Эклипс для Звезды

      Гримерка парижского выставочного зала напоминало растревоженный улей ещё затемно. Гунво приехал в шесть утра, когда Париж только просыпался, и сразу попал в водоворот — визажисты, стилисты, ассистенты, все куда-то бежали, что-то держали, что-то поправляли. Госпожа Чхве командовала на трёх языках — корейском, английском и ломаном французском, который звучал устрашающе даже для местных. Её голос, обычно ледяной, сегодня звенел как натянутая струна. Гунво сидел в кресле перед огромным зеркалом в обрамлении лампочек, и две девушки одновременно колдовали над его лицом и волосами. Он смотрел на своё отражение — подведённые глаза делали лисьи скулы ещё острее, взгляд — почти хищным. Волосы уложили в небрежную волну, и несколько прядей падали на лоб, создавая ту самую неуловимую небрежность, которая стоила часа работы. В зеркале он увидел, как в гримерку вошёл Эклипс. Весь в чёрном — чёрный свитер, чёрные брюки, чёрные ботинки. Волосы собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и падали на бледное лицо. Синяк под левым глазом почти сошёл — осталась только желтоватая тень, которую тональный крем скрывал почти полностью. Он выглядел собранным, спокойным, почти отстранённым — как всегда перед важным событием. Но Гунво знал, что это только маска. Он видел, как дрожали пальцы Эклипса, когда тот касался ткани на вешалках. Видел, как напряжены его плечи под свитером. — Эклипс-сси! — окликнул Гунво, не в силах сдержать улыбку. — Как спалось? Эклипс бросил на него короткий взгляд, даже не замедляясь: — Никак. Я не спал. Гунво аж привстал в кресле, и визажист охнула, едва не проведя линию подводки не туда. — Совсем?! Вы же обещали! Говорили, что отдохнёте после того раза в больнице, что будете заботиться о себе, что... — Обещал — не значит сделал, — отрезал Эклипс, но в его голосе не было привычной стали. Только усталость. Он проходил мимо, и Гунво, не думая, протянул руку и поймал его за пальцы. Эклипс замер. Гунво потянул его ближе, наклонился и быстро поцеловал в щёку — ту, которая без синяка. Эклипс застыл как статуя. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — расширились. В них не было гнева. Был лёгкий шок и что-то ещё, что Гунво не умел называть. — Не здесь, — сказал он тихо. Очень тихо, так, что только Гунво услышал. — А где? — улыбнулся Гунво. — Нигде. У нас показ. Но Гунво заметил, как уши Эклипса порозовели — ярко, мгновенно, и он не мог сдержать довольной ухмылки, глядя, как Эклипс разворачивается и уходит, не оборачиваясь.       Через час госпожа Чхве собрала всех на инструктаж. Она стояла посреди суеты, прямая как струна, и её голос перекрывал шум: — Внимание. Сегодня в зале будут журналисты, критики, знаменитости. Все захотят узнать, кто такой Эклипс. И у нас есть ответ. Она обвела взглядом команду. — Если кто-то спросит, кто этот молодой человек с розовыми волосами, отвечайте: это Кан Минсу. Двадцать лет. Студент факультета дизайна. Приехал в Париж на стажировку, помогает с организацией показа. Он племянник моей подруги, я взяла его под своё крыло. Никаких интервью, никаких фотографий, никаких личных вопросов. Он здесь учится, а не светится. — Она сделала паузу. — Всем ясно? Все закивали. Гунво покосился на Эклипса, который стоял чуть поодаль, и уголки его губ поползли вверх. — Кан Минсу, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Двадцать лет. Студент. Как мило. — Заткнитесь, — прошептал Эклипс в ответ, даже не глядя на него. — Слушаюсь, Минсу-сси. Эклипс закатил глаза. Гунво чуть не рассмеялся вслух.       Главный зал начал заполняться гостями задолго до начала показа. Гунво стоял у стены в своём обычном образе — белая рубашка с асимметричным воротом, брюки цвета графита, волосы небрежно откинуты назад. К нему подходили, поздравляли ещё до того, как он вышел на подиум, спрашивали о коллекции, о дизайнере, о том, что он чувствует. Он отвечал — улыбался, шутил, был тем самым Пак Гунво, которого знал весь мир. Но глаза его искали в толпе розовые волосы. Ёще подошёл Сон Хёну — топ-модель-альфа, с которым Гунво снимался для обложки корейского Vogue. Высокий, с тёмными глазами и улыбкой, которая сводила с ума пол-индустрии. Они обменялись рукопожатием — крепким, почти братским. — Гунво-я, — сказал Хёну, оглядываясь. — Я слышал, ты работал с тем самым загадочным Эклипсом. Ну, как он? Правда, что он носит маску даже на примерках? — Не носит, — улыбнулся Гунво. — И он... он не такой, как о нём говорят. Он настоящий. Просто очень закрытый человек. — Ты говоришь о нём как о возлюбленном, — заметил Хёну с лёгкой усмешкой. — Возможно, — ответил Гунво, и его улыбка стала мягче. Хёну хлопнул его по плечу, пожелал удачи и ушёл. Потом подошла Лиса — всем известная к поп айдол. Она улыбнулась Гунво, поцеловала в щёку (один раз, в воздух, строго по этикету), спросила, как ему работается с «Ламией». — Лучший опыт в моей карьере, — ответил Гунво, и это была правда. А потом он увидел Джехи и Хавона. Джехи — молодой айдол-альфа, вечный двигатель, энергия которого, казалось, могла питать весь Париж. Он стоял у колонны и что-то оживлённо рассказывал мужу, размахивая руками. Рядом с ним Хавон — омега с добрыми глазами и спокойной улыбкой — слушал с той особенной нежностью, которая бывает у людей, проживших рядом много лет. — Джехи-я! Хавон-сси! — Гунво направился к ним. — Хён! — Джехи обернулся, и его лицо осветилось радостью. — Ты сегодня такой красивый! То есть ты всегда красивый, но сегодня особенно! Да, милый? — Очень, — кивнул Хавон с мягкой улыбкой. — Этот образ тебе идёт. — А вы что здесь делаете? — спросил Гунво, искренне удивлённый. — Я думал, у вас тур по Японии. — Был, — Джехи махнул рукой. — Закончился. И мы решили — раз уж ты говорил про этот показ, почему бы не приехать? Заодно Париж посмотрим. Хавон уже нашёл какую-то старую пекарню, куда мы теперь ходим каждое утро. — Круассаны там действительно хорошие, — спокойно заметил Хавон. — Лучшие, что я пробовал. — Он уже съел их штук двадцать за три дня, — шёпотом добавил Джехи. — Я всё слышу. — Я знаю. Гунво рассмеялся. Джехи оглянулся по сторонам, понижая голос до заговорщического шёпота: — Хён, а где этот загадочный дизайнер? Ну, Эклипс? Его правда никто не видел? Говорят, он скрывается из-за шрамов. Или что он альфа с криминальным прошлым. Или что он вообще не существует, а за псевдонимом скрывается целая команда. — Он существует, — сказал Гунво, и его голос потеплел. — И он не альфа с криминальным прошлым хахаха. И никаких шрамов... ну, почти. — Почти? — переспросил Хавон, поднимая бровь. — Долгая история, — уклончиво ответил Гунво. — Но он... особенный. Вы, наверное, увидите его на афтепати. Джехи и Хавон переглянулись. Хавон, более наблюдательный, заметил то, чего не заметил его муж: — Ты говоришь о нём иначе, чем о других дизайнерах. Теплее. Гунво на секунду потерял дар речи. Потом его щёки залились краской. — Я... — начал он, — да. Иначе. — О-о-о! — протянул Джехи, сияя. — Хён влюбился! — Тише ты! — зашипел Гунво, оглядываясь. — Не здесь. Не сейчас. Ты меня подставишь. Хавон положил руку на плечо мужа: — Оставь его. Видишь, он красный. — Я не красный! — возмутился Гунво, хотя его щёки все таки горели огнём. — Ладно, мне пора. Увидимся после показа. Он быстро пошёл обратно за кулисы, чувствуя, как улыбка расползается по лицу, и слыша за спиной приглушённый смех Джехи.       За десять минут до начала Гунво поймал Эклипса за стойкой с аксессуарами. Быстро оглянулся — никого. Прижал к стене, между двумя вешалками с костюмами, и поцеловал — жадно, глубоко, запуская пальцы в розовые волосы. Эклипс ответил. Его руки легли на плечи Гунво, и на несколько секунд они забыли, где находятся — о показе, о журналистах, о камерах за стеной. Потом Эклипс отстранился, тяжело дыша: — Хватит. У вас выход через десять минут. Идите. — Ещё один, — выдохнул Гунво, наклоняясь снова. — Нет. — Половину? — Гунво-сси. — Четверть? Один маленький, быстрый, незаметный? Я даже губы разомкну не до конца. Эклипс вздохнул с таким видом, будто принимал тяжёлое судьбоносное решение, и поцеловал его сам — коротко, почти сердито: — Теперь идите. И перестаньте краснеть, у вас макияж поплывёт. — Я не краснею! — Вы красный как ваш костюм. Гунво ушёл счастливый, поправляя воротник и чувствуя на губах вкус зелёного чая.       В коридоре между гримёрками Гунво снова перехватил Эклипса — на этот раз без слов. Просто прижал к стене и целовал, пока у обоих не кончился воздух. Эклипс прижимался к нему, его пальцы вцепились в ткань на спине Гунво, и когда они наконец оторвались, он дышал так, будто только что пробежал марафон. — Вы понимаете, что если кто-то увидит... — Пусть видят, — перебил Гунво. — Я устал прятаться. — А я нет, — сказал Эклипс, и его голос был твёрдым. — Так что прекратите. Хотя бы до конца показа. — А после показа? Эклипс не ответил. Только покачал головой. Но этот жест говорило больше, чем любые слова. Гунво запомнил это молчание.       Перед самым выходом, когда Гунво уже стоял у входа на подиум, сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели — обычное волнение перед выходом, но умноженное на десять, потому что это был показ Эклипса, его коллекция, его мечта. Эклипс подошёл поправить складку на его плече — чисто профессиональное движение, отработанное до автоматизма. Но Гунво перехватил его руку, поднёс к губам и поцеловал пальцы — один за другим. Те самые пальцы, которые рисовали эскизы бессонными ночами, которые касались тканей, которые вчера дрожали на его запястьях. — На удачу, — шепнул он. Эклипс смотрел на него. В его глазах не было льда. Только усталое, почти нежное, почти счастливое: — Вы и так справитесь. — С вами — да.       Свет погас. Зал погрузился в темноту. Тишина была такой плотной, что Гунво слышал собственное сердцебиение. А потом музыка — низкие басы, тревожные скрипичные ноты, ритм, который звучал как пульс. Красный свет залил подиум, и началось. Первая модель вышла в белом — невинном, почти детском платье с летящими рукавами и невесомой юбкой. Свет следовал за ней — мягкий, молочный, как рассвет. Вторая — цвет сгустился до кремового, ткань стала тяжелее, драпировки напоминали увядающие лепестки. Третья — розовый, цвета волос Эклипса, но с тёмными тенями в складках, с намёком на что-то, что скрыто под нежной поверхностью. С каждым выходом цвета темнели. Розовый переходил в алый, алый — в бордовый, бордовый — в чёрный с красными вставками. Это была не просто одежда. Это была история — о невинности, которая сталкивается с реальностью, о боли, которая превращается в силу, о любви, которая горит и не сгорает. Юки вышли в авангардном костюме — чёрном, с красными вставками, асимметричном, ломаном, как сама их натура. Их взгляд был дерзким, вызывающим, и зал вздохнул — кто-то от восторга, кто-то от неожиданности. Сора вышла в центральном алом платье — том самом, которое Эклипс поправлял в день своего обморока. Оно сидело идеально, драпировки струились как вода, как кровь, как закат. Она шла медленно, и музыка замедлилась вместе с ней. В зале была абсолютная тишина — даже критики перестали писать, даже камеры щёлкали реже. И наконец — Гунво. Его выход был под усиление музыки. Тёмно-бордовый костюм с асимметричным кроем, который подчёркивал каждую линию его тела — широкие плечи, узкую талию, длинные ноги. Он шёл — высокий, хищный, с лисьим взглядом, который пронзал зал насквозь. Он не просто нёс одежду — он жил в ней. Он был частью коллекции, частью этой истории, частью Эклипса. Зал ахнул. Вспышки камер слились в сплошной поток — сотни, тысячи фотографий в секунду. Где-то в первых рядах Джехи сжимал руку Хавона, и его глаза блестели. Лиса прижала пальцы к губам. Сон Хёну качал головой, не веря своим глазам. Финальный выход — все модели вместе. Они шли единой линией, и музыка достигла апогея. Свет изменился — теперь он был красным, глубоким, обволакивающим, как кровь, как закат, как сон, который нельзя забыть. Коллекция дышала как единый организм. Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали с мест. Кто-то кричал «браво!». Кто-то аплодировал так, что дрожали стены. Кто-то плакал — не стесняясь, открыто, потому что это было прекрасно и трогательно одновременно. Гунво стоял на подиуме, держа за руку Сору и Юки, и смотрел в зал. Там, в третьем ряду, сидел Эклипс — под именем Кан Минсу, в чёрном свитере, с бледным лицом и розовыми волосами. Он не аплодировал. Он просто смотрел на свою коллекцию — на ткани, которые выбирал, на линии, которые рисовал бессонными ночами, на людей, которые носили его искусство. И в его глазах блестели слёзы. Гунво улыбнулся ему. Сквозь свет, сквозь толпу, сквозь всё. «Мы сделали это, — подумал он. — Ты сделал это, Эклипс-сси».       Гунво слетел с подиума, не дожидаясь, пока погаснут огни. Он бежал за кулисы, отталкивая ассистентов и модели, не видя ничего, кроме одной цели. Эклипс стоял у монитора — бледный, дрожащий, с запекшимися губами. Гунво подлетел к нему, схватил за плечи. — Мы сделали это! — закричал он, не заботясь о том, кто услышит. — Вы слышали?! Вы видели?! Они аплодировали стоя! Стоя, Эклипс-сси! Это был триумф! Настоящий триумф! — Я видел, — сказал Эклипс. Его голос был тихим, но в нём не было ни сарказма, ни холода. Только тихая, почти нежная гордость. Гунво прижал его к стене и поцеловал. Прямо там. На глазах у всей команды. Сора, которая проходила мимо с вешалкой, охнула и отвернулась, но уголки её губ полезли вверх. Юки, стоявшие в трёх метрах, усмехнулись. Госпожа Чхве сделала вид, что перебирает бумаги, но не сказала ни слова. — Вы гений, — прошептал Гунво, отрываясь от его губ. — Вы чёртов гений, Эклипс-сси. И я... я так горжусь вами. Так горжусь, что у меня сердце сейчас разорвётся. Эклипс смотрел на него. И улыбнулся. Впервые. По-настоящему. Не тень улыбки, не намёк, не кривая усмешка, а настоящая улыбка — маленькая, осторожная, как первый цветок, пробивающийся сквозь снег. И Гунво почувствовал, как его собственное сердце остановилось, а потом забилось в два раза быстрее. — Спасибо, — сказал Эклипс. — Без вас... ничего бы не получилось. — Это неправда, — ответил Гунво. — Вы бы справились и без меня. Но я рад, что был рядом. Он обнял его — крепко, прижимая это худое тело к себе. И Эклипс позволил. Он даже обнял в ответ — неумело, неловко, как человек, который забыл, как это делается, но всё равно обнял.       После показа начался шквал. Журналисты осаждали моделей, критики что-то строчили в блокнотах, фотографы просили позировать. Гунво давал интервью — профессиональные, отточенные, с улыбкой, которая ничего не значила, потому что настоящая улыбка осталась за кулисами. — Гунво-сси! Это была потрясающая коллекция! Как вам работалось с загадочным Эклипсом? — Это был лучший опыт в моей карьере, — ответил он. — Эклипс — гений. Я не преувеличиваю. То, что вы видели сегодня — это только часть его таланта. — Ходят слухи, что Эклипс скрывает свою внешность из за огромных шрамов на лице. Можете подтвердить? — Я могу подтвердить только то, что его талант не нуждается в лице. — Он улыбнулся. — Искусство говорит само за себя. Другой журналист попытался подойти к Эклипсу, который стоял у стены, скромно опустив глаза, — идеальный образ студента-стажёра Кан Минсу. Но госпожа Чхве мягко, но непреклонно преградила путь: — Прошу прощения. Пресса — только через меня. Это Кан Минсу, наш стажёр. Он не даёт интервью. Журналист попытался настоять, но госпожа Чхве смотрела на него так, что он быстро ретировался. Подошли Джехи и Хавон. Джехи сиял как новогодняя ёлка. — Хён! Это было невероятно! Я ни черта не понимаю в моде, но это... это было как смотреть живой фильм. Я чуть не заплакал, честное слово. Можно я скажу своим фанатам, что знаю тебя? Буду хвастаться! — Можно, — рассмеялся Гунво. — Хвастайся сколько хочешь. Они обменялись еще несколькими дежурными фразами и пожали друг другу руки. — Мы пойдём, — Джехи взял мужа за руку. — Увидимся на афтепати, да? Хён, ты обещал! — Обещал, — кивнул Гунво. Они ушли, и Гунво услышал, как Джехи тихо, но не слишком, сказал Хавону: «Тот розоволосый — это он, да? Тот самый, про которого он говорил в интервью?» Хавон кивнул, и Гунво покраснел.       Они вернулись в отель поздно. Вымотанные, опустошённые, но счастливые. Гунво рухнул на диван в гостиной, раскинув руки и ноги, и уставился в потолок. — Я умру, — сказал он. — Это был лучший день в моей жизни. И я сейчас умру от усталости. Но я счастлив. Так счастлив, что мне страшно. — Не умирайте, — сказал Эклипс, садясь рядом на диван — не в кресло напротив, а рядом, почти вплотную. — Завтра афтепати. Вы нужны мне живым. Гунво резко сел, чуть не столкнувшись с ним лбами. — Вы только что сказали, что я нужен вам?! Я это слышал? Скажите, что я не сплю! Вы сказали! — Я сказал, что вы нужны мне для афтепати, — поправил Эклипс, но уголок его губ дёрнулся в легкой усмешке. — Это всё равно считается! Показание свидетеля? Эклипс-сси публично заявил, что я ему нужен! Я запомню! — Вы невыносимы. — Я знаю! Но вы меня терпите. Эклипс вздохнул. А потом, не говоря ни слова, потянул Гунво к себе и поцеловал — медленно, нежно, без спешки, без той отчаянной жадности, которая была у них раньше. Это был поцелуй благодарности. И прощания с тем, что было между ними — с его страхами, с его стенами, с его вечной фарфоровой маской. Гунво ответил. Его руки обвили талию Эклипса — такую тонкую, такую хрупкую, такую родную. Они лежали на диване, обнявшись, и Париж за окном сверкал огнями. Эйфелева башня мигала вдалеке, и кто-то смеялся на улице, и жизнь продолжалась — шумная, яркая, полная. Гунво гладил розовые волосы, целовал висок, в лоб, в кончик носа. Эклипс не сопротивлялся. Он был слишком устал и, возможно, слишком счастлив, чтобы притворяться. — Сегодня был хороший день, — сказал Гунво в темноту. — Да, — ответил Эклипс. — Хороший день. — Таких будет много. Я обещаю. Эклипс не ответил. Но его пальцы, лежащие на груди Гунво, чуть заметно сжались — не от страха, от надежды.