«Никогда не гаснет»

«Вопросы — это ключи. Но не каждый ключ открывает ту дверь, которую ты хочешь открыть». — Из записной книжки неизвестного слизеринца, дата не установлена Драко нахмурился, задумавшись. Он прикусил губу — ту самую, из которой ещё сочилась кровь после недавнего укуса. Солоноватый, металлический привкус всё ещё ощущался на языке, но он уже не замечал его. Его глаза забегали по сторонам, будто он искал правильный вопрос среди множества тех, что роились в голове, как потревоженные пчёлы. «Три попытки, — лихорадочно думал он. — Всего три. Я не могу потратить их впустую. Я должен спросить о самом главном. О том, что действительно важно. О том, что может спасти мне жизнь. Или жизнь моей матери». Джек видел эту борьбу. Видел, как Драко перебирает варианты — отбрасывает одни, хватается за другие, снова отбрасывает. Видел, как трудно ему выбрать — когда так много нужно спросить, а попыток всего три. Как трудно расставить приоритеты, когда на кону стоит всё. «Он похож на меня в приюте, — подумал Джек, и эта мысль была тёплой, как воспоминание о чём-то давно ушедшем. — Когда я не знал, спросить ли Тома о его кошмарах или о том, что он сделал с тем мальчишкой, который украл наши ботинки. Спрашивать о чём-то — значит показывать уязвимость. А показывать уязвимость в нашем мире — смертельно опасно». Несколько секунд Драко молчал, а затем выдохнул, принимая решение. Выдохнул так, словно только что переплыл озеро. — Хорошо. — Его голос зазвучал тихо, почти неуверенно, но в нём была та самая сталь, которая появляется у людей, принявших окончательное решение. — Первый вопрос. Самый главный. Тот, от которого зависит всё остальное. Он посмотрел Джеку прямо в глаза. Серые — в бледно-голубые. Зимнее небо — в выцветший лён. — Ты... ты можешь меня защитить? Если Тёмный Лорд узнает, что метки больше нет... он убьёт меня. Не задумываясь. Даже не моргнув. Даже не вспомнив, что мой отец был его самым верным слугой. Его голос дрогнул, и в этом дрожании было больше правды, чем во всех его громких заявлениях за последние годы. — Моя мать, мой отец в Азкабане... у меня никого нет. Совсем никого. Только ты. — Он осёкся, понимая, что только что сказал, но было поздно. Слово — не воробей. — Сможешь ли ты... спрятать меня? Защитить? Или... или ты убьёшь меня сам, если придётся выбирать между мной и ним? Он произнёс эти слова с такой горечью, будто готовился к худшему ответу. Будто уже знал, что ответ будет «нет». Его пальцы вцепились в подлокотники кресла — старые, истёртые, помнящие прикосновения сотен слизеринцев, — и он замер в ожидании, не сводя с Джека напряжённого взгляда. «Он ждёт, что я скажу «нет», — подумал Джек, глядя на побелевшие костяшки его пальцев. — Ждёт, что я предам его. Потому что все, кому он доверял, его предавали. Отец — тем, что втянул в это. Том — тем, что сделал пешкой. Снейп — тем, что притворялся союзником. Он привык к предательству. Он ждёт его. Для него это норма». Он посмотрел на этого мальчишку — на этого бледного, дрожащего, но всё ещё не сломленного наследника древнего рода. На того, кто только что спросил, убьёт ли он его. Который был готов к тому, что его убьют — потому что привык к этому, потому что ждал этого каждый день с того момента, как Тёмный Лорд вернулся. И он ответил — спокойно, почти лениво, словно речь шла о погоде за окном: — Спасать не буду. Просто заберу себе. Он сделал паузу и добавил, выделяя слова жестом — лёгким движением костлявой руки: — Под свою «защиту». Он усмехнулся, увидев выражение лица Драко — смесь недоверия, надежды и растерянности. — Том, конечно, взбесится, но мне не откажет, если попрошу его не прилюдно. Он, как я уже упоминал, никому не рассказывал обо мне. Скрывал моё существование, как дракон скрывает своё сокровище. Так что ему придётся что-то придумать, чтобы обосновать своё решение перед Пожирателями. Он задумался на мгновение, и его бледно-голубые глаза потемнели, как небо перед грозой. — Ну, а твоих родителей... я с ним поговорю. «Поговорю, — повторил он про себя. — Как будто это так просто. Как будто Том — это просто сварливый старший брат, которого можно уговорить не наказывать щенка за лужу на ковре. Но, в конце концов, почему бы и нет? Он должен мне. За пятьдесят лет. За все те годы, что он провёл, раскалывая душу, пока я спал во льду. Он не сможет мне отказать». Драко выдохнул. Медленно, дрожаще, будто отпуская заклинание, которое сжимало его грудь все эти долгие месяцы. Которое душило его по ночам и не давало дышать по утрам. Которое было тяжелее любой цепи, любого кандала, любого приговора. Воздух вырвался из его лёгких с тихим, почти беззвучным свистом — и вместе с ним, казалось, ушла часть того напряжения, что держало его тело в тисках. Он откинулся в кресле, прикрыв глаза. Его руки на подлокотниках перестали дрожать — впервые за весь разговор. Впервые за весь вечер. Впервые за много месяцев. — Ты... ты серьёзно? — его голос прозвучал хрипло, с нотками недоверия. — Ты просто... заберёшь меня себе? Как... как какую-то вещь? Как библиотечную книгу? Как фамильную реликвию? Он открыл глаза и посмотрел на Джека с недоумением. В этом взгляде было что-то почти детское — растерянность перед тем, что не укладывается в привычную картину мира. Что не соответствует законам, по которым он жил всю свою жизнь. — И он согласится? — тихо спросил он. — Просто потому, что ты попросишь? Тёмный Лорд, который не прощает ошибок, который убивает за неповиновение, который... который держит в страхе всю магическую Британию... он просто скажет: «Хорошо, Джек, забирай этого мальчишку, он твой»? Он провёл рукой по лицу, пытаясь осмыслить услышанное, и горько усмехнулся. — Знаешь, Уоррен... я всю жизнь думал, что моя семья — это всё. Что имя Малфоя открывает любые двери. Что мы — элита, вершина, сливки магического общества. А теперь какой-то... названый брат Тёмного Лорда говорит мне, что может забрать меня под свою защиту. Как щенка с улицы. Как бездомного котёнка. Как... Он осёкся, не в силах продолжать. — Ирония судьбы, — закончил он глухо. Он замолчал, обхватив себя руками, и несколько секунд просто сидел, уставившись в одну точку. В этой позе было столько усталости, что Джек почти физически ощутил её вес — как мешок с камнями, который тащишь на себе слишком долго. — Родителей... — его голос предательски дрогнул, и он сглотнул, пытаясь вернуть себе самообладание. — Ты правда поговоришь с ним о них? Об отце... он в Азкабане. Уже больше года. Я не видел его с тех пор, как... с тех пор, как его забрали. А мать... она одна в особняке. Совсем одна. С ними. С Пожирателями. С этой тварью, которая называет себя Тёмным Лордом и сидит за нашим обеденным столом, как будто это его дом. Он поднял на Джека глаза, полные отчаянной надежды — той самой, которую он уже не пытался скрыть. Которая прорывалась наружу, несмотря на все его попытки держать лицо. — Она не Пожиратель, Уоррен. Она никогда не хотела всего этого. Никогда не разделяла их идей. Никогда не поддерживала эту войну. Она просто... она просто любила отца. И меня. Просто любила. Если ты сможешь... если он согласится её не трогать... Он замолчал, не в силах продолжать. Слова застряли в горле, как кость, и он только смотрел на Джека — умоляюще, отчаянно, с той самой надеждой, которая была страшнее любого страха. Потому что страх — это ожидание боли. А надежда — это ожидание чуда. И разбитая надежда ранит куда больнее, чем сбывшийся страх. Он сглотнул ком в горле и выпрямился, стараясь вернуть себе хотя бы видимость самообладания. — Ладно. — Его голос зазвучал твёрже. — Ты сказал — три попытки. Я использовал одну. Он помолчал, собираясь с мыслями. Джек видел, как он внутренне готовится к следующему вопросу — возможно, не менее трудному. Как он подбирает слова, взвешивает их, пробует на вкус. — Второй вопрос. — Он посмотрел Джеку прямо в глаза, и в его взгляде мелькнула та самая сталь, которая делала его наследником Малфоев. Не маска, не поза, не бравада. Настоящая, наследственная, родовая сталь. — Почему ты? Почему не кто-то другой? Почему ты решил... помочь мне? Я же был никем для тебя. Всего лишь напыщенным слизеринцем, который раздражает тебя своим присутствием. Который пытался тебя задеть, унизить, поставить на место. Который... Он осёкся, и в его голосе послышалось искреннее недоумение — такое глубокое, что оно почти граничило с обидой. — Что я такого сделал, чтобы заслужить... это? Джек посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он видел, что Драко действительно не понимает. Что он привык к другому — к тому, что всё имеет цену, что за каждую услугу нужно платить, что никто ничего не делает просто так. Что мир — это рынок, а люди — товар. Что альтруизм — это либо глупость, либо обман. «Бедный мальчишка, — подумал Джек, и в этой мысли не было ни капли снисхождения. Только печаль. — Он вырос в мире, где любовь покупается, а преданность продаётся. Где даже родители — это сделка, контракт, договор. Где нет ничего бескорыстного. Где за каждый подарок нужно платить. Неудивительно, что он не понимает. Неудивительно, что он ждёт подвоха». И он ответил — просто, без пафоса, без рисовки: — Я просто дождался удобного момента, когда бы ты не смог и дальше носить свою маску. — Он пожал плечами — костлявыми, острыми, проступающими под тонкой тканью рубашки. — В моменты отчаяния человек готов слушать и верить. Когда ему нечего терять, он хватается за любую соломинку. Он сделал паузу и спросил — почти риторически, почти без интереса: — Ты бы верил мне, если бы я рассказал тебе всё, скажем, в первый день своего прибытия? Драко замер, обдумывая его слова. Его лицо медленно менялось — как меняется пейзаж за окном поезда. От удивления — к пониманию. А затем — к чему-то похожему на стыд. Глубокий, искренний, жгучий стыд, от которого розовеют щёки и опускаются плечи. Он провёл рукой по волосам и тихо выдохнул. — Нет. — Его голос прозвучал глухо, почти безжизненно, как эхо в пустом зале. — В первый день... в первый месяц... даже в первый семестр я бы не поверил. Ни за что. Я бы решил, что ты... что ты шпион Дамблдора. Или Поттера. Или Ордена Феникса. Или что ты пытаешься меня подставить. Заманить в ловушку. Усыпить бдительность. Он горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на лезвие ножа — острая, режущая, опасная. — Я бы нагрубил тебе. Или просто проигнорировал. Как и всех остальных. Как я игнорировал всех, кто пытался мне помочь. Снейпа. МакГонагалл. Даже мать, когда она пыталась поговорить со мной по душам. Он замолчал, уставившись на свои руки — те самые, на которых больше не было метки. И его голос стал тише, почти беззвучным, словно он разговаривал сам с собой. — А сейчас... сейчас я готов верить. Потому что мне нечего терять. Потому что я дошёл до дна и оттолкнулся от него. Потому что хуже, чем сейчас, уже не будет. Он поднял на Джека взгляд, полный горечи — глубокой, застарелой, как старая рана, которая никак не заживёт. — Ты прав, Уоррен. В моменты отчаяния человек хватается за любую соломинку. Даже если эта соломинка — странный парень, который называет Тёмного Лорда Томом и снимает метки, которые считались неснимаемыми. Даже если эта соломинка может в любой момент сломаться. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. В полумраке гостиной его лицо казалось неестественно бледным — как у призрака, который ещё не понял, что умер. Но в нём больше не было той загнанной, болезненной тени, которая была ещё час назад. — Третий вопрос. — Его голос зазвучал тихо, почти умоляюще, и в этом звуке было что-то бесконечно уязвимое. — Что будет дальше? После того, как ты... заберёшь меня под свою защиту. После того, как Том получит твоё письмо. После того, как всё это... закончится. Он открыл глаза и посмотрел на Джека. В этом взгляде была тревога — глубокая, неутолимая, как жажда в пустыне. — Я останусь в Хогвартсе? Мне придётся... делать вид, что ничего не изменилось? Ходить на уроки, сидеть в Большом зале, притворяться, что я всё ещё Пожиратель, что я всё ещё верен ему, что я всё ещё... Он осёкся, не в силах продолжать. — Или ты... спрячешь меня где-то? В своём Убежище? В каком-нибудь секретном месте, о котором знаешь только ты и он? Он помолчал, и его голос дрогнул — в третий раз за этот вечер. — И что будет с моим заданием? С Дамблдором? Я... я не хочу никого убивать, Уоррен. Я не убийца. Я понял это. Я понял это, когда ты снял с меня метку — как будто вместе с ней ушло что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, что нашёптывало мне по ночам, что убить — это единственный выход. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я... я просто хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы война закончилась. Чтобы моя мать была в безопасности. Чтобы я мог просто... жить. Без страха. Без метки. Без него. Джек долго смотрел на него. На этого мальчишку, который только что признался, что он не убийца. Который боялся — но уже не так, как час назад. Который был готов верить — но всё ещё ждал подвоха, потому что подвох был единственным, что он получал от жизни в последнее время. «Он хочет, чтобы война закончилась, — подумал Джек, и эта мысль была горькой, как запах полыни. — Но война не закончится, пока Том жив. А Том не умрёт — я не позволю. Значит, война будет продолжаться. И единственное, что я могу сделать для этого мальчишки, — это вытащить его с линии огня. Спрятать. Защитить. Дать ему шанс на жизнь, которой у меня никогда не было». И он ответил — честно, без прикрас, без попытки смягчить удар: — Ну, если Том решил убить директора, значит, на то свои причины. Этого даже я отменить не смогу. Он помолчал, глядя на пляшущие языки пламени в камине. Огонь отражался в его бледно-голубых глазах, делая их похожими на два маленьких костра. — В конце концов, идёт война. Шахматная партия. А в шахматах не принято отменять ходы только потому, что они кому-то не нравятся. Он усмехнулся — криво, невесело, уголками губ. — Разве что… её всегда можно разыграть по-другому… «По-другому, — повторил он про себя. — Да, по-другому. Может быть, можно найти способ убить Дамблдора так, чтобы он остался жив. Или убедить Тома, что это невыгодно. Или... чёрт, я не знаю. Я не стратег. Я всего лишь парень, который провёл пятьдесят лет во льду и теперь пытается понять, как устроен этот новый мир». Драко внимательно слушал, его лицо постепенно бледнело ещё сильнее — если это вообще было возможно. Казалось, что он сейчас сольётся со стеной, станет таким же серым и холодным, как древний камень подземелий. Он вцепился пальцами в подлокотники кресла, словно пытаясь удержаться за единственную опору в мире, который уходит из-под ног. — Ты... ты серьёзно? — его голос сорвался на шёпот, полный отчаяния и неверия. — Ты даже не попытаешься его отговорить? Даже не попробуешь? Даже не скажешь, что это... В его глазах мелькнуло отчаяние — чистое, неприкрытое, как открытая рана. — Дамблдор... он единственный, кто... кто может противостоять ему. Единственный, кого он боится. Если Дамблдор умрёт... если он умрёт, то всё кончено. Тёмный Лорд победит. И тогда... Он замолчал, не в силах закончить фразу, и уставился в огонь. В наступившей тишине было слышно, как бешено колотится его сердце — или, может быть, это сердце Джека стучало так громко. — Шахматная партия... — повторил Драко горько, и это слово прозвучало как ругательство. Как проклятие. Как самое грязное слово, которое он знал. — А мы все — просто фигуры на этой доске. Пешки, которых двигают туда, куда им велят. Кони, которые скачут по приказу. Слоны, которые ходят по диагонали, потому что так надо. И никто не спрашивает нас, хотим ли мы этого. Он поднял на Джека взгляд, полный горечи — старой, застарелой, как его фамильный особняк. — Ты говоришь: «разыграть по-другому». Как? Что ты предлагаешь, Уоррен? У тебя есть план? Или ты просто... тянешь время? Он подался вперёд, вцепившись в края кресла, и в его глазах мелькнул странный огонёк — смесь страха и отчаянной надежды, того самого коктейля, который либо убивает, либо даёт крылья. — Если ты знаешь другой способ... другой путь... другую стратегию... — его голос предательски дрогнул, и в этом дрожании было больше мужества, чем во всех его громких заявлениях. — Я сделаю всё, что скажешь. Всё, что угодно. Только... только скажи, что никто не умрёт. Что моя мать будет в безопасности. Что мой отец выйдет из Азкабана. Что... что всё это закончится. Он запнулся, подбирая слова, и они давались ему с трудом — как будто каждое было весом в тонну. Как будто каждое слово было шагом по битому стеклу. — Что я не буду убийцей. Хотя бы не по своей воле. Джек посмотрел на него — на этого бледного, испуганного мальчишку, который только что признался, что не хочет быть убийцей. Который был готов на всё, чтобы спасти свою мать, но не готов был убивать. Который был пешкой в чужой игре, но всё ещё пытался играть по своим правилам. И он рассмеялся — коротко, почти беззлобно, но в этом смехе была странная теплота. Та самая, которую он когда-то слышал в голосе Тома — до того, как Том стал Тёмным Лордом. — Да какой из тебя убийца? — спросил он, и его голос прозвучал почти ласково. Почти по-братски. — Не смеши меня. Ты даже крысу не сможешь убить. Я видел твои руки — они дрожат каждый раз, когда ты нервничаешь. Как ты собираешься убить величайшего волшебника столетия? Усыпить его своим высокомерием? Он покачал головой, и его чёрные волосы — те самые, что Том когда-то называл «вороньим гнездом», — растрепались ещё больше. — Чтобы разыграть партию по-другому, расскажи мне, как ты видишь эту ситуацию со стороны. Как ты видишь поступки моего брата? Чего он хочет? Чего он боится? Почему он вообще затеял эту войну? Драко замер. Его лицо исказилось от смеси обиды и растерянности — он явно не ожидал, что вопрос вернётся к нему бумерангом. Что его попросят анализировать, а не просто выполнять приказы. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыл и несколько секунд просто сидел, уставившись на свои руки. — «Какой из меня убийца», — повторил он тихо, с горечью. — Да, наверное, ты прав. Я даже крысу не смог бы... даже паука... даже... Он замолчал, сжимая кулаки. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно, как раньше. — Но он не оставляет мне выбора, понимаешь? Либо я... либо моя мать. Либо я убью Дамблдора — либо он убьёт её. Это не выбор. Это ультиматум. Это шантаж в чистом виде. Он поднял на Джека глаза, и в них мелькнула странная решимость — та самая, которую он никогда не показывал Пожирателям. Которую прятал под маской высокомерия и трусости. — Ты спрашиваешь, как я вижу поступки твоего брата? — Его голос зазвучал глухо, почти безжизненно, но в нём была правда. Настоящая, неприкрытая, как открытая рана, которую нечем перевязать. — Он... он безумен, Уоррен. Я видел его. Настоящего. Не того, каким его рисуют в пророчествах и легендах. Не того, кого боятся и ненавидят. А того, кто сидит за нашим обеденным столом и смотрит в пустоту. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся — вверх, вниз. — Он не борется за чистоту крови. Это всё ложь. Пропаганда. Красивая сказка для таких, как мой отец. Он не борется за магический мир. Ему плевать на магический мир. Он... он просто хочет власти. Бесконечной. Абсолютной. Такой, чтобы никто никогда больше не мог ему указывать. Чтобы никто никогда больше не мог его обидеть. Чтобы никто никогда... Он осёкся, подбирая слова. — И он готов уничтожить всё на своём пути. Всех, кто стоит между ним и этой целью. Без разбора. Без жалости. Без сомнений. Драко замолчал, собираясь с мыслями, и его голос стал тише, почти шёпотом: — Но... но иногда мне кажется, что он... одинок. Он произнёс это так, будто сам боялся этих слов. Будто они были запретным заклинанием, за которое можно поплатиться жизнью. Будто одно лишь произнесение этого вслух могло убить его на месте. — Что за всей этой маской безумия... за всей этой холодной яростью... за всем этим могуществом... скрывается кто-то, кто просто... устал. Кто потерял что-то важное. Что-то, без чего жизнь — это просто... существование. Он посмотрел на Джека, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. На прозрение. На инсайт. — Может быть, тебя. Может быть, себя — того, каким он был раньше. Может быть, что-то ещё, о чём я не знаю. Он провёл рукой по лицу и выдохнул — медленно, тяжело, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. — Вот как я вижу эту ситуацию. Твой брат — безумный тиран, который при этом... несчастен. Глубоко, безнадёжно, неизлечимо несчастен. А мы все — просто пешки в его игре. Фигуры на доске. И я не знаю, как это остановить. Он поднял глаза на Джека, и в них была мольба — тихая, отчаянная, как крик о помощи, который никто не слышит. — Может быть, ты знаешь? Может быть, ты, единственный, кто знает его настоящего, знаешь, как это остановить? Джек долго молчал. Так долго, что в камине успело прогореть целое полено, и пламя на мгновение взметнулось выше, отбрасывая пляшущие тени на стены гостиной. Тени скользили по гобеленам, по спинкам кресел, по бледному лицу Драко, застывшему в ожидании ответа. Он думал о Томе. О том Томе, которого знал только он. О мальчишке, который читал ему книги при свете украденной свечи. Который разбил бутылку о голову обидчика, заступившись за него. Который держал его за руку, когда магия разрывала его изнутри, и шептал: «Я тебя не брошу. Никогда. Даже если придётся остановить время». Он остановил. Пятьдесят лет. И о том Томе, которым он стал. О Тёмном Лорде. О чудовище. О человеке, который раскалывал свою душу на куски, чтобы жить вечно, — только потому, что боялся умереть, не успев найти способ вернуть брата. «Он не злой, — подумал Джек, и эта мысль была тёплой, как воспоминание о чём-то давно ушедшем. — Он сломанный. Как я. Как этот мальчишка. Как все мы, кто прошёл через ад и выжил — но не до конца. Он не родился чудовищем. Он стал им. И я, может быть, единственный, кто помнит, каким он был до того, как маска приросла к лицу». — Его цели сильно исказились… — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо, почти печально. Как звон колокола по усопшему. — Из-за меня в том числе… Он помолчал, глядя на свои костлявые руки — те самые, которыми он только что снял метку. Те самые, которые когда-то помогали Тому создавать её прототип. — Когда я... заснул... когда он заморозил меня, потому что иначе я бы умер, — он думал, что я не проснусь. Он думал, что потерял меня навсегда. И это сломало что-то в нём. Что-то, что уже никогда не склеить. Он сглотнул, и в его горле встал ком — тот самый, который он не позволял себе чувствовать уже много лет. — Он меня даже слушать не стал, когда я заикнулся об этом. Когда я попытался сказать, что то, что он делает, — это неправильно. Что месть миру за мою смерть — это не то, чего бы я хотел. Что я не для того выжил, чтобы он стал чудовищем. Он усмехнулся — криво, невесело, и в этой усмешке была старая, застарелая боль. — Он просто отмахнулся. Сказал: «Ты не понимаешь, Джек. Ты не видел того, что видел я. Ты не знаешь, на что способны люди». И ушёл. И я не стал его догонять. Может быть, зря. Он поднял глаза на Драко, и в них мелькнул странный огонёк — холодный, расчётливый, но в то же время почти весёлый. — Но теперь... теперь у него забрали игрушку. Тебя. И он уже об этом знает. Он усмехнулся — на этот раз по-настоящему, почти злорадно. — А значит, скоро сова принесёт мне письмо. Драко резко выпрямился. Его глаза расширились от ужаса — того самого, животного ужаса, который он испытывал каждый раз, когда Тёмный Лорд призывал его. Когда метка начинала гореть, и он знал, что должен явиться — немедленно, без промедлений, без excuses. Он вскочил с кресла, отступая на шаг, и его лицо стало пепельно-серым — цвета смерти, цвета пепла, цвета страха. — Он... он уже знает?! — голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, полный паники. Так кричат люди, которые видят приближающуюся смерть. — Но как? Мы только что... метка исчезла всего несколько минут назад! Как он мог... Он провёл дрожащей рукой по левому предплечью — тому самому, на котором больше не было метки. Кожа была чистой, гладкой, свободной. Но жест остался — привычка, которую он приобрёл за долгие месяцы страха. Привычка, от которой будет трудно избавиться. — Он чувствует их всех? Каждого? Каждую метку, каждую боль, каждое... каждое предательство? Он заметался по гостиной, хватаясь за спинки кресел, будто искал опору, но не находил её. Его шаги гулко отдавались от каменного пола, и эхо разносилось по всей гостиной — туда-сюда, туда-сюда. Его дыхание стало прерывистым, паническим — таким, каким оно было час назад, до того как Джек снял метку. До того, как надежда сменила отчаяние. — Ты... ты знал, что так будет? — он резко развернулся к Джеку, и в его глазах смешались страх и обвинение. — Ты знал, что он сразу почувствует? Знал — и всё равно... всё равно снял метку?! Зачем?! Чтобы посмотреть, как он будет меня мучить? Чтобы проверить, как быстро он доберётся до меня? Чтобы... Он замолчал, прикусив губу до крови — снова, в который раз за этот вечер. Алая капля скатилась по подбородку и упала на белую рубашку, оставив на ней маленькое красное пятно. И его плечи затряслись. Он выглядел как загнанный зверь, который не знает, куда бежать, потому что все выходы закрыты. Потому что охотники окружили его со всех сторон. — Письмо... — повторил он, почти беззвучно, и его голос был полон такого ужаса, что он казался почти осязаемым. Его можно было потрогать. Его можно было понюхать — он пах озоном и страхом. — Что в нём будет? Приказ вернуться? Приказ явиться пред его очи? Приказ... приказ убить тебя? Он сглотнул, и его кадык дёрнулся — судорожно, болезненно. — Или... или приказ убить себя? Он уставился на Джека широко распахнутыми глазами, и в его взгляде застыл животный страх — тот самый, который он прятал под маской высокомерия все эти месяцы. Тот самый, который просыпался в нём каждую ночь и нашёптывал: «Ты умрёшь. Ты умрёшь. Ты умрёшь». Джек поднял руки — медленно, мирно, ладонями вперёд. Жест, который не мог бы быть более далёким от угрозы. Жест, который говорил: «Я не причиню тебе вреда». «Он всё ещё боится, — подумал Джек, и эта мысль была спокойной, как вода в подземном озере. — Даже после того, как я снял метку. Даже после того, как я пообещал ему защиту. Страх — это не то, что проходит за один вечер. Страх — это болезнь, и она лечится долго. Очень долго. Может быть, всю жизнь». — Спокойно, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление мягко. Почти ласково. Так, как Том когда-то говорил с ним в приютском подвале, когда магия разрывала его изнутри, а вокруг не было никого, кто мог бы помочь. — Конечно, он чувствует каждую метку. Он создал их. Он вложил в них частицу себя. Они — как нити, которые тянутся от него к каждому Пожирателю. И когда одна из нитей обрывается... он чувствует это. Он опустил руки и посмотрел на Драко — прямо, без страха, без вызова. Спокойно, как смотрят на перепуганного ребёнка. — Он отправит мне письмо, в котором попросит немедленно явиться пред его алые очи. Не тебе, Драко. Мне. Потому что он знает, что никто другой не мог снять метку. Только я. Он усмехнулся — холодно, остро, как лезвие ножа. — Ему придётся меня выслушать. А о-о-о, мне есть, что ему сказать. «И он выслушает, — подумал Джек, и эта мысль была твёрдой, как алмаз. — Потому что он должен мне. За пятьдесят лет. За все те годы, что я провёл во льду, пока он раскалывал свою душу. За каждый раз, когда он возвращался в ту комнату, садился у моей кровати и ждал. Ждал, что я открою глаза. Ждал чуда. Он не сможет мне отказать. Не сейчас».