Манифест глаз

Дни тянулись медленно, сметая с каждой минутой всё больше беззаботности с лица каждого, кто застрял в судьбоносном любовном треугольнике. Трое несчастных людей общались, переписывались, будто ничего не произошло и всё на своих местах, но притворства им было не занимать. Фрэнк не заметил, как правда перед художником превратилась из приятного откровения в ещё один груз на плечах. Никто не предупреждал, что маску носить одному куда легче, нежели поделиться её частью с кем-то другим. Облегчение сменилось тем, что теперь он боялся почувствовать себя слишком свободно, прямо как тогда, вечером с настольными играми. Вот Джамия и Джерард общаются в столовой, и он старается поддерживать диалог, пока на деле фильтрует каждое сказанное слово и следит, чтобы Уэй тоже не оставил и тени намёка. Айеро не считал его безрассудным — он доверял ему целиком и полностью, — но волновался за ответственность, которую взвалил на чужую голову. И уже не знал, перед кем чувствует себя более виноватым: перед невинной Нестор или таким же художником, чью честность он вынужден заменять на притворство. Джамия не испытывала облегчения от своей стратегии, от этой новой, нелестной реальности. Напротив, с каждым днём находила всё больше подтверждений чрезмерной привязанности Фрэнка к новому другу. По логике, следовало бы злиться на Джерарда за то, что он забрал внимание её парня, принадлежащее ей по праву и статусу. Но злость не приходила. Дружба имеет место быть в любых отношениях, и вины художника в этом нет. Айеро протягивает руку, а Уэй просто принимает её и сжимает крепче. Потому что сам никогда ни с кем толком не дружил. По крайней мере, Нестор об этом не знала и вряд ли упустила бы такую деталь за годы учёбы в одном классе. Она активно искала новые темы для разговоров, хотя саму уже тошнило от того, что теперь в этих разговорах не было ни капли искренности. Джерард не пребывал в восторге, всё чаще подмечая сильные чувства Джамии к Фрэнку. Она не уставала демонстрировать заботу о любимом и внимательность к его привычкам. Девушка так хорошо знала Айеро, что казалось, будто родилась со списком его особенностей и заучила на всю жизнь. Художник совершенно не понимал, как вообще Фрэнку удаётся притворяться перед ней так долго, не вызывая прямых подозрений к своей отстранённости. Можно было бы списать на то, что тот априори странноватый, однако Уэй знал, что это вряд ли походит на правду. Наедине с ним Айеро вёл себя открыто, иногда даже нежно — чего только стоит тот же жест с кофтой на прошлой неделе. И это Джерарда вводило в недоумение больше всего, ведь тогда к чувству жалости к Джамии прибавлялась неуместная улыбка на лице, которую никак не получалось контролировать. Знал он только одно: Фрэнку пора прекращать эту опасную игру, где он издевается над каждым, включая себя. Но намекать Уэй на это не решался, потому что его не покидало ощущение, будто им движет эгоизм, а не переживания в сторону бедной девушки — ангела в фальшивых объятиях пленительного демона.

***

Четверг. Восьмое ноября. Айеро лежал в спальне, перекидываясь сообщениями с художником после школы. Сегодня вся квартира была в его распоряжении вплоть до поздней ночи. Нестор уехала к своей подруге — Линдси. Услышав эту новость, парень даже не мог однозначно порадоваться одиночеству. Баллато была весьма интересной девушкой, и у него с ней складывались странные отношения. Джамия как-то проболталась, что Лин часто начала пускать шуточки об отсутствии доверия к её «Ромео». Фрэнк тогда едва не подавился завтраком, пытаясь аккуратно расспросить о причине подобных заявлений. Нестор с долей недовольства рассказала о наблюдательности Баллато, её подозрительности ко всем без исключения и о том, что подруга просто находит странным поведение Айеро последние несколько месяцев. Сама Джамия, пусть и ворчала, но совершенно не придавала значения словам Лин. А вот по спине юноши мельком пробежал холодок, потому что как раз тогда он уже перестал стараться выдавить из себя влюблённость к своей девушке. Фрэнк усмехнулся в пустоту, думая о том, что Линдси чем-то похожа на Уэя. Тоже может заметить что-то, чего не видят другие. Только, видимо, она ещё похлеще, ведь Джерард видел насквозь состояние Айеро, но так и не дошёл до главной тому причины, никак не связал это с Нестор. Парень даже подумал, что, возможно, художник и Баллато могли бы подружиться, а после успешно открыть своё детективное агентство. Тогда бы и не пришлось думать куда поступать после учёбы — они бы точно зарабатывали круглые суммы, пользуясь спросом. — Но знакомить я их не собираюсь. Не хочу стать лишним, — покачал головой Фрэнк, забыв, что озвучивает вслух свои мысли. — Он только мой. Айеро вздрогнул, осознав, что из него вырвалось сейчас. Он бы определённо обдумал сказанные слова и отчитал себя за них, но прервала мелодия звонка. Отец.

***

Джамия зашла в квартиру девушки с полным пакетом алкоголя, снова купленного не совсем легально в магазине с беспечными продавцами и таким же владельцем. Несколько бутылочек вина гремели, оповещая на улице каждого прохожего о грандиозных планах на вечер. Долгожданных планах. Нестор договорилась встретиться с подругой ещё во вторник. Она искала способ отвлечься от проблем, от себя, от этого нелепого общения втроём, которое сама же инициировала в корыстных целях. Ей нужно было забыться. Выключить голову, перестать прокручивать бесконечные сценарии спасения отношений, трещащих по швам. Нужно вспомнить, каково это — улыбаться не потому, что надо, а потому что хочется. Хоть на несколько часов перестать быть «идеальной Джамией». — Ты решила открыть бар? — протянула Баллато, опираясь на стену своего коридора. — Решила повеселиться, — цокнула Нестор, разуваясь. — Говорят, женский алкоголизм не лечится, знаешь? — Вот давай только без новых поводов тревоги, ладно? — Поняла, не давлю, — Линдси подняла руки вверх, согнув в локтях, а-ля «сдаюсь», и развернулась в сторону кухни. — Стаканы по состоянию или бокалы по этикету, милая? Джамия ещё не обдумала, что ответить, но убедилась: адресом она не ошиблась. И подругой, которую сейчас хотелось расцеловать за её проницательность и понимание. С ней Нестор может быть искренней, зная, что, если её и осудят, то сделают это с лаской и заботой. Даже за убийство.

***

Голос родителя в трубке звучал устало. Так бывало всегда, когда он звонил после работы. Фрэнк слушал и механически поддакивал: про новости в компании, про то, что мама опять переживает из-за его успеваемости, про то, что скоро холода и надо бы проверить, как там с отоплением в квартире. Отец говорил о быте так, словно снова намекал, что жизнь — это не только гулянки, но и ответственность. Айеро кивал, хотя собеседник не мог этого видеть. Кивал и смотрел в одну точку на стене, за которой, в другой части города, сейчас, наверное, сидел Джерард. — Ты вообще меня слушаешь? — вдруг спросил отец. — А? Да, пап, конечно, — парень встряхнулся, стараясь сосредоточиться на звонке. — Я и говорю: взрослеть пора, — его улыбка была слышна через трубку. — Вы с Джамией уже почти два года вместе. Хорошая девушка, заботливая. Мать твоя всё гадает, когда уже… Фрэнк замер. Он знал, что сейчас последует. Знал этот тон. Знал эти паузы. — Когда уже вы поженитесь, — закончил отец. — Не завтра, конечно. Но думать пора. После школы там, институт… время летит быстро, а вы не молодеете. Юноша сглотнул. Сердце застучало так быстро, что захотелось вырвать его к чертям. — Да, пап, — выдохнул он, пытаясь звучать естественно. — Я понимаю. Отец ещё что-то говорил про планы, про будущее, про то, что они с матерью всегда поддержат, выделят деньги. Фрэнк не слышал. Земля уходила у него из-под ног, а глаза метнулись к часам, висящим на стене.

— Ты должен ей сказать. Даже в твоём случае честность лучше лжи и притворства.

— Мне нужно время, дай мне его.

Айеро не помнил, как завершился звонок, как он попрощался с отцом и даже забыл, как тот позже передал трубку матери, что вещала о том же — о свадьбе, о детях, о внуках. В ушах глухим стуком отзывались слова, сказанные на его семнадцатилетие. Тогда он сам говорил о времени, а сейчас об этом упомянули ещё и родители. Только в другом ключе, совершенно другом. Они пророчили ему будущее, которого он больше всего боялся, однако и не мог оттолкнуть, не мог исключить. Потому что не хватало смелости. Смелости наконец взять ответственность не только за свою жизнь, но и за чувства других, за их ожидания. В голове вихрем проносились воспоминания.

***

Ему было, наверное, лет шесть. Они сидели на кухне всей семьёй — редкий вечер, когда глава семейства вернулся с работы не слишком поздно. Мама накрывала на стол, что-то напевала, а отец, устало потерев лицо ладонями, вдруг посмотрел на Фрэнка очень серьёзно. — Запомни, сынок, — сказал он, — создать крепкую семью — это главное. Только она и мы всегда будем рядом что бы ни случилось. Друзья могут уйти, глупости могут надоесть, а семья останется. Айеро тогда не до конца понимал смысл этих слов. Он просто кивнул, потому что папа говорил таким тоном, который не предполагал вопросов. И ещё потому, что в тот момент ему было тепло и спокойно. Мама улыбалась, отец положил свою большую ладонь ему на голову, и весь мир казался правильным. Потом, спустя годы, Фрэнк часто вспоминал этот вечер. Особенно когда понимал, что именно эти слова заставляют его сейчас молчать и терпеть. Только «мы всегда будем рядом» не вызывало доверия. Потому что акцент всегда на том, что семья — это главное. Собственная, даже не та, в которой родился. А Джамия уже почти семья.

***

Ему было около десяти. Они с маленькой Нестор возились в песочнице, строя очередной замок, что через минуту разрушит чья-нибудь неосторожная нога. Родители сидели на лавочке неподалёку — две женщины и его отец. Они о чём-то говорили, смеялись, и мальчик краем уха слышал только обрывки фраз. — Такие дружные, — сказала его мать, — прямо не разлей вода. — А вы замечали, как он на неё смотрит? — подхватила мама Джамии. — Как рыцарь какой-то. Отец тогда хмыкнул. Довольно. А Фрэнк почувствовал, как к щекам приливает кровь. Ему было приятно, что родители одобряют его поведение сейчас, видят в нём что-то хорошее, и рады тому, что у него есть такая подруга. Он не знал, что это «рады» растянется на годы и превратится в тяжёлый груз ожиданий. Что каждый их взгляд на Джамию будет означать: «Она наша. Ты не имеешь права её потерять». Что уже тогда взрослые начали думать вовсе не о дружбе.

***

Пятый класс. Школьник принёс дневник с тройкой по математике. Он не специально — просто не понял тему, а переспросить постеснялся. Отец посмотрел на оценку, потом на Фрэнка. И ничего не сказал. Вообще ничего. Просто положил дневник на стол и ушёл на кухню. Ребёнок стоял посреди комнаты и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Если бы отец закричал, было бы легче. Если бы наказал — понятнее. Но это молчание, этот взгляд, в котором читалось разочарование, — это было хуже всего. Потом, уже вечером, мама зашла в комнату и тихо сказала: — Ты же знаешь, мы на тебя надеемся. Ты у нас умный. Просто старайся. Айеро старался. Всегда старался. Но с тех пор любое «мы на тебя надеемся» звучало для него как приговор. Как напоминание: «Ты не имеешь права ошибаться. Ты должен быть идеальным».

***

Раньше Фрэнк любил собирать конструктор. Часами сидел на полу, соединяя детальки, строя города, корабли, космические станции. Однажды он с гордостью показал отцу очередное творение: огромный космолёт, который собирал целую неделю. Отец посмотрел, кивнул и сказал: — Молодец. А теперь давай уроки делать. Это всё игрушки, в жизни пригодится только то, чему в школе научат. Мальчик тогда не расстроился. Ну, может, чуть-чуть. Он убрал конструктор в ящик и сел за домашнее задание. А потом как-то забыл про города, корабли, космические станции, космолёты. Увлечения менялись, не успевая даже закрепиться из-за более «весомых» дел, но внутри осело что-то важное: «То, что нравится тебе, не всегда то, что нужно. Надо делать то, что правильно. Что одобрят. Что не разочарует». А спустя годы он смотрел на Джерарда, который рисовал с таким упоением, с такой страстью, будто ничего важнее в мире не существовало, и не мог понять: откуда в нём эта свобода? Кто разрешил ему просто быть собой?

***

Фрэнк сидел на полу в спальне и не заметил, как воспоминания стали осязаемыми, как начали стекать слезами по щекам. «Быть собой — неправильно. Для них всегда было так» — повторял он себе снова и снова. Каждая фраза родителей из детства сдавливала горло. Он всегда помнил эти четыре случая ярче всех остальных отпечатавшихся с ними картин из ранних лет. Прокручивал в голове каждый раз, когда думал о том, как устал притворяться и носить эти чёртовы линзы. И каждый раз возвращался к выбору терпеть до последнего любой дискомфорт, лишь бы быть нормальным сыном, нормальным парнем, нормальным человеком в конце концов. У него есть всё: квартира, чудесная девушка и билет в счастливое будущее с наследием. Только проблема в том, что этот «билет» казался счастливым для всех, кроме него. — Потому что я ненормальный. Настоящий я — ненормальный, — крикнул он, сжимая волосы у самых корней. Всю эту пустоту в душе он пытался компенсировать татуировками, что стали для него наркотиком. Пирсингом, боль от прокола которого могла хотя бы ненадолго отрезвить мысли. Его тело стало руинами невысказанных желаний, мыслей и тревог. Ведь быть искренним всегда он мог только с собой. «И теперь с Джерардом» — пронеслось мельком. Фрэнк сглотнул. Руки полезли к телефону раньше, чем он успел подумать. Терпеть эту агонию больше невыносимо.

***

Грифель мягко скользил по шероховатой бумаге, оставляя за собой едва заметные серые линии. Художник даже не смотрел на лист — кисти рук двигались сами, давно заученным движением, будто рисовали не они, а память. Память, которая за эти недели выучила каждый изгиб, каждую тень на лице Айеро лучше, чем собственное отражение. Вот так он хмурится, когда думает. Вот так прикусывает губу, когда не знает, что сказать. Вот так улыбается — редко, но так, что хочется умереть и воскреснуть, лишь бы увидеть это снова. Карандаш выводил линию за линией, и Уэй поймал себя на том, что не просто рисует. Он разговаривает с ним. Без слов. Только через штрихи, через тени, через то, как свет падает на скулы. — Ты даже не знаешь, — прошептал он, глядя, как на бумаге проступают знакомые черты. — Ты даже не знаешь, сколько тебя здесь. Сколько тебя во мне. Он отложил карандаш и посмотрел на портрет. Джерард слабо улыбнулся, думая о том, что только так он может позволить себе быть искренним. Так, как свойственно художнику: на листе, в наброске. Но только не в жизни, не на словах. Уэй сдался своему желанию рисовать того, кто принадлежит вовсе не ему. Он мог останавливать себя в действиях, в признаниях, однако контролировать вдохновение больше не видел смысла. Хотя бы им он мог выразить свои порочные чувства, что заполняли собой всё пространство. Раньше художник злился, выводя те же знакомые черты, а после комкал и выбрасывал. Теперь пришло принятие: Джерард может зачеркнуть его на бумаге, но не в сердце. Это бесполезно. И никто не увидит. Парень творил часами, восполняя разлуку творчеством. И продолжил бы этим заниматься сейчас, весь поздний вечер, если бы не новое сообщение: frank: встретимся через два часа? часов в десять, в парке у школы frank: прошу тебя, ты мне нужен Сердце Джерарда грозилось вырвать грудную клетку, не зная, от чего больше: от нахлынувшей тревоги и переживаний или от трёх последних слов в мессенджере, от которых кислорода в комнате стало нещадно мало. — Что могло случиться? — разговаривал сам с собой Уэй. — Неужели… Художник ударил себя по голове за всплывшую догадку. Фрэнк не мог расстаться с Джамией сейчас, не мог сделать это так резко. Совсем не похоже на человека, который нёс груз на плечах два года и ни разу не обмолвился о своих размышлениях на этот счёт даже после признания. Но в чём бы ни была причина, отказаться от встречи Джерард не посмел бы. Потому что нужен. Потому что не позволил бы себе упустить возможность увидеть его снова. gee: конечно, фрэнки. буду ждать тебя

***

I Will Follow — Dotan

Ноябрь в этом году выдался холодным, но сухим. Воздух стоял прозрачный и колючий, звёзды над парком горели ярко и холодно, как сотни маленьких льдинок. Деревья давно сбросили листву, и голые ветви чёрными кружевами сплетались над головой, закрывая небо. Уэй пришёл в парк за пятнадцать минут до назначенного времени. Он нервно сжимал рукава толстовки, которую так и не вернул Айеро. Художника о ней не спрашивали, а расставаться с вещью, пропитанной особенным теплом и запахом, по собственной инициативе ему не хотелось. Но сейчас даже эта кофта не унимала волнение, отражающееся дрожью в пальцах. Все два часа Джерард мучил себя догадками, перебирая все возможные варианты. Ни одна правдоподобная версия случившегося так и не настигла.

All the years I've been waiting

Все эти годы я ждал, Knocking heads with my patience

Споря со своим терпением.

Фрэнк же время до встречи провёл, стараясь успокоиться и отойти от нахлынувшей истерики. Не получалось. Ещё полтора часа после согласия Уэя он просто ревел, прижимаясь к согнутым коленям, не в силах даже встать умыться. Он истязал себя воспоминаниями и мыслями о том, что уже в ближайшие дни ему нужно сделать выбор, от которого он бежал несколько лет. Казалось, что если не сделать его сейчас, то больше такой возможности не будет, и он просто утонет в маске несчастливой нормальности. Увидев парня, художник потерял дар речи. Он сразу заметил красные глаза Айеро, и дело было вовсе не в линзах. Они выглядели такими уставшими, будто он специально тёр веки, стараясь причинить себе как можно больше дискомфорта. Или просто не в силах с ним справиться. — Что с тобой?.. — с ужасом выдохнул Джерард.

I got lost in the system

Я потерялся в системе. Like a light in the distance

Как свет в далеке.

Фрэнк присел на скамейку рядом. Какое-то время он молчал, зная, что Уэй даст ему эти несколько минут, чтобы собраться, сложить мысли воедино. Он не понимал: лучше начать с «прелюдий», с осторожных подходов, или сразу вывалить всё то, что привело его сюда сегодня. Но остановился на том, что, так или иначе, всё неизбежно скатится к главному, и оттягивать нет смысла. — Родители, — тихо сказал парень. — Отец мне позвонил сегодня. — И что он сказал?.. — аккуратно спросил художник.

Close my eyes going under Закрой мне глаза, падая вниз.

Джерард старался говорить так мягко, как только умел. Он чувствовал, что разговор предстоит тяжёлый, и больше всего боялся спугнуть Айеро своей бестактностью или нетерпением. Просто стоял рядом, глядя на юношу с сожалением и готовностью поддержать. — Напомнил о том, что пора взрослеть, — Фрэнк усмехнулся. — И жениться после учёбы.

Cause every thought on the inside

Ведь каждая мысль в голове Is like a drug that I can't fight

Как наркотик, которому я не могу противостоять. A different kind of low

Другой удар ниже пояса.

Уэй крепче сжал рукав толстовки. Эта усмешка прозвучала как признание поражения — тихая, горькая, без надежды. От одного лишь этого звука хотелось зажмуриться. А когда он услышал следующую часть, — просто исчезнуть с лица земли, потому что сердце против воли ударилось с глухим стуком о грудную клетку. — Ты хочешь этого? — сглотнув, задал вопрос Джерард, наконец присаживаясь рядом и опуская голову. Он больше не смотрел на Фрэнка. Не мог вынести ни его боли, ни своей.

Talk me back to life

Уговори меня жить, Show me peace of mind Покажи мне душевное спокойствие.

— Ты шутишь? — будь у Айеро силы, он бы определённо рассмеялся на нервной почве, но их хватило лишь на то, чтобы передать в голосе возмущение, смешанное с удивлением. — Нет, Фрэнки, — Уэй покачал головой, всё ещё упираясь взглядом в свои коленки. — Пытаюсь понять. — Что именно ты хочешь понять? — спросил парень, повернув голову в сторону художника и снова чувствуя, как от этого «Фрэнки» внутри всё сжимается. Джерард замолчал, собираясь с мыслями. Он и сам не до конца понимал, ответ на какой вопрос пытается найти. — Ты с ней уже два года, и явно привык к её обществу. Ты знал, к чему это всё может привести. По крайней мере, догадывался. За отношениями свадьба, за свадьбой — дети, а дальше и вовсе всё дойдёт до встречи с внуками на выходных, — Уэй сделал паузу, вскинув голову к звёздному небу. — Вот и спрашиваю: ты решился на это, или давно уже сделал выбор внутри и просто боишься его озвучить даже себе. Айеро смотрел на него и чувствовал, как каждое слово Джерарда врезается куда-то под рёбра, оседая там тяжёлым, пульсирующим грузом. Свадьба, дети, внуки — всё это было как страшный кошмар для него, осознание которого пришло только сегодня, в момент телефонного звонка, и ударило снова сейчас. Он знал. Он действительно знал, что если не остановится, то именно это его и ждёт. Что если продолжит носить эту маску, то она не просто разрушит его жизнь, а породит ещё и новую — невинного человека, что станет плодом его бесконечного вранья и искренности Джамии. Она уже придумала им имена. Лили — для девочки с её улыбкой. Черри — для второй, такой же сладкой, как ложь, которой он себя кормил. Майлз — для мальчика, который никогда не узнает, что отец не хотел его появления. Фрэнк не мог дышать. Эти имена душили его сильнее, чем любая удавка. Потому что они были реальными. Потому что она говорила о них всерьёз. Потому что если он не уйдёт сейчас — они перестанут быть просто словами. Они станут людьми. И он будет нести ответственность за их жизнь, не имея сил любить даже свою. Всё это лежало на поверхности с самого начала. Только он всегда бегал от этой истины и забрасывал её в самую глубь своего подсознания. Потому что тогда решения искать бы не пришлось: он никогда не хотел заходить так далеко. А сейчас бежать было некуда. Тупик. Время нещадно утекало сквозь пальцы с каждым днём, прижимая к стенке и вынуждая согласиться с каждым словом художника, который выкапывал из него правду своей философией с первого дня их знакомства. Который раньше наталкивал на рефлексию даже неосознанно, а сейчас и вовсе озвучил то, что было спрятано в самых недрах чужого разума.

I think I kinda know Кажется, я понимаю.

Уэй терпеливо ждал ответа. Руки тряслись и сжимали уже не кофту, а край деревяшки лавочки. Тело выдавало всё, что он пытался скрыть. В голове была пустота. Он боялся позволить себе хотя бы одну мысль: каждая вела либо к тупой, ноющей боли под рёбрами, либо к очередному витку самоненависти. Потому что он не знал, чего хочет. Чтобы Айеро продолжил свой парад лжи и однажды всё-таки стал счастливым в нём? Или чтобы он всё разрушил — и перестал мучить всех, включая самого Джерарда. Влюблённого и, кажется, всё же обречённого на эгоизм. — Знаешь, — дрожащим голосом выдавил художник, — я не рассказывал, но Майки смог. Смог проявить смелость и оборвать контакты со всеми, кем раньше пользовался. — Что? — недоумённо кинул Фрэнк, выныривая из своих мыслей. — Я сам не ожидал, что это когда-то произойдёт. Он увидел... — Уэй запнулся, сглатывая ком в горле, — кое-кого и осознал, какую боль может причинять людям своими поступками. — Но я не пользуюсь Джамией, — аккуратно перебил Айеро. — Я знаю. Знаю, Фрэнки, — Джерард кивнул. — Я это к тому, что ты сможешь всё закончить, как бы тяжело то ни было, — он наконец посмотрел на парня. — Если действительно не хочешь себе того будущего, которое для тебя готовят родители. Если уверен, что оно не принесёт тебе радости. Это было самое честное, что мог сказать художник. Он не хотел учить морали и тому, что правда всегда лучше, не хотел давить во имя собственной выгоды. Просто показал, что выбор всё ещё за Айеро, и только он хозяин своей судьбы. В этой истории всё равно не будет победителей, а палач с ореховыми глазами сам вправе решить, кого казнить — себя или своего Ангела. А для самого Уэя, при любом раскладе, уже приготовлен котёл в Аду за любовь к тому, в кого он не имел права влюбляться с самого начала.

But you showed me how to glow

Но ты научил меня сиять, How I'll never know

Я и сам не знаю как.

Это было самое правильное, что мог услышать Фрэнк. Потому что сейчас ему впервые не ставили условий. Не говорили, каким быть, как жить, кого любить. Джерард просто сидел рядом и смотрел на него с такой бережностью, будто Айеро был чем-то хрупким и бесконечно ценным. И в этом взгляде было только одно: «Выбери то, что считаешь нужным для себя». — Думаешь, у меня получится? — прошептал парень, смотря прямо в глаза художника. — Я не сомневаюсь в тебе, — спокойно сказал Уэй. — А я в любом случае буду рядом. Какое бы решение ты ни принял. — Нет, Джи, — поспешил остановить Фрэнк, ответив сразу. — Если я не наберусь смелости, то худшим наказанием для меня будет потерять тебя. Заставь меня пожалеть, если я найду повод передумать. — Хочешь сказать… — голос выдавал волнение с потрохами. — Всё или ничего? — Либо решимость и дружба с тобой, либо трусость и обречённое будущее.

Your eyes let me know

Твои глаза ведут меня, Like footsteps home

Словно следы домой. I will follow

Я последую.

Они прислушались к тишине совсем ненадолго, прежде чем Фрэнк достал наушники и протянул один художнику. Новый плейлист — тот, что не был связан ни с одним из их прежних разговоров, ни с одной из прежних встреч. Чистый лист, с которого всё начнётся заново. Музыка полилась незнакомая, чужая, ещё не успевшая обрасти воспоминаниями, и в этом было что-то пугающее, что-то по-своему правильное.

Now there's no more screaming

Теперь никаких криков, I'm silencing the demons

Я заглушаю демонов.

Парни просидели бы так хоть всю ночь, но оба понимали, что не могут себе позволить такую роскошь. Поэтому у них было всего несколько минут на то, чтобы как следует прислушаться к мелодии в наушниках, которая казалась фоном по сравнению с тяжёлыми ударами сердца в груди каждого. Мыслей не было. Только предчувствие. Только затишье — то самое, что бывает перед самым страшным штормом. Фрэнк не знал, что принесёт этот шторм. Лишь осознавал: когда он начнётся, прежним он уже не будет.

I will follow follow you

Я последую, последую за тобой. Follow follow you

Последую, последую за тобой. Follow follow you

Последую, последую за тобой.