтобы это продолжалось долго. Но долго и не нужно. Минхо рывком сдергивает оставшийся зажим с соска, и Джисон снова кончает, теперь уже с громким высоким стоном. Минхо замедляется, чтобы рассмотреть Джисона под собой, почувствовать рукой пульс на шее, ощутить сжимающиеся мышцы на каждом сантиметре своего члена. Джисон не отводит взгляда. Даже расфокусированно он все равно смотрит на Минхо так, будто тот — весь мир. — Блядь, — Минхо кончает, выругавшись сквозь зубы, и падает на Джисона, прямо в лужу спермы на его животе. Уложив голову ему на грудь, обнимает, подсунув руки под спину. Слушает его тяжелое сердцебиение и чувствует свое, не менее тяжелое. Через пару секунд Джисон потешно кряхтит под ним. — Минуту, — обещает Минхо. — Потерпи. Рука Джисона гладит его по голове и почесывает за ухом. Минхо никогда не признается, что от удовольствия издал странный звук, похожий на мурчание.

***

Джисон более бодрый, чем от него можно было ожидать. Минхо чувствует, как он постоянно всматривается в его лицо, ищет там что-то, считывает. В ванной запотели зеркала, они лежат в воде, больше похожей на кипяток. Минхо моет и без того чистую голову Джисона, чтобы избавиться от его испытующего взгляда хоть на пару минут. Становится чуть легче, как будто с его плеч снимают груз невысказанных ожиданий. — Было здорово, — тихо говорит Джисон и тут же закашливается, отплевываясь от пены. — Не болтай, — Минхо слабо улыбается забавной картине. Под шум воды пальцы мерно массируют голову Джисона: большой за ухом, мизинец у виска. С нажимом по кругу, по часовой стрелке и против. По часовой и против. По часовой и против. По часовой и… — Минхо, — Джисон отстраняется и подставляет голову под кран, смывая шампунь. Выныривает и смотрит круглыми глазами с легким насмешливым укором. — Ты так до мозга мне череп протрешь. Минхо набирает воду в ладони — пена от шампуня радужно переливается — и умывает лицо. Кладет руки на бортики ванной и откидывает голову. От верхнего света слишком ярко, и он прикрывает глаза, глубоко вдыхая. Закрыв глаза, Минхо все еще видит яркие и гротескные картинки этого вечера, отражающиеся на обратной стороне век: Джисон в ужасе, мокрый и трясущийся. Задержавший дыхание Джисон. Кончающий от страха Джисон. И, пусть зрелище все еще кажется эффектным и возбуждающим, теперь к ощущениям тяжестью примешиваются пустота и липкая неуверенность. Звук воды прекращается, видимо, Джисон выключил ее, чтобы не перелилась. Плеск звучит предупреждением, и через секунду появляется тяжесть вполне физическая — Джисон лег на Минхо, положив голову на грудь. Безумно хочется остаться в этой ванной, варясь в кипятке как можно дольше. В идеале — не говоря ни слова, но из Минхо, словно кот из приоткрытой двери в подъезд, мягко выскальзывает: — Я должен был остановиться. — Когда? — напряженный голос Джисона и его пальцы, вцепившиеся в бок, заставляют поморщиться. Минхо еще раз тяжело вздыхает, не открывая глаз. Он не хочет ничего объяснять, не сейчас. Внимание Джисона — жадное, бездонное — тяготит. — Ты в порядке? — вместо ответа спрашивает Минхо, приоткрывая один глаз. На лицо падают капли — Джисон нависает над ним, уставившись. Он выглядит немного обеспокоенным, и Минхо очень надеется, что сейчас это беспокойство не требует его активного вмешательства. — Я-то в порядке, — хмурится Джисон. — А ты? Минхо понимает, что не найдет умиротворения — не тогда, когда его каждую секунду читают и интерпретируют. Он снимает со своей груди Джисона, рассеянно чмокнув в мокрый висок, и встает, чтобы переключить воду на душ и смыть остатки мыльной воды. Джисон наконец что-то понимает и дает немного пространства, но едва ли Минхо от этого испытывает хотя бы каплю облегчения, скорее наоборот — вопросы вернутся позже, в троекратном размере, а отвечать на них совершенно нет сил. Через десять минут они ложатся на диван. Джисон останавливает каналы на «Теории большого взрыва», которая полностью просмотрена уже четыре раза, но сам лежит притихший и настороженный, не смеется даже в тех местах, в которых обычно ржет запоем. Минхо чувствует себя обязанным сделать что-то, но под давлением этого чувства не делает и не говорит в итоге ничего, кроме блеклого: — Я тобой очень доволен. Ты был красивым испуганным маленьким жучком. Был молодцом. Похвала сухая и невнятная, но Джисон поворачивает свое сияющее летним полуденным солнцем лицо. — Нет, это ты… просто вау, как ты вообще такое придумал? Искренний восторженный вопрос все же заставляет улыбнуться. — Это не было сложно, — скромно врет. Джисон откусывает кусок пиццы и спрашивает: — И где я в итоге стоял? — За стенкой, рядом с прихожей, — пожал плечами Минхо. Хмыкнув, Джисон продолжает расспросы: — Чему он удивился, когда вошел? — Огромным чаевым наличкой. — А… когда курьер говорил про то, что я отвратительный? — Вообще-то, фокусники не раскрывают все секреты, — ухмыляется Минхо и тут же легонько получает локтем в бок. — Ну пожалуйста! — Джисон строит свои круглые глаза, превращаясь в самое милое существо на свете. И Минхо слаб перед этим. Слаб перед всем Джисоном. Это обезоруживает и пугает. Щелкнув его по носу, он поясняет: — Курьер говорил не про тебя. Ты сейчас держишь в руке пиццу с ананасами и двойной салями. Это отвратительно буквально для любого нормального человека. Джисон вскидывается, садясь на диване лицом к Минхо. — В жопу нормальность! Это вкусно, а кто не понимает, могут идти лесом! Он хватает еще один кусок и заталкивает его в рот целиком. Минхо смотрит на то, как воинственно он старается выглядеть с раздутыми от пиццы щеками и взглядом, полным вызова, и смеется в голос. Джисон почему-то в восторге от этого, быстро жует и ластится, бодает в плечо и довольно улыбается. — Я останусь на ночь? Завтра у меня совсем нет планов. Минхо представляет, что ему придется весь остаток вечера быть для Джисона кем-то. Быть внимательным, собранным и не давать пролезть себе под кожу, несмотря на трогательные круглые глаза. И понимает, что не сможет. Он просто устал. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Минхо, стараясь максимально считать состояние Джисона. Тот опустошает половину стакана с апельсиновым соком и довольно причмокивает. — Отлично! Рука сама находит талию Джисона, притягивая к себе ближе. Минхо вжимается носом в его шею, несколько раз с наслаждением вдыхает запах чистого тела и отстраняется. — Я отвезу тебя домой, жучок. Он хотел бы провести с Джисоном вечер, ночь и завтрашнее утро, все выходные, месяц, годы жизни. Если бы только тот дал ему немного воздуха. Если бы только Минхо мог спокойно расслабиться рядом с ним. По лицу Джисона пробегает тень, которую Минхо слишком часто наблюдает в последнее время. — Почему? Я бы мог… — Потому что я так сказал, — Минхо старается ответить мягко, но выходит что-то скрипучее и холодное. От собственного голоса становится не по себе. Он встает с дивана и идет в комнату, чтобы надеть толстовку. Досадливо морщится, пока Джисон его не видит. Когда он возвращается, тот все еще сидит на диване, бездумно уставившись в телевизор. — Все хорошо? — вопрос Джисона звучит как легкий шелест. Минхо хотел бы больше конкретики — сейчас совершенно нет желания разгадывать ребусы. Все ли хорошо в мире? Он видел утренние новости и, судя по всему, если завтра ни одна страна не будет уничтожена ядеркой — это уже большой успех. Все ли хорошо на работе? Чертово назначение, такое осязаемое, но все еще призрачное, маячит над головой. Документы при более тщательной проверке оказались не идеальными, и это не такая большая проблема, но теперь все нужно систематизировать заново. Им бы не помешало арендовать Чанбина на пару дней — с его любовью к табличкам он быстро решил бы тот завал просранной мелкой отчетности, на который раньше все закрывали глаза. Все ли хорошо у них с Джисоном? Все ли хорошо? Минхо трет глаза и раздраженно выдыхает через нос. — Да, — отвечает коротко. — Жду в машине. Найдя в бардачке пачку сигарет — осталось всего три штуки, — он закуривает и выпускает кольца дыма в ночной воздух. Без Джисона одновременно и пусто, и легко. — Блядь, — он сплевывает в кусты и снова трет лицо рукой. — Это уже слишком, надо было остановиться. — Ты же бросил, — слышится за спиной. Минхо тушит сигарету и молча садится в салон, игнорируя эту реплику. Они едут под тихое бормотание радио. Периодически бросая на своего пассажира взгляды, Минхо отмечает, что Джисон выглядит поникшим. Или усталым. Может, у него дроп. Может, просто хочет спать или обиделся на то, что Минхо везет его домой. Руки чуть сильнее сжимают руль — разбираться в чувствах Джисона сейчас нет сил. Он мысленно пробегается по своему чек-листу «хорошего доминанта» и чисто формально убеждается, что со своей стороны после сессии он сделал все, что мог, чтобы Джисону было хорошо. Чанбин смеялся над этим чек-листом, только вот сам и помогал его составлять, пока они были еще в университете. Машина останавливается у дома Джисона, но тот не спешит выходить. Возможно, хочет поцелуй на прощание или получить порцию пошлых реплик напоследок, чтобы томиться в ожидании следующей встречи. Минхо может только повернуть голову и вопросительно кивнуть — и на это ему требуются все силы мира. Он думает, что если завтра он умрет от ядерной войны, то это будет неплохим началом дня. — Минхо, — голос Джисона обеспокоенный, и этот тон задевает. Минхо не тот, о ком нужно беспокоиться. Не Джисону. — Ты в порядке? Акцент на «ты» слишком явный. Вопрос не списать ни на мировые войны, ни на проблемы на работе, ни на разрушение озонового слоя. — Вполне, — Минхо машет рукой, будто снимается в роли крутого парня в боевике. — Спокойной ночи, жучок. На прощание он сжимает бедро Джисона и хлопает по нему так, будто они старые друзья и Минхо не трахал его сегодня после того, как долго и планомерно запугивал. Дверь открывается, и перед тем, как выйти, Джисон, опустив голову, говорит так тихо, что едва получается расслышать: — Тебе не нужно останавливаться, ты все всегда делаешь правильно. Так, как мне нужно. Дверь едва успевает закрыться, как Минхо резко жмет на газ и выезжает с подъездной дорожки. Он усмехается, пока едет на скорости выше разрешенной. Джисон не знает, о чем просит. Набрать номер телефона из избранного занимает пару секунд. — Йоу, — весело отзывается Чанбин. — Заеду за тобой, ко мне поедешь, — больше приказывает, чем просит Минхо. — Хуя-я, добрый вечер, господин начальник всех хозяев, а чо за повод? Минхо не сдерживает смешок и смягчается. — Это был вопрос, поедешь ко мне? Просто потусоваться, без… этого. Он не знает, как закончить предложение, но точно знает, что Чанбин его поймет. — Базара нет, — отзывается тот в трубке. — Ты скоро? Минхо даже не смотрит в навигатор. — Пять минут, но я подожду. — В армии и то больше времени давали, — кряхтит Чанбин. — Ща спущусь.

***

Чанбин стоит у кухонного острова, на котором еще пару часов назад лежал Джисон. — Тебе вино или что покрепче? Минхо бьет подушку кулаком. — Мне ничего. Давай быстрее. Чанбин вскидывает руки вверх и строит испуганное лицо: — Командир, не жести, я же просто наливаю нам выпить! Минхо очень надеется, что угрожающий взгляд пробьет в Чанбине дыру, хотя на самом деле сам ощущает дырой себя. — Наливай себе, что хочешь, и быстро тащи свою жопу сюда, — он почти кричит, поздно вспомнив, что уже ночь, а соседи те еще любители пожаловаться. Наконец, Чанбин укладывается рядом, и Минхо обнимает его, как огромную дакимакуру. Время позднее, пора бы идти спать, но хочется заземлиться, опереться на кого-то или что-то, ничего не решать и не быть объектом чьей-то неуемной жадности. — Любимый канал? — со смешком спрашивает Чанбин, указывая на выключенный телевизор. — Иди нахуй, — Минхо фыркает, и его голова подпрыгивает на груди Чанбина, пока тот смеется. — Хватит ржать! Гладь. Через футболку чувствуется, насколько рука Чанбина горячая. Она опускается на плечо и медленно ведет к спине, повторяя свой путь несколько раз. Минхо замирает, концентрируясь на ощущениях. — А где Джисон? Мне кажется, я забираю чью-то работу. Уверен, он бы сейчас тискал тебя с большей отдачей. Отдача — как раз то, чего Минхо сейчас не нужно. Она всегда обходится дорого. Возможно, он уже влез в эмоциональный кредит. Чанбин ведет рукой выше, чешет голову Минхо, массирует пальцами. — Я устал, — бубнит Минхо. — Отказываюсь быть доминантом сегодня, все. Ухом, прижатым к торсу Чанбина, он слышит, как тот делает глоток вина. — Очень смешно, — безэмоционально комментирует Чанбин. — Отказывается, тоже мне. — Я серьезно! — Становится даже обидно. Минхо приподнимает голову. — Вот, я просто лежу, никаких доминирований. — Задумавшись о сроках своего отдыха, добавляет себе еще времени: — И завтра я тоже не буду, весь день вообще! Они смотрят друг другу в глаза. Чанбин пару раз растерянно моргает и начинает ржать так громко, что Минхо опасается, не придется ли завтра оправдываться перед управляющей компанией. — Кончай ржать и гладь дальше, — он легонько бьет друга кулаком в бок. Чанбин хлопает его по спине и спрашивает уже серьезно: — Ты же понимаешь, что это не так работает? Минхо снова чувствует, что в него всматриваются, читают и интерпретируют. Он смешно надувает губы и имитирует тонкий, почти мультяшный голос: — Разве? В чужом лице нет ни намека на смех. Чанбин отставляет свой бокал на журнальный столик и хмурится. — Минхо, ты не можешь перестать быть доминантом. — Да в смысле? — желание укусить Чанбина за ляжку, чтобы не болтал ерунду, просто невыносимое. — Сказал, что перестал, значит, перестал! До послезавтра… — Да хоть до нового високосного года! Чанбин встает с дивана и залпом выпивает вино. Идет на кухню и пьет еще, уже прямо из горла бутылки. — Ты же не думаешь, что ты доминант только в рамках сессий? — спрашивает, уперев руки в бока. Нет, Минхо так не думает. Но именно сейчас так думать очень хочется, поэтому вместо ответа он строит глупое лицо и часто моргает. Ему говорили, что так он выглядит мило, пока не открывает рот и не начинает говорить. — Это просто часть тебя, — Чанбин произносит таким тоном, будто читает лекцию. — Твой тон, твой язык тела, твой образ мыслей. Да, черт возьми, даже то, как ты строишь фразы! — Он смеется. — Когда ты впервые посмотрел на меня, когда заговорил со мной, я… Все мое существо просто идет за тобой, и не потому, что ты заставляешь. Это просто происходит. Ты же не можешь взять выходной для одного своего уха? — Заткну берушами, — мгновенно отвечает Минхо, складывая руки на груди, и отворачивается. — Закончил, профессор? Вернись и гладь. Чанбин качает головой. — Пойдем в кровать, — просит он. — Поглажу, и спать будем. На лице Чанбина отражается тень усталости самого Минхо, и он делает пометку расспросить об этом за завтраком. — Пожалуйста? — Чанбин говорит тише. — Ну раз «пожалуйста», — кряхтит Минхо, поднимаясь с дивана.

Послесловие к главе

Дамы и господа, у нас дом-дроп! Вы могли заметить, что в массовой культуре в БДСМ чаще показывают афтеркер для сабмиссива. Иногда описывают «дропы» — состояние, когда у саба после сессии возникает эмоциональный откат. Явление неприятное, не хочется его ни чувствовать, ни быть причиной, поэтому сабов обычно комфортят. И правильно делают! И очень редко мы где-то видим «дом-дроп» — наоборот, домы в массовой культуре эдакие неуязвимые и оч крутые железные человечки, которые кругом имеют одни плюсы. Однако доминант тоже тратит кучу энергии: на продумывание сессии, на ее осуществление. По сути, вся сессия — это состояние невероятного гиперфокуса, в котором надо быть крайне внимательным, собранным и сконцентрированным. Дом отслеживает: 1. Сам процесс, чтобы все получили хороший опыт (не круто же, если дом посреди порки отвлечется на ленту твиттера, да?) 2. Реакции саба (когда остановиться, когда продолжать, когда кнут, а когда пряник) 3. Афтеркер после (редкий саб будет окей, если после сессии его просто бросят, да и не по-человечески это). После сессии работа дома заканчивается не сразу: нужно еще нормально выйти из сессии, заафтеркерить саба, вернуться в реальный мир (не забываем, что может понадобиться элементарная уборка: помыть саба, пол и все пробки-дилдаки, убрать в шкаф приблуды). В общем, когнитивная, физическая и эмоциональная нагрузка приличная. Дроп может выражаться в отстранении, сомнениях в своих действиях, ощущении истощения, трудностях с рефлексией, вспышках гнева и т.д. Все индивидуальны. И, хотя об этом говорят мало, вообще-то, афтеркер нужен и доминанту тоже. Чаще он выражается в подтверждении от саба, что все ок, все живы-здоровы-довольны. Или в телесном «заземлении» — обняться, помолчать, погладиться. Но иногда и в дистанцировании — побыть одному, ни о чем не думать, не быть «решалой» какое-то время. Ну и +/- индивидуальные хотелки.