Эклипс для Звезды

      Утро началось с того, что госпожа Чхве вошла в студию с выражением лица, которое Эклипс научился читать как открытую книгу — что-то случилось, и это что-то ему не понравится. — Проблемы с тканями, — сказала она без предисловий, кладя на стол распечатку заказа. — Поставщик перепутал оттенки. Прислали то, что мы не заказывали. Вместо холодного шёлка — тёплый. Драпировка будет совсем другой. Эклипс взял лист, пробежался глазами по цифрам и артикулам. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжалось от глухого раздражения. Он ненавидел, когда планы рушились. Ненавидел, когда что-то зависело от чужих рук, чужих мозгов, чужой невнимательности. — Они могут заменить в течение недели? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Через две. У них сейчас аврал из-за корейской недели моды в Токио. — А если мы сами приедем и выберем на месте? Госпожа Чхве чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — В магазине на Ыльджиро есть то, что нам нужно. Я звонила час назад. Хозяин сказал, что готов принять вас в любое время. Но... — она сделала паузу, и Эклипс понял, что сейчас последует то, что ему понравится ещё меньше. — Гунво-сси должен присутствовать. Ткани подбираются под его типаж. Вы сами установили это правило, Эклипс-сси. Модель участвует в отборе материалов. Он молчал несколько секунд, глядя на неё своим непроницаемым взглядом. Правило действительно установил он сам — после того случая два года назад, когда оказалось, что ткань, идеально смотрящаяся на манекене, на живом теле даёт совсем другую фактуру. С тех пор он всегда брал моделей с собой. Но тогда это были профессиональные, предсказуемые модели. Не Пак Гунво. — Хорошо, — сказал он наконец. — Звоните ему. Госпожа Чхве кивнула и вышла в коридор, чтобы сделать звонок. Эклипс слышал через стену её голос — ровный, деловой, без намёка на эмоции. И через минуту она вернулась с коротким: — Он согласен. Встреча у студии через час. «Конечно, согласен, — подумал Эклипс. — Он согласился бы, даже если бы я позвал его на уборку сортиров». Он пошёл переодеваться. Выход из студии днём — это всегда маленький ритуал, к которому он относился почти как к выходу на сцену. Сегодня он выбрал светло-бежевое пальто, свободного кроя, которое скрывало очертания его фигуры, делая её ещё более расплывчатой. Под ним — простая серая водолазка и чёрные брюки. Волосы он собрал в низкий хвост, чтобы они не лезли в лицо, и намотал на шею объёмный шарф песочного цвета, который закрывал нижнюю половину лица почти, до самого носа. В зеркале прихожей он посмотрел на себя — бледное лицо, розовые волосы, глаза, в которых нет ни капли волнения. Идеально. Он вышел.       Гунво уже ждал на улице, прислонившись к своей чёрной машине. Дождь шёл мелкий, противный, тот самый, который не заставляет тебя бежать укрываться, но через пять минут промочить насквозь. Гунво был без зонта, и на его тренче цвета песочного кофе уже выступили тёмные пятна от капель. Он выглядел как чёрт с обложки мужского журнала — небрежно-безупречно, с лисьей улыбкой, которая стала ещё более нахальной оттого, что он не пытался её скрывать. — Вы промокнете, — сказал Эклипс вместо приветствия, захлопывая за собой дверь студии. —У меня же машина, — пожал плечами Гунво и, шагнув вперёд, открыл перед ним пассажирскую дверь. — А вы... вы даже под дождём как картина. Знаете, художники обычно рисуют дождь, а вы в него вписываетесь так, будто вас кто-то специально подбирал. Эклипс ничего не ответил. Он просто сел в машину, плотнее запахнул пальто и уставился в окно. Гунво усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и обошёл машину, чтобы сесть за руль. В салоне было тепло, пахло кожей и тем самым сандалом, который Эклипс запомнил ещё с первой встречи. Тихо играла музыка — что-то инструментальное, меланхоличное, с намёком на джаз. Гунво включил это специально, и Эклипс знал это. Потому что такие вещи не бывают случайными. — Вы всегда сами выбираете ткани? — спросил Гунво, плавно выруливая на дорогу. — У вас же есть ассистенты, да? Помощники? Госпожа Чхве могла бы съездить. — Могла бы, — ответил Эклипс, не отрывая взгляда от окна. — Но я не доверяю другим то, что могу сделать сам. Когда речь идёт о фактуре и цвете, никакая фотография не передаст нужного ощущения. Ткань нужно видеть, трогать, чувствовать. Иначе это лотерея. — Похоже на моего отца, — заметил Гунво, перестраиваясь в правый ряд. — Он тоже никому не доверяет. Особенно в бизнесе. Говорит: «Хочешь сделать хорошо — сделай сам». Это, наверное, общее для всех, кто чего-то добился без чужой помощи. — Ваш отец — мудрый человек, — сказал Эклипс. Коротко. Сухо. Никакой лишней информации. Они ехали молча ещё несколько минут. Дождь стучал по крыше, дворники ритмично шуршали по стеклу. Гунво несколько раз бросал короткие взгляды в сторону пассажирского сиденья — не на лицо Эклипса, а на его руки. Те лежали на коленях, тонкие пальцы с аккуратными ногтями без покрытия, бледная кожа с синеватыми прожилками, проступающими на запястьях. Гунво смотрел на эти руки и вспоминал, как они касались его плеч во время первой примерки, как их прохладные пальцы скользили по его телу, и от этого воспоминания у него перехватывало дыхание. «Он даже не знает, — подумал Гунво, с усилием возвращая взгляд на дорогу. — Он даже не представляет, что делает со мной этими руками. Просто работает. Просто выполняет свою работу. А я сижу тут и таю, как идиот». — Вы что-то сказали? — спросил Эклипс, не поворачивая головы. — Нет-нет, — быстро ответил Гунво. — Я молчал. Просто... дождь навевает мысли.       Магазин тканей на Ыльджиро оказался старым, семейным, с вывеской, которая висела здесь, наверное, лет тридцать — выцветшая, с облупившейся краской, но от этого не менее уютная. Внутри пахло пылью, красителями и чем-то сладким — может быть, свежей выпечкой, которую ел хозяин за прилавком, а может быть, цветами, которые стояли на подоконнике. Эклипс шагнул внутрь, и что-то в нём переключилось. Гунво, который шёл следом, заметил это сразу. Обычно собранный, холодный, почти механический художник, здесь стал другим. Его пальцы скользили по рулонам тканей, как по клавишам рояля — уверенно, чувственно, с каким-то интимным пониманием того, что он трогает. Он щупал шёлк, мял бархат, подносил органзу к свету, бормоча себе под нос что-то, чего Гунво не мог разобрать. — Нет, этот отлив слишком тёплый, — говорил он, откладывая рулон. — Он даст желтизну на коже, а нужен светлый подтон. Нужен холодный, почти голубоватый... — А вот этот? — спросил Гунво, указывая на тёмно-синий отрез. — Это шерсть, — ответил Эклипс, даже не взглянув. — Нам нужен шёлк. Я же сказал — шёлк. Для верхней линии — только шёлк. — Вы так уверенно это говорите, — улыбнулся Гунво. — Будто слышите ткань. — Я её чувствую, — ответил Эклипс, и в его голосе не было ни капли пафоса. Простая констатация факта. — Каждая ткань имеет свой характер. Шёлк — капризный, он не терпит грубости. Бархат — самодовольный. Лён — честный до жестокости. А хлопок... хлопок как ребёнок. Из него можно сделать что угодно, но он всегда остается собой. Гунво смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он видел Эклипса в его естественной среде — не в стерильной студии, где тот контролировал каждое слово и движение, а здесь, среди рулонов и лоскутов, где он был увлечён и почти не замечал, что за ним наблюдают. Это было как увидеть редкого зверя в дикой природе — завораживающе и немного страшно, потому что ты знаешь: в любой момент он может исчезнуть и ты больше никогда его не увидишь. — Вам идёт, — сказал Гунво тихо. Эклипс поднял глаза от рулона: — Что? — Эта увлечённость. Вы сейчас выглядите... — Гунво запнулся, подбирая слово, — ...счастливым. По-настоящему. Не как в студии, где вы всегда как натянутая струна. А здесь — живой. Эклипс смотрел на него несколько секунд, и что-то в его лице неуловимо дрогнуло. Не улыбка — Эклипс по наблюдениям Гунво вообще не улыбается. Скорее тень удивления, смешанная с чем-то, что младший не смог идентифицировать. — Руки у вас, — вдруг сказал Эклипс, — должны быть чистыми, когда трогаете шёлк. Жир с пальцев оставляет следы. Вымойте их вон там, у раковины. Это был не ответ. Это было возвращение к делу, к привычной холодной маске. Но Гунво заметил, как быстро он сменил тему, и улыбнулся про себя. — Слушаюсь, босс, — сказал он и пошёл мыть руки. Когда Гунво вернулся с чистыми пальцами, Эклипс уже развернул длинный отрез персикового шёлка и держал его на весу, проверяя, как ложится драпировка. — Помогите, — сказал он. — Возьмитесь за тот конец и держите ровно. Гунво подошёл, взял ткань. Их пальцы почти соприкоснулись на краю отреза, разделённые только миллиметром шёлка. Эклипс не отдёрнул руку, но и не приблизил. Просто замер на секунду, а потом продолжил проверять фактуру. За прилавком сидел хозяин — пожилой мужчина-бета с добрыми морщинистыми глазами, который наблюдал за ними с мягкой, понимающей улыбкой. Он видел тысячи пар, проходивших через его магазин — молодожёнов, выбирающих ткань для штор, дизайнеров с моделями, мам с дочерьми перед выпускным. И он думал, что знает, когда видит пару. — Вы, должно быть, вместе давно? — спросил он негромко, протирая очки тряпкой. — Так гармонично смотритесь. Сразу видно, привыкли друг к другу. Эклипс застыл. Его пальцы, державшие шёлк, перестали двигаться. Гунво заметил это и внутренне выругался — не на хозяина, а на ситуацию. «Сейчас он закроется, — подумал Гунво. — Сейчас он скажет что-то резкое, и весь этот день, вся эта лёгкая атмосфера — всё сломается». Но он не позволил этому случиться. — Нет-нет, аджосси, — Гунво рассмеялся мягко, обезоруживающе, той самой улыбкой, которая работала на него в самых сложных переговорах. — Это мой коллега. Мы работаем вместе. Он дизайнер, а я модель. Просто подбираем ткани для новой коллекции. — Ах, вот как, — хозяин кивнул, но его улыбка стала ещё шире — такой, которая говорит: «Я всё равно вижу то, что вижу». — Простите старого человека. Просто вы так смотрите на него, молодой человек... Так смотрят только на тех, кто дорог. Я это за свою жизнь много раз видел. Гунво бросил короткий взгляд на Эклипса. Тот отвернулся, делая вид, что изучает ярлыки на рулоне. Но его уши — Гунво заметил это, потому что теперь он замечал всё — его уши порозовели. Совсем чуть-чуть, на грани видимого. Но они порозовели. — Выбирайте, что понравится, — сказал хозяин, возвращаясь к своим очкам. — Я не спешу.       Через сорок минут они нашли идеальный шёлк — холодный, с лёгким голубоватым отливом, который на свету переливался так, будто в него вплели кусочек утреннего неба. Эклипс долго мял его в пальцах, подносил к окну, даже понюхал — проверял, не использовали ли при окраске химию, которая может раздражать кожу. — Этот, — сказал он наконец. — Берём. Хозяин записал заказ, заверил, что доставит завтра же утром. И они вышли на улицу, где дождь всё ещё шёл, но уже тише, словно устав от собственного шума. — Я хочу есть, — сказал Гунво, когда они загрузили образцы в багажник. — А вы? Вы же ничего не ели с утра, я заметил. — Я не завтракаю, — ответил Эклипс. — Вот поэтому вы такой бледный. Давайте поедем в кафе. Я знаю одно место, там тихо и нет толпы. Вам понравится. Эклипс хотел отказаться. У него была тысяча причин сказать «нет» — работы много, нужно вернуться в студию, не хочется быть на людях. Но он посмотрел на Гунво — на его лисьи глаза, в которых сейчас не было ни вызова, ни дерзости, только искренняя, почти детская просьба — и вдруг понял, что слово «нет» застряло у него в горле. — Хорошо, — сказал он. — Одно кафе. И сразу обратно.       Они пошли через небольшой торговый центр — короткий путь к тому кафе. Внутри было людно, пахло попкорном и дешёвыми духами, и кто-то играл на пианино — ужасно фальшиво, но с такой страстью, что это было почти мило. Гунво шёл впереди, прокладывая путь в толпе, а Эклипс — за ним, держась чуть позади, как маленькая тень за большим телом. И тут девушка — молодая омега с длинными волосами и горящими глазами — выскочила из потока людей, как пробка из шампанского. — О боже! — заверещала она. — Гунво-оппа! Это правда вы?! Я ваша большая фанатка! Можно с вами сфотографироваться? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Гунво включил свою публичную улыбку — ослепительную, тёплую, профессиональную — ту самую, которая украшала обложки журналов и заставляла фанатов терять сознание на автограф-сессиях. — Конечно, — сказал он, чуть наклоняясь к ней, чтобы поместиться в кадр. — Давайте ваш телефон. Девушка сделала несколько снимков, её пальцы дрожали от восторга. Она уже хотела убежать, показывать фото подругам, но её взгляд упал на Эклипса, который стоял в трёх шагах, прислонившись к стене и глядя в потолок с видом человека, который очень хочет стать невидимым. — Оппа, а кто это с вами? — спросила она, и её глаза расширились. — Такой красивый... Волосы розовые! Это ваш парень? Сердце Гунво пропустило удар. Он знал, что Эклипс скрывает свою личность. Он знал, что одна фотография с подписью «Гунво и загадочный розоволосый красавчик» может стать началом конца. Фанаты найдут всё. Они всегда находят всё. У него была секунда, чтобы принять решение. — А, это? — Гунво шагнул к Эклипсу и обнял его за плечи, притягивая к себе с такой естественностью, будто делал это сотни раз. — Это мой кузен! Двоюродный брат. Приехал из провинции на недельку. Правда, похожи? Говорят, у нас глаза одинаковые. Эклипс под его рукой напрягся, как струна. Но не дёрнулся. Не отшатнулся. Стоял, глядя на девушку с выражением, которое можно было прочитать как «застенчивый провинциал, не привыкший к вниманию». — Ой, правда похожи! — девушка кивнула, явно не разглядев деталей. — У вас обоих такие красивые глаза! Ну, удачи вам, оппа! Спасибо за фото! Она убежала. Гунво убрал руку с плеч Эклипса так быстро, как только мог — и тут же почувствовал, как холодный воздух заполнил пространство между ними. — Спасибо, — сказал Эклипс тихо, не глядя на него. — Быстро придумали. Я не ожидал. — Ну... — Гунво почесал затылок, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Я же не мог позволить им раскрыть вас. Я помню, что вы не любите публичности. И... — он усмехнулся, пытаясь спрятать неловкость за шуткой, — «двоюродный брат» звучит лучше, чем «парень», да? Парнем я бы вас назвать не мог. Я бы покраснел. — Вы и так покраснели, — заметил Эклипс, и в его голосе впервые за весь день промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее насмешку. После этого Эклипс развернулся, и засунув руки в карманы пошел вперед. Гунво открыл рот, закрыл его и понял, что проиграл. Впервые за долгое время он проиграл в словесной перепалке. И почему-то это не разозлило его. Наоборот — внутри разлилось что-то тёплое, почти нежное.       Кафе оказалось именно таким, как обещал Гунво — маленьким, почти пустым в этот час, с панорамными окнами, за которыми шумел дождь, и с мягкими диванами, на которые хотелось завалиться и никуда не спешить. Они сели у окна: Гунво заказал американо и сэндвич с курицей, Эклипс — зелёный чай. Как обычно. — Вы не будете есть? — спросил Гунво, глядя, как официантка ставит перед художником только чашку. — Нет. Я не голоден. — Вы всегда не голодны, — заметил Гунво, но настаивать не стал. Он смотрел, как Эклипс подносит чашку к губам, как его длинные пальцы обхватывают тёплый фарфор, и снова ловил себя на мысли, что не может оторвать взгляд от его рук. Это начинало пугать — то, как сильно он сосредоточился на деталях. На том, как Эклипс держит ложку. Как моргает. Как поправляет прядь волос, упавшую на лицо. «Ты влип, Пак Гунво, — сказал он себе. — Ты влип по самые уши». А затем Гунво начал атаку вопросами. Ему сильно хотелось поближе узнать Эклипса. — Вы всегда жили в Сеуле? — спросил он, чтобы нарушить тишину. — Нет, — ответил Эклипс, не поднимая глаз от чашки. — А где вы выросли? — В разных местах. — У вас есть друзья? Ну, кроме госпожи Чхве? — Мне достаточно госпожи Чхве. — А чем вы увлекаетесь кроме работы? В этот момент Эклипс поднял на него взгляд. И в этом взгляде было что-то, что Гунво не мог описать — не раздражение, не злость, а скорее усталое любопытство, как у кота, который смотрит на мышь, уже зная, что та не сможет от него убежать. — Работа — это моё увлечение, — сказал он. — Моя жизнь. Моё хобби. Моё всё. Есть ещё вопросы? Гунво не обиделся. Он уже понял, что это не грубость. Это привычка. Патологическая привычка защищаться, закрываться, не пускать никого внутрь. «Столько лет скрывать свою личность, — подумал Гунво, — он, наверное, уже сам забыл, как это — быть просто человеком. Без масок, без брони, без вечного «я — Эклипс, я — бренд, я — товар». — Есть, — сказал он. — Но я задам его потом. Когда вы будете готовы ответить. Эклипс ничего не сказал. Он допил чай, поставил чашку на блюдце и отвернулся к окну, смотря на дождь.       Они почти дошли до машины, когда это случилось. Толпа — её внезапно стало много, как всегда бывает в торговых центрах в обеденное время. Люди шли со всех сторон, кто-то с сумками, кто-то с детьми, кто-то просто злой и спешащий. И среди них — мужчина, альфа, крупный, с широкими плечами, который нёсся так, будто за ним гнался весь мир. Он задел Эклипса плечом. Не специально — скорее, не заметил, потому что Эклипс был низким и лёгким, и его просто сдуло с траектории как щепку. Эклипс потерял равновесие, его нога поехала на мокром полу, и он рухнул бы, если бы Гунво не подхватил его за талию, удерживая на весу. Но ботинок Эклипса всё равно угодил в лужу — грязную, холодную, с остатками чьих-то следов как всегда бывает на входах в торговый центр после дождя. И Гунво увидел Эклипса — его бледное лицо, его руки, его глаза, в которых не было ни злости, ни обиды. Только усталость. Только глухое «ну вот, опять». Что-то внутри Гунво щёлкнуло. — Эй, ты! Ахуел в край!? — крикнул он мужчине вслед, отпуская талию Эклипса, но оставаясь рядом. — Ты совсем слепой?! Мужчина обернулся. С ним были ещё двое — альфы, все такие же крупные, все с лицами, которые говорили: «Мы не привыкли извиняться». — Ты мне? — спросил мужчина. — Тебе! — Гунво шагнул вперёд, и его феромоны взорвались в воздухе — сандал, мускус, доминантный запах, который заполнил всё вокруг. — Ты только что толкнул человека! Он чуть не упал! Ты видел?! — Не толкал я никого, — мужчина поморщился. — Сам не смотрит под ноги. — Ты оглох?! — Гунво повысил голос, и теперь уже прохожие начали оборачиваться. — Я сказал: извинись перед ним. Быстро. Эклипс схватил его за рукав. — Гунво-сси, — его голос был тихим, но в нём звучало напряжение, которого Гунво никогда раньше не слышал. — Прекратите. Это не стоит того. Пожалуйста. — Нет, стоит! — Гунво даже не обернулся. Его взгляд был прикован к мужчине, который стоял, скрестив руки на груди, и явно не собирался извиняться. — Он толкнул вас! Вы могли пораниться! Посмотрите на ваши ботинки! Они стоят бешеных денег! — Пак Гунво! — Эклипс впервые повысил голос — не закричал, нет, Эклипс не кричит. Но его голос стал твёрже, острее, и это сработало. Гунво замер. Обернулся. Увидел лицо Эклипса — напряжённое, побледневшее ещё сильнее, чем обычно, с тревогой в глазах. И эта тревога была не о себе. Она была о Гунво. — Хватит, — сказал Эклипс. — Пожалуйста. Мужчины, воспользовавшись моментом, ушли, бросив на ходу «психи ебнутые». Гунво стоял тяжело дыша, с кулаками, сжатыми так, что побелели костяшки. — Пойдёмте, — сказал Эклипс тихо. — В студию. Гунво молча кивнул.       В машине они ехали в полной тишине. Гунво стискивал руль так сильно, что его пальцы побелели. Он не смотрел на Эклипса. Он боялся, что, если посмотрит — увидит там что-то, что добьёт его окончательно. Разочарование. Страх. Или ещё хуже — пустоту. — Я всегда притягиваю неприятности, — сказал Эклипс, глядя в окно. Его голос был ровным, почти будничным, как будто он говорил о погоде. — Не знаю, почему. Это как магнит. Не нужно было так реагировать. — Я просто... — Гунво замолчал, подбирая слова. — Я терпеть не могу, когда кого-то обижают. Особенно вас. — Я не нуждаюсь в защите, — ответил Эклипс. — Я справлюсь. — Я знаю, — тихо сказал Гунво. — Но это не значит, что вам не нужна помощь. Иногда помогают не потому, что человек слабый. А потому, что кому-то важно быть рядом с вами. Эклипс не ответил. Он по-прежнему смотрел в окно, на дождь, на мокрый асфальт, на огни, которые включились слишком рано из-за серого неба. Но его отражение в стекле — Гунво видел это краем глаза — теперь казалось чуть менее напряженным.       В студии они разложили образцы тканей на столе — аккуратно, в порядке, который Эклипс определил без слов. Гунво помог донести тяжёлые рулоны, подержал ткань, пока Эклипс проверял драпировку. Всё это время они почти не говорили. Но молчание было другим — не враждебным, не напряжённым. Оно было... тихим. Как вода в глубоком колодце. Когда всё было готово, Гунво собрался уходить. Он уже взялся за дверную ручку, когда что-то заставило его остановиться. — Эклипс-сси, — сказал он, не оборачиваясь. — Можно задать вам личный вопрос? Только один. Если скажете «нет» — я больше никогда не спрошу. Честно. За спиной молчание. Потом — тихий: — Задавайте. Гунво обернулся. Эклипс стоял посреди студии, скрестив руки на груди, окружённый рулонами тканей, бледный, хрупкий, похожий на фарфоровую куклу, которую кто-то поставил не на ту полку. Но в его глазах сейчас не было привычной ледяной маски. Было усталое любопытство. — Почему вы прячетесь? — спросил Гунво. — Я не про лицо. Я про всё остальное. Почему вы никого не подпускаете? Эклипс молчал так долго, что Гунво уже подумал — всё, ответа не будет. Что он нарушил невидимую границу, и сейчас Эклипс скажет «уходите» и больше никогда не захочет его видеть. Но Эклипс заговорил. И его голос был тише, чем обычно — почти шёпот. — Потому что, когда подпускаешь, кто-то всегда делает больно. — Он смотрел на Гунво спокойным и усталым взглядом. — Не потому, что они плохие. Просто так устроен мир. Ты открываешь дверь, а кто-то входит — и ломает что-то внутри. Не нарочно. Просто... случайно. Нечаянно. А потом ты собираешь осколки и не можешь склеить их обратно. — Он опустил голову и слегка выдохнул, будто эти слова давались ему с трудом. А Гунво был уверен что так и есть. — Я перестал верить в исключения. Это экономит время и силы. Гунво смотрел на него и чувствовал, как что-то огромное, тёплое и очень болезненное поднимается в груди. Он хотел подойти. Обнять. Сказать что-то такое, что стёрло бы многолетнюю боль из этих глаз. Но он знал, что не имеет права. — Я хочу стать для вас исключением, — сказал он. И ушёл, прежде чем Эклипс успел ответить. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Эклипс стоял посреди студии, и его пальцы всё ещё гладили шёлк — тот самый, холодный, с голубоватым отливом, который они выбрали вместе. Он смотрел на свои руки — по-прежнему бледные, по-прежнему тонкие, по-прежнему с синеватыми прожилками, проступающими на запястьях. И вдруг он вспомнил, как смотрел на них Гунво сегодня в машине. Как его взгляд задерживался на его пальцах. Как он ловил каждое движение. Как будто его руки были картиной в музее, которую нельзя отвести глаз. Что-то внутри Эклипса дрогнуло. Не трещина — нет, до трещины было ещё далеко. Скорее, намёк на то, что трещина возможна. Крошечный, микроскопический сдвиг там, где много лет была только вечная мерзлота. Он взял карандаш и вернулся к эскизам. На чистом листе бумаги его рука вывела контуры тела — высокого, с широкими плечами, с линией челюсти, которую он знал уже наизусть. Он рисовал Гунво. Не как модель для коллекции. А как человека, который только что пообещал стать для него исключением. Эклипс работал до глубокой ночи. И когда он наконец лёг спать, его последней мыслью было не о тканях, не о коллекции, не о завтрашних планах. «Пак Гунво, — подумал он. — Ты идиот. Ты просто не знаешь, во что ввязываешься».