Манифест глаз

Дни пролетали незаметно, растворяясь в серой школьной рутине, в одинаковых утрах с теперь одним стаканчиком вместо двух и в переменах, где общению наедине больше не было места, ведь появилась Джамия. Фрэнк прикипел к старой маске и почти привык к тому, что Джерард теперь сидит не рядом, а через проход — достаточно близко, чтобы видеть, и достаточно далеко, чтобы дотянуться. Почти привык. Почти. Временами Айеро прокручивал в голове все моменты прошлых двух недель и всякий раз приходил к выводу, что ни одно событие после них не приносило столько радости, сколько было от обычного чая с лимоном, принесённого другом. Узнав о выздоровлении Нестор, он так боялся потерять эту дружбу, но даже в страшном сне не мог представить, что всё не просто исчезнет, а обернётся новой реальностью — реальностью, где он станет лишь наблюдателем. Фрэнк всё чаще ловил себя на том, что смотрит со стороны, как оживлённо переговариваются двое, каждый из которых вызывал в нём такие разные чувства. Айеро по-прежнему кивал, слушая истории Джамии, по-прежнему смеялся, когда требовалось, однако теперь к привычному спектаклю добавилось новое действие — наблюдение за Уэем, который говорил с ней охотнее и легче, чем он сам. Фрэнк всё ещё не понимал смысла такого поведения, отчего пытался разгадать мотив даже в движениях Джерарда, его мимике. Но ответа всё не находилось. Эти двое вообще будто общались больше между собой, чем с ним. До понедельника, вторника, среды и четверга от Айеро всегда требовали реакций, вовлечённости в диалоги или хоть каких-то комментариев. Джамия делала это открыто и навязчиво, художник — осторожно, всегда силясь вытянуть как можно больше слов без малейшего давления и совершенно другими способами, похожими на окольные пути. Сейчас же в большинстве случаев Фрэнку было достаточно молчать. И этим событиям удалось подтолкнуть его к небывалой смелости — терять Уэя он был по-прежнему не намерен. Поэтому, откидывая всё волнение прочь, он сам написал ему во вторник, вспомнив о сериале, до финала которого они так и не дошли. Хуже быть уже не могло, — по крайней мере, представить такое сложно, когда два близких человека объединяются, будучи абсолютно разными. Каждый из них был причиной тревоги Айеро, но первостепенным было даже не это: куда более острый диссонанс вызывало то, что ради одного из них он надел эту давящую маску, а ради другого её периодически хотелось снять. С тех пор они обменивались сообщениями с Джерардом ежедневно, и Фрэнк наслаждался переписками сполна, заполняя ими неприятную пустоту от общения этих пташек в школе. Однако его всё равно озадачивали эти нескончаемые «американские горки» даже в такие моменты — на переменах художник лишь изредка кидал на него взгляды, в основном поддерживая болтовню девушки, а в мессенджере не просто быстро отвечал, но и сам проявлял инициативу. Ещё Уэй несколько раз пошутил о невнимательности Айеро, потому что ставка Джерарда на убийцу выиграла. Он с первых серий предполагал такой сюжетный поворот, как «ненадёжный рассказчик», а после тщательно искал подтверждение этой теории, цепляясь к мелочам. Фрэнк же мыслил более поверхностно: предположил, что всех устранял безумный учёный, упиваясь своим эго и не желая делить с кем-либо новые прорывы в науке. Но в детали Айеро не всматривался, так что шанс ошибиться был велик. Даже не пытался, ведь в первую очередь ему был интересен вовсе не сериал, а повод пообщаться с художником. Коим «Голова» была изначально.

When everything goes wrong you see some bad

Когда всё идёт не так, ты видишь что-то плохое.

Well I'm just a soul whose intentions are good

Но я просто душа с благими намерениями.*

Уэй тем временем придерживался своей стратегии, вынужденно общаясь с чересчур активной девушкой. Ты ей слово — она тебе десять. Это не плохо, просто непривычно после общения со спокойным и молчаливым парнем. Однако иногда всё же начинало раздражать, ведь главным желанием Джерарда было выкрасть хоть несколько минут наедине с Фрэнком, который с каждым днём будто замыкался в себе всё больше. Каждый урок художник украдкой смотрел на него, пытаясь разобрать причину этой хмурости. Проблема в Джамии? Или сам Уэй что-то не так сделал? Ответа не было, а спрашивать нельзя, потому что ещё не время. Джерард не знал, доживёт ли до этого мгновения в принципе, но терпеливо ждал. Однако что-то он всё же понял: Айеро в самом деле не в восторге от прикосновений Нестор. Смотря лишь на лицо, прийти к такому выводу было очень сложно, потому что тот всегда успевал натянуть улыбку, но это читалось во всех его нервных жестах, которые невозможно контролировать. А позже Уэй начал считывать подтверждение этому и в мимике — за прошлые две недели он явно хоть что-то смог разобрать в этой «загадке». И именно с того момента он стал всеми силами переводить внимание девушки на себя, чтобы Фрэнку было спокойнее. Если он не мог больше проявлять заботу стаканчиком чая утром, то пусть хотя бы этим её выразит. Воротило ли его от этого притворства с Джамией? Как бы да, но вместе с этим и нисколько. Во-первых, она всё же была интересным собеседником и в целом довольно милой. Просто её было слишком много, а Джерарда больше привлекали те, кого «мало» — так интереснее. Он не считал ложью общение с ней, ведь правда старался слушать и поддерживать разговор. Как минимум потому, что она была важной частью жизни своего возлюбленного. Во-вторых, всё это, опять же, на благо нетактильного Айеро, который был ему важен. Уэй забалтывал Нестор, лишь чтобы она не касалась Фрэнка, а не чтобы не общалась с ним вообще. Поэтому тот всегда имел возможность вклиниться в диалог, если бы хотел. Но почему-то такого желания с стороны Айеро не наблюдалось, отчего художник уже успел себя накрутить, что мог вызвать чувство ревности и, не дай Бог, его намерения истолковали неверно. В связи с этим Джерард не только для собственной гармонии и удовольствия так активно переписывался, но и с целью показать, что его отношение к другу не изменилось — наоборот, лучше и трепетнее с каждым днём. А ещё для ясности, что никаких взглядов он на его пассию не имеет. Уэй не знал, получилось ли, однако искренне надеялся. Во всяком случае, судя по быстрым ответам Айеро на сообщения, художник его не отталкивал. И это уже не могло не радовать.

***

Поздний вечер четверга. Восемнадцатое октября. Майки валялся на своей кровати, бесцельно листая ленту в телефоне, когда краем глаза заметил движение в коридоре. Джерард прошёл мимо открытой двери с мобильником в руках, и на его лице было такое выражение, будто он только что выиграл в лотерею, но пытается это скрыть. Уткнувшись в экран, тот чуть не врезался в косяк, чертыхнулся и, даже не подняв головы, поплёлся дальше, что-то быстро печатая своими длинными пальцами. Парень приподнялся на локте, проводил брата взглядом и хмыкнул. «Опять» — подумал он. Уэй-младший уже сбился со счёта, сколько раз видел эту картину за последние дни: как его родственник сидит с дурацкой полуулыбкой рядом, как отбрасывает телефон куда-то подальше (по неведомым ему причинам), как дёргается от каждого уведомления, как, даже не печатая, пялится в экран, словно перечитывая что-то. И такие сцены он наблюдал, казалось, уже во всех уголках их дома — то на кухне, то из своей комнаты, то мельком в комнате этого ненормального художника, то в гостиной и даже в ванной, куда случайно зашёл, пока тот от переизбытка эмоций забыл закрыть за собой дверь. — Влюбился, что ли? — вздохнул Майки, откладывая свой смартфон. Мысль пришла внезапно и застряла где-то в районе затылка. Он нахмурился, силясь думать рационально. Всё это уж больно не похоже на переписку с другом, если наблюдать за эмоциями Джерарда со стороны, но… представить брата с кем-то просто не получалось. Безусловно, это весьма интересный экспонат, однако этим он лишь невыносимее. Вечно всюду разбрасывает свои карандаши и краски после нескольких часов, проведённых с любимым мольбертом или листком бумаги, постоянно ворчит и тихо презирает всех, чьи взгляды расходятся с его. Художник был слишком принципиальным, нелюдимым. И главное: слишком занятым своей ненавистью ко лжи и линзам. — Интересно, она хотя бы знает, с кем связалась? — размышлял вслух юноша, усмехнувшись своим мыслям и краткому описанию, которое подобрал для неугомонного Джерарда. Стараясь снять наваждение, он перевернулся на бок и закрыл глаза. Но засыпал с полной уверенностью, что брат и сейчас не выпускает телефон из рук.

***

Утро пятницы. Девятнадцатое октября. Утро пятницы ворвалось в комнату Майки вместе с запахом кофе и звуками чьей-то возни на кухне. После неудачных попыток поспать ещё немного, он выполз из-за под одеяла, накинул первую попавшуюся футболку и поплёлся готовить себе завтрак, заранее подготовив несколько проклятий для причины его раннего пробуждения. Наглый и эгоистичный родственник сидел за столом, уткнувшись в экран. Перед ним стояла кружка с кофе — уже наполовину пустая, судя по всему, давно остывшая, — и он даже не заметил, что кто-то почтил его своим присутствием. Не поднял головы, не отреагировал, не кинул какую-нибудь колкость. Только пальцы быстро-быстро бегали по устройству, и на лице застыло то самое выражение, от которого у Майки внутри начинало свербеть. — Доброе утро, — коротко буркнул младший, проходя к плите. — Ага, — рассеянно отозвался Джерард, проигнорировав его существование и сейчас. Майки закатил глаза. Налил себе излюбленное какао, достал из хлебницы тост и только тогда, поворачиваясь к столу, мельком глянул в экран брата, чтобы наконец утолить своё любопытство. И едва не вывалил всю посуду из рук, увидев имя загадочного собеседника родственника. Это «открытие» отозвалось лёгкой паникой в его груди, и он, складывая пазлы воедино, буквально остолбенел с заметным шоком на лице. — Ты чего застыл? — Уэй-старший наконец поднял взгляд, соизволив вспомнить, что он тут не один. — Ничего, — выходя из оцепенения, как-то тихо сказал Майки, присаживаясь напротив. Он жевал свой тост, а в голове лишь крутилось одно и то же имя. Фрэнк. Разумеется, из уст Джерарда он и слышал только о нём. Однако всё же отбрасывал эту мысль как можно дальше, потому что препятствие их союзу было слишком весомым. Тот, конечно, тоже был слишком странным, и они бы могли быть как два сапога пара, но Айеро, чёрт возьми, занят. Прекрасной Джамией Нестор. По рассказам братца и слухам в школе он знал, что она замечательная. Добрая, отзывчивая, всегда полна энергии, ещё и готовить любит. Ангельское создание. И, видимо, противоположности притягиваются, раз её избранник совершенно другой. Тихий и загнанный, словно зверь. Их пара была «эталоном» для каждого, кто знал о ней. А известно о ней многим — сарафанное радио работает отлично, особенно учитывая восхищение большинства. Майки хотел было усмехнуться мыслям о том, что художник и не смог бы никогда влюбиться в кого-то обычного, потому что такие люди казались ему пресными и неинтересными. Но отчего-то весело не было, когда перед ним сидело живое и радостное подтверждение его догадок за последние дни. Невозможно так улыбаться друзьям. — Ладно, я в душ, — старший вскочил, схватил смартфон и почти выбежал из кухни, не дожидаясь ответа. Парень остался один. Смотрел в свою кружку и думал о том, что его брат, который всю жизнь ненавидел линзы и ложь, который презирал всех этих «идеальных» влюблённых парочек с красными глазами, сейчас не мог оторваться от телефона, переписываясь с парнем, у которого эти глаза как раз алые. Настоящие. И, несмотря на их сложные отношения, Майки ощущал только тревогу, смятение и жалость. — Это будет больно, — предрёк он в пустоту.

***

Поздний вечер той же пятницы. Девятнадцатое октября.

Sweet and sour motivation

Кисло-сладкое воодушевление,

Wish I could keep concentration.

Как бы я хотел сосредоточиться.**

Художник лежал на кровати, уставившись в потолок. В голове прокручивались воспоминания прошедшего школьного дня: Джамия не вынуждала скучать на переменах, снова увлечённо болтая о чём-то, а Фрэнк заставлял улыбаться на уроках короткими взглядами в его сторону и небольшими смс в телефоне. Эти короткие сообщения стали для Уэя чем-то вроде кислородной маски — они делали расстояние между их партами не таким невыносимым. Сегодня Айеро наконец не сидел, сгорбившись в три погибели, под лепет Нестор. Сегодня, когда девушка разговаривала, Джерард почувствовал на себе тепло от взгляда её молодого человека и ощутил, как собственное сердце пропустило удар. Кто бы мог подумать, что дружба может так приятно стекать горячей негой по телу, оставляя призрачное напоминание о сладости арбузной кнопки на языке?

Cherry flavoured conversations with you

Вишнёвые беседы с тобой

Got me hanging on

Держат меня на плаву.

Руки вновь потянулись к телефону, и по стенам комнаты пронёсся разочарованный вздох от осознания, что ничего нового он там не увидит. Уэй уже перечитывал их переписку: дискуссии о сериале, споры на тему главного антагониста, стикеры с котами, маленькие истории из жизни, фотографии завтрака перед школой и очередные песни, которыми они стабильно делились друг с другом из раза в раз. Обычная переписка двух глупых подростков. Самым последним было сообщение: frank: спокойной ночи, Джерард Стоило вспомнить хотя бы о нём, и на губах художника появлялась улыбка до ушей, спрятанная в подушку от смущения. Джерард. Он представил, как бы звучало его имя из уст Фрэнка, и такое, почти осязаемое звучание, казалось самым прекрасным, что может быть соткано из его бархатного голоса. Джерард. Без фамилии, без подколок, просто так. Словно даже интимнее самой порочной близости.

I think I gotta slow down

Наверное, нужно немного притормозить.

Парень ещё раз перечитал последнее сообщение. Всего два слова, а в груди разливалось что-то такое, чему он не мог подобрать названия. Что-то разгорячённое, тягучее, почти болезненное в своей нежности. Уэй прикрыл веки, силясь удержать это ощущение арбузной сладости на губах, но под кожей вдруг начало покалывать. Приятное тепло сменилось странным жжением, будто краска на его воображаемом холсте стала слишком густой и обжигающей. Сначала Джерард не придал этому значения. Просто протёр глаза ещё раз и отвернулся к стене. Но дискомфорт не проходил. Наоборот, становился сильнее, будто кто-то насыпал песка под веки. — Чёрт, — пробормотал он и встал, чтобы пойти в ванную. В коридоре было темно и тихо. Майки наверняка уже спал, а родители вышли в ночную смену. Уэй нащупал выключатель, зажмурился от резкого света и подошёл к раковине. Открыв кран, он набрал в ладони холодной воды и опустил в неё лицо. На несколько секунд стало легче. Джерард выпрямился, потянулся за полотенцем… И встретился с зеркалом.

Slow dancin' with the devil

Медленный танец с дьяволом

Sent my soul on a lil' vacation, yeah.

Отправил мою душонку в отпуск.

Сначала Уэй подумал, что ему показалось. Что это игра света, отражение, случайный блик, воображение — что угодно. Он моргнул. Потом ещё раз. Алый. Алый цвет. Алый цвет в глазах не исчезал, словно насмехаясь над его жалким видом сейчас. Джерард смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Глаза, которые всю жизнь были зелёными — его гордость, его знамя, его личный протест против системы, — теперь горели пламенем самого яркого костра. Тем самым цветом, который он ненавидел. Тем самым цветом, который носил Айеро. — Нет… — прошептал Уэй, вцепившись пальцами в край раковины. — Только не это. Не сейчас. Не с ним. Время будто остановилось. Джерард знал, что этот момент когда-нибудь настанет. Что однажды любовь коснётся и его, пронизывая душу своими шипами. Но думал, что это случится позже, что это принесёт ему чёртову радость в годы, когда он станет более осознанным. И что, несмотря на всё, он никогда не поставит человека на пьедестал вопреки себе. Не поставит чувства выше собственных интересов.

— А если не придёт?

— Значит, не придёт. Я не умру от этого. Буду просто жить дальше. Вдохновляться, зарисовывать и наслаждаться погодой.

Как сделал это с Фрэнком. Как начал общаться с Джамией — его идеальной девушкой не из своего интереса, а лишь для того, чтобы огородить друга от навязчивых прикосновений, ведь тот так не любил тактильность. Как потерял своё вдохновение, увлёкшись этим идиотским экспериментом настолько, что это будто связало руки. Так туго и крепко, что он не мог вывести ни одну толковую линию. Как даже приятную погоду почти неделю назад решил разделить с ним, предложив прогулять чёртову физику. Физику, на которой они заговорили впервые за все годы обучения в одном классе. В горле встал непробиваемый ком, а кулак со всей силы ударил по раковине. И Уэй готов был гарантировать, что на месте этой керамики оказалось бы его собственное отражение, если бы не уважение к труду родителей. Что на месте синяка были бы впившиеся в бледную кожу осколки стекла. Эксперимент. Исследование. Социализация. Загадка. Фрик. Идеальный парень Джамии Нестор. Любопытство. Как Джерард только не оправдывал свою тупую и неуместную привязанность, успевшую возникнуть так быстро и безвозвратно — всего за три недели. Неужели он был настолько одинок среди своих портретов и набросков, что ему потребовалось так мало времени, чтобы… Чтобы что? Влюбиться? Уничтожить себя до основания? По кафельным стенам ударялся истерический смех, наполненный гнетущей обречённостью.

Настоящая трагедия — быть с тем, кто просто «случился».

Собственный голос эхом проносился в воспоминаниях, которые сейчас казались иронией. Чёртов «философ» сам предсказал свою неудачную судьбу. Но лишь с небольшой оговоркой: он даже не будет с тем, кто «случился». Не может быть ни в одной из Вселенных. Он вообще ни с кем не будет. Ведь тот, кто случился с ним, уже случился с другой. Потому что его глаза два года горят этим удушающим красным цветом для одной лишь девушки, с которой тот просыпается каждое утро и засыпает каждую ночь. У него уже есть идеальная Джамия, что готовит ему завтраки и помнит, что он не любит шоколад. Правильная, ангельская, заботливая… Каким же Уэй был придурком, когда пытался сочинить какие-то намёки, знаки и иллюзии. Словно маниакально. Даже искал прелести в общении с Нестор, возомнив себя Матерью Терезой. Придумал, что прикосновения его любви могут быть неприятны. Пытался защитить от того, чего тот на самом деле желал. В художнике нет ни проницательности, ни внимательности — всё это тоже выдуманный бред. И что теперь? Как ему возвращаться в эту злосчастную школу, где витает приторный и тошнотворный аромат безупречной пары, который Джерард раньше не замечал? Как прятать глаза, как разговаривать с ним, как ловить его взгляды, как спрятаться за партой, которая расположена в метре от него? Как избавиться от этого алого проблеска, настигшего так неожиданно, невовремя и неуместно? Если Фрэнк увидит это — он поймет. Решит, что Уэй такой же наивный идиот, как и все вокруг. — Я не буду частью этого дерьма, — прорычал Джерард своему отражению. Он рванул дверцу стоявшего рядом шкафчика. Там, в ровном ряду, стояли контейнеры Майки. Брат был профессионалом: у него были линзы всех оттенков — от невинно-розового до вызывающе-багрового. Зачем так много, старший никогда не понимал и даже не желал узнавать. В самом углу лежала одна ещё невскрытая пачка. Это были линзы, нейтрализующие красноту. Те самые, которые всегда пылились больше всех на полках специализированных магазинов. Ведь никто не хотел скрывать — все с гордостью демонстрировали этот цвет биологического рабства, что был великой целью всей их жизни. Уэй сглотнул. Вскрыв пластик, он потеряет последние следы своей личности. Напускной идеализм разбился о жестокую реальность, его дружба вместе с этим стёрлась в порошок, а рисовать он не может уже почти месяц ничего, кроме омерзительных глаз на полях черновиков. Оставалась только честность. Которую он не мог сохранить, не продемонстрировав слабость. В голове вдруг всплыл тот самый рисунок, с которого всё началось. Серый глаз, который он нарисовал тогда, в самом начале. «Манифест», как он это называл. «Серый — это свобода, — думал Джерард тогда. — Это честность. Это я». А теперь он стоял здесь, с проблеском крови в глазах, и готовился надеть линзы, что должны были «растворить» её оттенок. Чтобы врать. — Манифест провалился, Уэй. Поздравляю, — горько усмехнулся парень своему отражению и сложил шумную упаковку себе в карман, зная, что завтра придётся ей воспользоваться. От этого не убежать. Вишнёвый цвет поломал в Джерарде всё: его идентичность, его принципы, его надежду на честность. Он стал тем, кого ненавидел больше всего. Тем, кем втайне больше всего боялся стать. Уэй вышел из ванной комнаты, чувствуя, как по щекам текут горькие слёзы, а ноги едва выдерживают тяжесть тела. Скатился по стенке, сворачиваясь в комок и был уверен наверняка, что ещё никогда не чувствовал себя более паршиво, чем в этот миг. Всё, что было его протестом и знаменем, рухнуло из-за собственного безрассудства, захватив с собой достоинство. Потому что любопытный. Потому что художник. Потому что хотел отыскать глубину там, где её не было. Сквозь проклятия в свою сторону он услышал сбившееся дыхание. Неспящий Майки вынырнул из темноты и смотрел на своего брата, полностью разбитого обстоятельствами. Он ещё никогда не видел его таким. Сломленный юноша сейчас выглядел будто загнанный зверь — с бледными губами, покусанными в порыве злости на себя, и с взлохмаченными волосами, падающими на лицо. И у этого клубка боли было лицо, которое выражало лишь пустоту. Словно белый лист, а не живое существо. — Пожалуйста, хоть раз засунь свою гордость куда подальше и позволь просто быть рядом, — едва слышно прошептал Майки, готовый и сам заплакать, глядя на эту картину. Не способный выдавить из себя хоть что-то, Джерард только кивнул. И почувствовал, как человек, поддержку в котором он меньше всего надеялся найти, сел вместе с ним. Как тот, кого он осуждал сильнее всех, протянул ему руку помощи и объятия в самый нужный, невыносимый момент. — Расскажи мне всё.

…

В ночь с пятницы на субботу в этом мире, помешанном на правде глаз, стало на одного лжеца с линзами больше. И им был тот, кто ценил свою и чужую честность больше всего на свете.