Эхо Облачных Глубин В Пристани Лотоса

Когда поцелуй наконец разорвался, оба тяжело дышали. Цзян Чэн всё ещё сжимал пальцами лацканы белоснежного халата Сичэня, а его лоб упирался в чужое плечо. Ткань на груди Первого Нефрита безнадёжно смялась, но ни одного, ни другого это сейчас не волновало. — Ваньинь, — хрипло выдохнул Сичэнь, касаясь губами его виска. — Твой чай остынет. — К чёрту чай, — глухо огрызнулся Цзян Чэн, но хватку ослабил. Он поднялся на ноги, резким движением сдёрнул фиолетовое покрывало с широкой кровати и повернулся к Сичэню. В полумраке комнаты, освещённой лишь парой догорающих свечей, его глаза блестели опасным, лихорадочным блеском. Глава ордена Цзян ненавидел нерешительность. Раз уж он пустил этого человека в своё сердце и в свои покои, отступать было поздно. Сичэнь поднялся следом. Плавным, почти ритуальным движением он развязал свою лобную ленту — символ, который адепты Гусу Лань оберегали пуще жизни. В тишине комнаты шорох шелка прозвучал оглушительно. Сичэнь аккуратно сложил ленту и оставил её на чайном столике рядом с пиалами. Это был знак абсолютной, безграничной покорности. Цзян Чэн сглотнул. Шаг вперёд. Пальцы Сичэня легли на широкий пояс Цзян Чэна, нащупывая серебряную пряжку с рельефным лотосом. Распускать шнуры чужих одежд оказалось удивительно волнительно, но Сичэнь действовал уверенно. Каждое снятое одеяние падало на пол бесшумным фиолетовым и белым облаком, стирая границы между их орденами, прошлым и обязанностями. Когда они оказались на постели, Сичэнь накрыл тело Цзян Чэна своим, бережно, но надёжно прижимая его к матрасу. На бледной коже главы Юньмэн Цзян чётко выделялись старые шрамы — следы от дисциплинарного кнута и бесчисленных битв. Сичэнь медленно, с благоговением опустил голову и прижался губами к самому крупному шраму на его груди, прямо над сердцем. Цзян Чэн резко выдохнул и выгнулся навстречу, его пальцы судорожно впились в широкие плечи Сичэня, оставляя на коже красные отметины. — Сичэнь... — в этом стоне не было привычной злости. Только чистая, оголённая нужда. Ночь в Пристани Лотоса окончательно вступила в свои права. За окном бушевала гроза, крупные капли дождя яростно бились о деревянные ставни, но здесь, за плотными шёлковыми балдахинами, существовали только горячее дыхание, тихие всхлипы, переплетённые пальцы и тихий, едва слышный звон Цзыдяня, который больше не искрил яростью, а лишь слабо вибрировал в такт их движениям. Лань Сичэнь был нежным, но пугающе сильным. Он заставлял Цзян Чэна плавиться под своими руками, выбивая из него остатки жесткого контроля. Каждый толчок, каждое прикосновение отзывалось в теле сладкой судорогой. Цзян Чэн кусал свои губы до крови, чтобы не закричать слишком громко, но Сичэнь мягко поддевал его подбородок, заставляя смотреть прямо в свои тёплые янтарные глаза. — Смотри на меня, Ваньинь. Не прячься, — шептал он, целуя искусанные губы и делясь своим дыханием. И Цзян Чэн смотрел. Впервые в жизни он не чувствовал себя одиноким воином на поле боя. Он был защищён. ------------------------------ Они уснули только под утро, когда гроза утихла, сменившись серой предрассветной дымкой. Первые лучи солнца ещё не пробились сквозь облака, когда Лань Сичэнь резко открыл глаза. Внутренние часы Гусу Лань сработали безупречно — ровно пять часов утра. Правило ордена требовало немедленного подъёма. Сичэнь попытался аккуратно подняться, но обнаружил, что поперёк его груди тяжело лежит рука Цзян Чэна, а сам хозяин комнат уткнулся носом ему в шею, тихо и мирно сопя. Растрёпанные чёрные волосы разметались по подушке. Без своей вечной хмурой гримасы Цзян Чэн выглядел почти молодым, каким он был до аннигиляции солнца. Сичэнь мягко улыбнулся, чувствуя, как сердце затапливает волна нежности. Он осторожно переложил руку Цзян Чэна на постель и сел. Всё его тело приятно поднывало, а на плечах красовались явные следы чужих ногтей.«Если я сейчас выйду из главных покоев в таком виде, слуги Юньмэн Цзян сойдут с ума», — с лёгкой паникой подумал Первый Нефрит, оглядывая разбросанные по полу одежды. Белоснежный халат Лань был измят, а на воротнике явственно виднелся след от укуса. Он тихо сполз с кровати и начал спешно собирать свои вещи. О том, чтобы успеть на утреннее построение в Гусу, не могло быть и речи, но сохранить остатки приличия в чужом ордене всё же стоило. Сичэнь наскоро оделся, завязал лобную ленту (руки слегка дрожали) и повернулся к кровати, чтобы в последний раз взглянуть на спящего. Цзян Чэн пошевелился, нахмурился от прохлады и, не открывая глаз, хрипло буркнул в подушку: — Лань Сичэнь... Если ты сейчас сбежишь через окно, как вор, я лично натравлю на тебя Фейфэй. Сичэнь замер с полуоткрытым ртом, так и не успев сделать шаг к ввыходу