Манифест глаз

Воскресенье. Четырнадцатое октября. Всё воскресенье Фрэнк провёл, стараясь окунуться в навязанный отношениями уют. Наблюдал, как Джамия возится на кухне, чтобы что-то приготовить, и смеялся над её историями там, где это было необходимо. Сходил в магазин со списком продуктов, вынес собранный мусор, отвоевал у Нестор право самому разобраться с чистотой уборной… Они даже сходили погулять в парк рядом со школой. Джамия в шутку возмущалась сигаретному дыму, что иногда попадал прямо ей в лицо, а Айеро в ответ с усмешкой высказался о приторном аромате её цветочных духов, которые перебивали даже нотки арбузного запаха «Philip Morris». Так что они были в расчёте.        Во время прогулки пальцы девушки согревали ладонь юноши, пока вторая его рука судорожно сжимала телефон, надеясь наконец поймать ту самую вибрацию — сообщение, которого он ждал весь день. Он нервно теребил колечко пирсинга в своей губе, ощущая сколы в его попытке вернуться в былую реальность: и на свежем воздухе он просчитывал вероятность встречи художника, ведь аллея находилась недалеко от их учебного заведения. Если раньше он думал о том, как важно сохранять притворную радость рядом с Нестор, то сейчас искал взглядом зелёные глаза, всегда находившие способ абстрагировать его от подобных проблем.        Однако знакомый силуэт он не встретил. И, с трудом, но поборол желание написать Джерарду первым, потому что всё это уже походило на какое-то ненормальное, слишком серьёзное увлечение с его стороны. Уэю нельзя было знать, что он прикипел к ощущению жизни рядом с ним. Фрэнк не мог в этом признаться даже себе, всячески отгоняя любую мысль о привязанности.

***

Воскресенье. Четырнадцатое октября. Художник тем временем потратил весь выходной в попытке нарисовать хоть что-то, комкая один эскиз за другим. Ему не нравилось ничего. Всё казалось бездушным, фальшивым и таким же неисправимым, как и его колючие нервы. Его пугало, что то, чем он занимался круглыми сутками раньше, резко исчезло ровно в тот момент, когда в его жизни появился Фрэнк. Фрэнк. И снова он вернулся мыслями к нему, что случалось всё чаще в последнее время. Словно этот мальчишка окутал собой пространство целиком, вместе с этим забрав чужие привычки повседневности, включая самую главную — рисование. Будто алый цвет в его глазах забрал все другие краски, которые чередовал Джерард на своих холстах одинокими вечерами. Украл всё вдохновение художника, едва ли не став самим его воплощением. Уэй по-прежнему не понимал, почему друг поселился в его голове, но точно осознавал, что не готов терять это общение так же просто, как желание выводить узоры на бумаге. Он не мог контролировать поток мыслей, но кое-что у него получалось безотказно: убеждать себя, что разум по-прежнему в его власти. И сейчас из него вытекало намерение потерпеть сладость Джамии, лишь бы продолжать слышать голос Айеро и ловить каждую его эмоцию, полагаясь на свою проницательность. Раз Фрэнк поблагодарил его за те две недели, то Джерард не может быть для него пустым местом и действительно привнёс что-то хорошее в его «идеальную» жизнь. Осталось понять, что именно и отчего.

***

Утро понедельника. Пятнадцатое октября. По привычке художник почти сел за последнюю парту третьего ряда, за которой провёл полмесяца, но вовремя сменил направление в сторону единственной свободной — второй ряд, предпоследняя. Он выдохнул, поняв, что это всё ещё недалеко, и диагональный проход делает его задачу «исследователя» более выполнимой. В руках был стаканчик кофе, и Джерард впервые за последние дни не спешил принести его в школу. Не нужно заботиться о температуре чая, который и покупать бессмысленно. Дверь класса распахнулась, впуская женский смех. Джамия активно что-то рассказывала Фрэнку, явно с удовольствием возвращаясь в эти школьные стены, а её рука хваталась за локоть молодого человека, отстранённого от внешних обстоятельств. На его лице была деликатная улыбка, которую он надевал на себя, чтобы не вызвать даже малейшего подозрения в свою сторону. Айеро слушал о новом рецепте печенья краем уха — неясная и очень навязчивая тревога не позволяла поддержать диалог. Он привык казаться счастливым со стороны, но почему-то теперь это представлялось сложнее, чем обычно. Фрэнк и раньше проклинал себя за слабость, нерешительность и боялся быть пойманным. Однако лишь поверхностно. А сейчас Айеро знал, что в классе есть кое-кто очень внимательный и со своими категоричными взглядами на жизнь, бьющими под дых. И этим художник не отталкивал, наоборот — будто мотивировал Фрэнка рассматривать ситуации под другим углом. Словно показывал, что выбор всё же есть, и его просто нужно сделать, что жизнь Айеро продолжится при любом раскладе, какое бы решение он ни принял. Этим Уэй притягивал к себе Фрэнка ещё больше, поражая своей честностью и открытостью — теми чертами, которыми сам Айеро не мог похвастаться, надевая маску снова и снова. Ранее Фрэнк боялся разоблачения перед толпой и Нестор, а сейчас главным страхом было, что его раскроет именно Джерард, утоляя своё любопытство. Потому что тогда Айеро обязательно потеряет его безвозвратно, а с этой дружбой прощаться казалось даже больнее, чем надевать линзы на воспалённые глаза. Фрэнк поднял глаза и сразу наткнулся на него. Уэй смотрел прямо на него — спокойно, открыто, без тени насмешки. Всего секунда. Но на эту секунду Айеро забыл о ровном дыхании.

***

Мистер Гроссо стоял у доски, размеренно выводя мелом какие-то формулы, которые для большинства учеников давно превратились в абстрактные узоры. Его монотонный голос лился как белый шум, не задевая сознания. Время от времени он поворачивался к классу, поправляя очки на переносице, и обводил подростков усталым взглядом человека, который повторяет одно и то же уже лет двадцать. Кто-то откровенно спал на задних партах, кто-то переписывался в телефоне, прикрываясь учебниками, а Джерард искренне пытался вникнуть в тему урока уже пятнадцать минут, восполняя субботний прогул. Только вот ни черта у него не получалось, как и с алгеброй, геометрией, и другими точными науками, требовавшими запоминать чуть ли не каждую деталь с прошлых лет. Художник обречённо вздохнул, откидываясь на спинку стула. Пока он разминал шею, поворачивая ею в разные стороны, Уэй наткнулся на весьма интересную картину. С его нового места открывался отличный вид на сладкую парочку: Нестор, не переставая щебетать, по-хозяйски положила ладонь на плечо Фрэнка, чуть сжав пальцы. Джерард замер, ожидая реакции. Айеро не изменился в лице, не сбросил руку, но художник, привыкший ловить малейшие изменения в линиях, заметил, как плечи Фрэнка едва заметно дёрнулись. Это не было движением отвращения — скорее, какой-то автоматический внутренний стопор, отзывающийся на резкие касания. Но ведь она постоянно липла, даже в кабинет зашла, хватаясь за чужой локоть… «Он настолько не любит, когда его трогают? Или он не любит, когда его трогают так?» — размышлял Уэй, почувствовав странный азарт. Это было похоже на решение сложной визуальной задачи. — Эй, Айеро! Ты понял, что Гроссо сказал про третий параграф? Я вообще ни черта не успел записать, — спросил парень громким шёпотом, придумывая на ходу, чтобы проверить догадку. Фрэнку пришлось отстраниться от Джамии, чтобы повернуться и показать тетрадь. Джерард поймал его взгляд — быстрый, полный облегчения, почти благодарный. «Понятно, — усмехнулся про себя художник. — Значит, я не ошибся. Тебе неуютно». Уэй кивнул, прошептав «спасибо», и отвернулся, стараясь всё же сосредоточиться на теме урока и оставить мысли обо всём этом на потом. Но через несколько минут ощутил слабый толчок в плечо от одноклассника, сидевшего сзади. Ответом на недоумённое лицо Джерарда стал свёрнутый клочок бумаги. «Составишь нам компанию в столовой? jam» и рядом маленькое сердечко. Уэй покачал головой, прыснув. Эксперимент становится всё интереснее.

***

Звонок взвизгнул, разрезая тишину урока, и класс привычно загудел, собирая вещи. Джамия вскочила первой, потянув Айеро за руку, но, заметив, что друг возлюбленного по-прежнему сидит на месте, решительно направилась к нему, лавируя между партами. — Эй, — начала Нестор, — ты ведь Джерард, да? Тот самый художник, — она знала ответ, однако для приличия всё же решила «познакомиться». Фрэнк вздрогнул, и его спина выпрямилась, словно по ней пропустили разряд тока. Он посмотрел на парня, и Уэй увидел в его глазах вспышку чистой, неразбавленной паники, которую тот тут же попытался спрятать за кашлем. — Виновен по обоим пунктам, — Джерард расслабленно откинулся на спинку стула, демонстрируя самую дружелюбную из своих улыбок. — А ты та самая легендарная Джамия, чьё отсутствие заставляло Айеро выглядеть так, будто у него отобрали любимую игрушку.

Don’t act so special Не напускай на себя такой важный вид,

What I do is not for you То, что я делаю, не ради тебя,

Forget about it Забудь об этом.*

Он решил придерживаться плана: стать «своим», чтобы не стать «чужим». Он прекрасно понимал, что это была наглая ложь: Фрэнк никогда не выглядел несчастным из-за её отсутствия. Но сработало безотказно. Нестор расцвела, её лицо озарилось искренней, тёплой радостью, и она нежно пихнула своего молодого человека в бок. Айеро смотрел на художника и не верил своим ушам. Это было так далеко от правды, так чудовищно неверно, что на секунду ему захотелось рассмеяться на нервной почве. Он видел реакцию Нестор на эти слова и её взгляд на нового приятеля с неприкрытой благодарностью. А Джерард открыто улыбался ей в ответ. «Он знает, что соврал, — думал Фрэнк. — Но не потому, что разгадал меня. Он не может знать всей правды, а иначе вышвырнул бы из своей жизни или, как минимум, поговорил со мной. Это просто лесть для неё, уловка. Зачем?»

You made this mess

Ты заварил эту кашу.

Ответа не находилось. Айеро просто искал объяснение, слыша, как они мило о чём-то болтают по пути в столовую, и не понимал, как на это реагировать. Зачем художнику весь этот цирк, если он ненавидит подобных ей? Сам Фрэнк его заинтересовал только на уровне «кроссворда», который никто даже не пытался решить, а Нестор искренняя и чересчур прозрачная для любого. Не мог идеалист со своей дурацкой проницательностью выбрать такого отзывчивого человека в качестве нового объекта для «социализации» или «исследования». Всё это никак не вязалось между собой. Фрэнк смотрел им вслед. Джамия и Джерард — два человека, которые по всем законам его внутренней Вселенной не должны были оказаться вместе, не должны были шагать по этому коридору плечом к плечу. Она в привычной манере что-то рассказывала, жестикулировала, смеялась, и этот смех резал слух, потому что вторил ему кто-то другой. Тот, чей голос Айеро привык слышать иначе: тише, обращённым только к нему одному. Уэй шёл рядом с Нестор, слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики. Со стороны это выглядело как идеальная картинка зарождающейся дружбы. Но краем сознания, той его частью, которая никогда не отключалась, он всё время фиксировал другое: Фрэнка, который плёлся позади. Фрэнка, которого хотелось защитить от всех неприятных ему касаний. Фрэнка, ради которого он идёт вопреки себе. — Джерард, а ты правда никогда не пробовал печенье с шоколадной крошкой по тому популярному рецепту, про который я рассказывала? — щебетала Джамия, заглядывая ему в лицо. — Не доверяю себе в вопросах выпечки, — усмехнулся он. — Я художник, а не кондитер. Могу перепутать охру с куркумой. Девушка рассмеялась, и этот звук отозвался в Айеро глухим раздражением. …В столовой было шумно и пахло подгоревшими тостами с дешёвым кофе. Они сели за свободный столик у окна — Нестор, конечно, первой, утянув за собой обоих. Она посадила их напротив друг друга, а себя — с торца, чтобы было удобно командовать процессом. — Так, я за едой, а вы только попробуйте сбежать, — скомандовала Джамия и умчалась к раздаче, оставив их вдвоём. Фрэнк почувствовал, как воздух вокруг стал другим. Без неё. Только он и Джерард, разделённые узким столом, заставленным грязными тарелками предыдущих посетителей. Они сидели так десятки раз за прошедшие две недели, но ни разу он не оценил этот момент столь же сильно, насколько сейчас. — Ну и денёк, — выдал Уэй, проводя пальцем по трещине в пластиковой столешнице. — Она всегда такая… энергичная?

Hush!

Тише!

Hush!

Тише!

— Всегда, — резко ответил Айеро, словно ждал этого вопроса. Голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им несколько часов. Джерард поднял на него глаза. Внимательно, изучающе, как художник смотрит на натурщика, пытаясь уловить тени и полутона. Он думал о том, как странно устроено это его новое равновесие. Вот она, Нестор, простая, как таблица умножения на пять, и прозрачная, как стекло. Вся наружу, вся в эмоциях, вся в движении. Её легко читать, легко понимать, легко предугадывать каждый следующий жест. А вот он, Фрэнк. Человек-загадка, человек-пазл, который Уэй уже две недели пытается собрать, но никак не может найти недостающие фрагменты. И самое пугающее в этой ситуации было то, что ему, Джерарду, всегда ценившему честность превыше всего, вдруг стало глубоко плевать на то, что этот человек может оказаться сложным из-за тайн, которые, очевидно, были. Ему не нужна простота — его всегда тянуло к «загадкам». Ему нужен был именно он, со всеми его секретами, со всей его невысказанной болью, которую художник чувствовал кожей, даже не зная её причин.

You gotta keep it hush

Ты должен молчать об этом.

— Ты как? — спросил он просто, глядя на собеседника в упор. Айеро хотел ответить «нормально», как отвечал всегда. Но под этим взглядом слова застряли в горле. — Не знаю, — выдохнул он честно. Уэй кивнул, будто именно этого ответа и ждал. Они молчали. Секунду. Две. Две с половиной, за которые Фрэнк успел подумать о том, что Джерард не должен здесь быть. Не с ней. Он из другого мира. Из того, где музыка звучит громче слов, где тишина говорит больше, чем любые разговоры, где на тебя смотрят так, словно видят насквозь, и это страшно настолько же, насколько и желанно. «Из моего мира» — закончил он мысль и тут же испугался её. С каких это пор у него, человека, который всю сознательную жизнь только и делал, что подстраивался под чужие ожидания, вообще появилось своё собственное место?

Get your paws off my Dolce cologne

Убери свои лапы от моего «Дольче и Габбана»

Back it up…

Отойди…

— А она тебя любит, — вдруг сказал художник, указав головой в сторону очереди, где маячила яркая кофта Джамии. — Это видно. Айеро дёрнулся, будто его ударили. — Что? — Ну, смотрит на тебя так… собственнически, что ли. Как на что-то очень ценное. «Она любит маску, — сглотнул Фрэнк, подавляя желание засмеяться или закричать. — И никто из вас даже не представляет, что под ней». — Задумался о чём-то важном? — вырывал его из оцепенения Джерард. Айеро поднял глаза. Зелёные смотрели на него в ответ с тем особенным выражением, которое Фрэнк уже научился распознавать — смесь любопытства и лёгкого подозрения. — Просто… устал, — соврал парень.

Got you running in circles, I know

Я заставила тебя бегать кругами, я знаю.

Художник не поверил. Это было видно по тому, как дрогнули его брови, как он чуть наклонил голову, будто пытаясь рассмотреть загадочного юношу под другим углом. Однако ничего не сказал. Просто кивнул и отвёл взгляд. «Он видит, — ужаснулся Айеро. — Он видит, что я вру. Но почему тогда не спрашивает?» Уэй тоже думал почти об этом. Он считывал, что Фрэнк не договаривает. Считывал, что за этим «устал» прячется что-то другое, что-то важное, что ему ещё не готовы открыть. И это знание отзывалось внутри тянущим сожалением, потому что он хотел знать. Хотел, чтобы Айеро доверился ему. «Я не могу требовать, — заключил он, смиряясь с тем, что имеет право лишь на то, что ему готовы отдавать. — Я могу только ждать. И быть рядом». Он поймал себя на том, что всё это время, весь этот разговор, всю эту дурацкую перемену он думал только об одном: видит ли Фрэнк его старания, осознаёт ли, что весь этот цирк — ради него? Понимает ли, что Джерард готов терпеть эту до зубного скрежета идеальную девушку только для того, чтобы оставаться рядом? А потом пришла другая мысль, ещё более страшная. А что, если Айеро всё равно? Что, если ему действительно хорошо с ней, и все эти намёки, которые Уэю чудились в его взглядах, в его благодарных улыбках, — просто игра воображения или попытка художника дорисовать то, чего нет? Он сжал край своей толстовки и заставил себя улыбнуться Нестор, вернувшейся с подносом. — Я взяла всего понемногу, чтобы вы попробовали! — объявила она, расставляя еду. — Джерард, это тебе с шоколадом, а это Фрэнки — без, потому что он такое не любит. Айеро посмотрел на тарелку. Она всегда помнила такие мелочи. И это должно было греть. Только сейчас снова не хватало именно холода. — Спасибо, Джам, — поблагодарил он, вынудив губы сложиться в улыбку. Девушка просияла и повернулась к новому приятелю. — Ну рассказывай, как тебе первый день в компании меня? Не жалеешь, что связался с нами? Уэй усмехнулся, косясь на своего друга. — Пока не жалею. Посмотрим, что будет дальше. «Что будет дальше?» — подумал Фрэнк, и внутри всё сжалось. Он не знал, что будет дальше. Он знал только одно: этот человек, сидящий напротив, с каждой минутой становился для него всё важнее по неведомой причине. И это пугало сильнее всего. — А ты только людей рисуешь или вообще всё подряд? — спросила Нестор, откусив печенье. — Всё подряд, — ответил Джерард, — если интересно. — А что самое интересное было? Художник задумался на секунду, поймав взглядом напряжённого Айеро. — Наверное, глаза, — сказал он. — У них самые сложные тени. И в них всегда что-то спрятано, даже если человек молчит. Джамия восхищённо вздохнула, а Фрэнк почувствовал пробежавшую по спине дрожь. «Глаза» — повторил он про себя. И в этот момент опять, как в первый день, поймал острое, болезненное желание снять свои чёртовы линзы. Прямо здесь, прямо сейчас. Только теперь не с целью доказать причастность к чужой точке зрения, а чтобы Джерард считал в них всю усталость, прочитал их оттенок, понял всю его правду и наконец получил ответы, которые неистово искал. Чтобы он посмотрел на него так, как смотрит на свои холсты, когда ищет что-то важное. Но не мог. Потому что если он это сделает, то Уэй даже не будет пытаться разобраться. Увидит перед собой лишь лжеца, который выбрал иллюзию любви вместо смелости, и сам обман, коим Айеро занимался с самого начала. И тогда Джерард, этот честный до мозга костей художник, ненавидящий враньё больше всего на свете, просто встанет и уйдет. Навсегда и безвозвратно.

Hush!

Тише!

You gotta keep it hush.

Ты должен молчать об этом.

Фрэнк сжал пальцы под столом настолько, что ногти впились в ладони. И эта боль казалась детским лепетом по сравнению с той, что могла ждать его, если бы Уэй узнал. — А у меня глаза простые, карие, — без огорчения произнесла Нестор. — Никаких тебе загадок. Джерард посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на парня. — Карие — это тоже загадка, — заверил Уэй. — Просто другого рода. «У тебя есть кое-что поинтереснее, — продолжил в мыслях. — Или кое-кто». Оставшуюся перемену они болтали о пустяках: Джамия рассказывала, художник слушал, Айеро молчал. И каждый из них думал о своём. Джерард думал о глазах. О том, как много в них может быть спрятано. И о том, что хочет узнать каждый перелив цвета в настоящих карих Фрэнка и поймать их изменения при всех видах освещения. Потому что этот красный цвет почему-то не давал покоя, словно было что-то не так. Или он просто искал то, чего нет? Фрэнк думал о них же. О глазах, которые так отчаянно хотелось показать, о давлении линз на радужку... И о страхе, побеждающем это желание. А Нестор просто была счастлива, что её парень наконец-то нашёл друга, и что этот друг оказался таким интересным собеседником. И никто не знал, как изменится жизнь одного из них совсем скоро. А после — и у всех остальных.