Манифест глаз

Расставаться с Джерардом не хотелось. Как и всегда, даже в тишине, просто находясь рядом, ему удавалось действовать подобно таблетке. Не панацея — лишь как афобазол или тенотен. Айеро хотел снова уловить ту странную нежность, которая преследовала его по отношению к художнику после побега с дня рождения и дарила странный комфорт наедине, но под гнётом темы их разговора это так и не представилось возможным. Привкус горечи от принятия неизбежного решения осел на языке, став таким отчётливым, что перебить его не удалось бы ни одному успокоительному. Фрэнк брёл по засыпающему городу, вдыхая колючий ноябрьский воздух, стараясь сосредоточиться на этом новом, неизведанном приливе решительности. Холод пробирался под куртку, заставляя неосознанно сжимать плечи и покрываться мурашками кожу. Только возвращаться в квартиру всё равно ещё не хотелось. Там, в тепле, его ждала тишина, а здесь, на морозе, можно было хотя бы дышать. Дышать и думать о том, что произойдёт дальше. Айеро выученным жестом зажёг сигарету и затянулся, наслаждаясь тем, как никотин окутывает лёгкие, обжигая их. Это хлёсткое, бьющее ощущение приятнее, нежели скулящие удары сердца. От страха, от адреналина. От всех воспоминаний, что мёртвой хваткой врезались в голову. Мозг слишком упорно вырисовывал в воображении моменты с человеком, которого совсем скоро он должен казнить своей правдой.

***

— Фрэнки, собирайся. Сегодня мы идём в гости, — улыбалась Линда, рассматривая своё отражение в зеркале. — Переоденься в то, что лежит на твоей кровати. Всё это время ребёнок, сидя, перекатывал синюю машинку на большом ковре, изредка с любопытством поглядывая на маму, которая выряжалась слишком подозрительно. Это мешало сосредоточиться на своём увлекательном занятии, вызывая отголосок чего-то неприятного в груди. Он знал, что могут означать платье в пол, косметика на лице и аксессуары, которые без повода она надевала редко. И как же он надеялся, что ошибся, подумав о новом званном ужине. Но нет. Опять вечер скуки. — А там будут игрушки? — с надеждой спросил мальчик, не желая снова смотреть неинтересные мультфильмы, которые крутили по телевизору. — Не переживай, тебе будет чем заняться, — заверила женщина, поправляя серьги с бриллиантами в золотой оправе. Айеро-младший нахмурился, однако всё же решил довериться взрослым на этот раз. Особенно учитывая, что выбора у него не было — всё равно потащат на свои взрослые посиделки. Фрэнк не любил, когда родители брали его с собой куда-либо. Чаще всего это были какие-то скучные встречи в кругу серьёзных дядей и тётей, перед которыми нужно вести себя «прилично», а потом уходить в другую комнату и сидеть в одиночестве, чтобы «не мешать». Конечно, его старались задобрить мультиками, но они не были интересными, потому что он никогда не попадал на начало, из-за чего уловить суть не получалось. Мама приготовила ему тёмные джинсы и белую рубашку с дурацкой бабочкой. Последняя надоедала ребёнку больше всего, ведь всегда неудобно сдавливала горло, будто придушивая. Мало ему было того, что кислорода лишали чужие «дела», в которые его втягивали каждый раз против воли. Что-то пробурчав, он быстро накинул всё на себя и вышел в коридор с недовольным лицом, приправленным субтитрами отношения к предстоящей поездке. К сожалению, родители не проявили милость и внимание к его послушанию, о чём говорил их смех при виде сына. — Горе ты наше, — покачал головой отец с широкой улыбкой на лице. — Помоги ему, — сказал он женщине, намекая на неопрятность их дитя. …Спустя около часа Фрэнк оказался в незнакомой ему квартире. Интерьер в силу возраста он не оценивал, но отметил, что пахнет очень вкусно — выпечкой и немного сладкими духами, которые были похожи на те, что использовала его бабушка. Родители сразу же пустили ребёнка разведать обстановку, добавив, что какая-то девочка скоро выйдет из ванной и проведёт ему экскурсию. Мальчик кивнул и побежал рассматривать комнаты, про себя фыркнув, что он и сам может справиться. В гостиной его внимание привлёк пушистый ковёр — такой мягкий, что сразу захотелось развалиться на нём, представляя, что это зелёная поляна в джунглях. На полке рядом с большим чёрным телевизором стояли фигурки слонов: мама, папа и маленький слонёнок, выстроившиеся в ряд, как на прогулке. Ещё он заметил у подоконника горшок с цветком. Его листья были настолько большими, что за ними можно даже спрятаться, если очень захотеть. В спальне было не так интересно. Там стояла огромное ложе, застеленное гладким покрывалом, возле — две пустые тумбочки, и на них привлекали внимание только две крохотные лампы. Фрэнк заглянул под кровать, надеясь найти там хоть какую-нибудь коробку с игрушками, но увидел только пыльные тапки. Он быстро вылез обратно и решил, что здесь делать совсем нечего. Следующая комната оказалась совсем другой. В ней всё было розовым: стены, шторы, плед, даже маленький стульчик у окна. На постели сидели сразу три плюшевых зайца в платьицах и один мишка в вязаной шапочке, хоть на улице и не зима. На полу лежал коврик с принцессами из мультика, а на нём — маленькая посуда с блюдечками, в которые можно понарошку наливать чай. Ещё валялись несколько причёсанных кукол, но аксессуары им надеть ещё не успели. Они покоились рядом. — Приветик! — звонко прозвучало где-то за спиной. Мальчик развернулся и наткнулся на, судя по всему, хозяйку комнаты. Перед ним стояла девочка в пышном малиновом платье с блёстками и того же цвета бантиком на тёмных волосах с красивыми кудряшками. Она широко улыбнулась и протянула руку вперёд, а Айеро растерянно рассматривал новую знакомую, прикидывая их разницу в росте. Он определённо был выше на несколько сантиметров. — Фрэнк, — мальчик попытался перехватить инициативу и сжал маленькую ладошку, но звучал всё равно робко. — Джамия, — довольно пролепетала девочка. — Будем дружить? Так и началась их дружба — невинно, глупо и абсолютно по-детски. Нестор, которую родители растили открытой миру, просто без колебаний тянулась к любому, кто казался ей интересным. Айеро, которого вечно одёргивали и учили «вести себя прилично», просто обрадовался, что здесь можно поиграть, а не сидеть тихо в углу. Она искала нового друга, он — свободу. И пока взрослые на кухне пили чай и довольно переглядывались, дети в розовой комнате уже делили игрушки. Даже в шесть лет они выглядели как две половинки одного пазла: довольная Джамия в своём пышном блестящем платье, похожая на маленькую принцессу из мультика, и Фрэнк в белой рубашке с дурацкой бабочкой, душащей его, — неловкий и уже тогда готовый согласиться на всё, лишь бы не оставаться одному.

***

В четырнадцать с половиной всё ещё было легко. Они сидели на продавленном диване в чьей-то чужой квартире, куда их притащили общие приятели, и наблюдали, как остальные танцуют под слишком громкую музыку. Джамия, подобрав под себя ноги, прижималась к его боку — то ли замёрзла, то ли просто так привыкла. Фрэнк чувствовал тепло её тела сквозь ткань лёгкой толстовки и думал о том, что ему это нравится. Нравится, как она смеётся над его неудачными шутками, запрокидывая голову, как поправляет волосы, падающие на лицо, как иногда смотрит на него и улыбается так, будто он — самое интересное, что есть в этой комнате. — Я сейчас вернусь, — предупредила девушка и направилась в сторону кухни. Парень провожал её взглядом, и глаза сами собой скользнули с затылка на фигуру. Чёрное платье облегало талию, открывало колени, и он поймал себя на том, что дыхание стало чуть глубже, а взгляд — чуть пристальнее. Ему хотелось на неё смотреть. Хотелось видеть, как она двигается, как наряд сидит на ней, как волосы падают на плечи. «Такая красивая» — пронеслось в голове, пока на губах появлялась лёгкая улыбка. Айеро просидел без неё всего несколько минут, потратив их на общение с Рэймондом и Бобом, которым удалось уговорить его на выпивку и тост. Они обсудили какой-то трейлер фильма, что был на прокате в кино, а после перешли к локальным шуткам под недоумевающие взгляды едва знакомых людей. — Такая красивая, — послышалось из толпы в другом углу комнаты. — И одинокая. Фрэнк повернул голову и увидел перед Нестор какого-то парня постарше, что накручивал прядь волос девушки на свой палец, вовсе не стесняясь проявлять настойчивые знаки внимания. Она сжалась как воробушек, стараясь выдавить из себя улыбку. Боялась оттолкнуть незнакомца, который был значительно выше и, очевидно, превосходил её в физической силе. От увиденной картины в Айеро что-то будто переключилось, срывая тормоза. Так нагло озвучивать его мысль было ошибкой, а грязь, сочившаяся в другом голосе, только усугубляла ситуацию. Он поднялся с места и молниеносно оказался рядом, сжав кулаки от нахлынувшей злости. Сложно разобрать, что за чувство вынудило его буквально прошипеть: — Отойди от неё. — А то что? Брайер и Торо рванули к Фрэнку, но поздно — удар уже пришёлся в цель. Джамия отшатнулась, стаканчики с грохотом упали на пол, оставив брызги на платье. Но она даже не заметила этого. Её взгляд был прикован к Айеро, которого уже оттаскивали от противника. На его устах выступила алая капля крови. Девушка, забыв про страх, метнулась к нему, не оборачиваясь на незнакомца, что стоял сзади и довольно усмехался, потирая пострадавшую челюсть. — Сильно больно? — испуганно прошептала Нестор, проводя пальцем по разбитой губе. Фрэнк сглотнул, ощущая, как от нежного прикосновения девушки по телу разливается приятная дрожь. Он не мог понять, что это — благодарность за её заботу или просто контраст между нежностью её пальцев и пульсирующей болью, которая вдруг перестала быть такой острой. — Всё в порядке, — он кивнул. — Меня больше беспокоит, как ты себя чувствуешь из-за этого придурка. — Слегка глупый рыцарь меня спас, и теперь я в безопасности, — улыбнулась Джамия, убирая свою руку с лица юноши. «Рыцарь» — вспомнились Айеро слова матери девушки, сказанные несколько лет назад. Он смотрел на неё, вспоминал, как только что её волос касался некто, и испытывал что-то новое: важную потребность защищать. Увести от этой толпы, от людей, которые могут ей навредить или просто снова напугать. — Не хочешь уйти отсюда? — предложил Фрэнк. Он неловко улыбнулся, словно хотел этим добавить «пожалуйста», потому что оказаться наедине показалось необходимым. Так они и оказались на улице поздним вечером. Гуляли всю ночь и наслаждались обществом друг друга, несмотря на прохладный ветер августа. Когда девушка замёрзла, молодой человек предложил ей свою кофту, но Нестор предпочла согреться в его объятиях. Выбрала поделиться своим оставшимся теплом, а не забрать чужое. А Айеро не мог отказаться и чувствовал что-то приятное каждый раз, когда подруга опаляла сбившимся дыханием его шею.

***

Фрэнку уже несколько месяцев было пятнадцать, когда он впервые в жизни решил разделить с кем-то день влюблённых. Пришлось попросить денег у родителей, чтобы купить Джамии красивый букет цветов и сводить её в достойный ресторан. — Зачем тебе столько? — удивился отец, пока подросток неловко поджимал губы в проёме кухонной двери. — Просто нужно, — выкручивался Айеро-младший. — Это как-то связано с сегодняшней датой? — мужчина взглянул на сына, подперев подбородок расслабленным кулаком. Парень смутился и неловко кивнул. Отпираться смысла не было, особенно когда на лице уже выступил предательский румянец. Тем более отмазку он придумать не успел, не надеясь на такую проницательность родственника, который обычно в целом не обращал на него особого внимания. — Надеюсь, у дамы твоего сердца фамилия начинается на букву «Н» и заканчивается на «Р»? — усмехнулся отец, нащупывая свободной рукой бумажник в кармане. — Кто же ещё? — признался Фрэнк, всё ещё не отрывая взгляда от пола. В голосе не было сарказма, скорее всё та же робость и еле заметная усталость. Зачем спрашивать, если всё и без того понятно? С ней он проводил время чаще всего и прекрасно понимал, что родители об этом осведомлены. — Больше никого и не нужно, — мужчина широко улыбнулся и достал кошелёк, сразу вытянув несколько крупных купюр. — Не скупись. Джамия заслуживает. …Нестор и Айеро уже несколько часов сидели в ресторане. Первый раз юноша по собственной воле облачился в классический чёрный костюм и даже повязал на шею ненавистную с малых лет бабочку. Он знал: девушка не явится в простом наряде, а значит, нужно хотя бы попытаться соответствовать её идеальности. Фрэнк не ошибся — леди зашла в длинном облегающем платье любимого цвета, на высоких каблуках, с аккуратной шишкой на голове и несколькими волнистыми прядями, выбившимися из причёски. — Чудесный вечер, — улыбнулась Джамия, складывая приборы на пустую тарелку. — И морепродукты вкусные. — Беседы с тобой — главный деликатес, — сказал Айеро, упираясь взглядом в девушку. — Родители сегодня парные. Устроили двойное свидание с твоими, сняли какой-то коттедж и сказали, что вернутся только завтра, — не разрывая зрительного контакта, намекала Нестор. — Так что мы можем продолжить у меня дома за фильмом. Но морских ежей не обещаю. …Они сидели в темноте, и на экране мелькали кадры какой-то старой мелодрамы, которую Джамия обожала с детства. Фрэнк не всматривался в сюжет — всё его внимание было приковано к ней. К тому, как она реагировала на каждую сцену: смеялась в одних местах, замирала в других, иногда что-то шептала, комментируя происходящее. Свет телевизора мягко ложился на её лицо, делая черты почти неземными. Парень убеждался, что она действительно красивая. Не картинно, не нарочито — а по-настоящему, той красотой, от которой невозможно оторваться. Нестор поймала его взгляд на своей спине, а затем повернулась с улыбкой. И не отворачивалась — словно тоже любовалась. Они смотрели друг на друга, и Джамия не нашла способа выразить накопившиеся эмоции лучше, чем приблизиться к Айеро. Настолько, что их губы встретились в темноте слишком быстро. Фрэнк мягко сминал чужие уста, ощущая на них отчётливый привкус яблочного сока, который девушка пила весь вечер. Он аккуратно притянул её ближе за талию, а она не смела сопротивляться и посчитала это знаком углубить поцелуй. Айеро шумно выдохнул, но не стал брать инициативу на себя. Страсти не было — лишь нежность. Поцелуй вышел неторопливым, бережным, плавным. Таким осторожным, каким бывает только первый. Нестор спустилась на шею любовника, касаясь губами кожи под воротником его рубашки. Фрэнк чувствовал, как воздух становится тяжелее, а тело напрягается в ответ на каждое её движение. Джамия одной рукой расстегнула пуговицу на чужой груди, а вторая сдвинулась к его промежности и сжала пах сквозь брюки, вызвав этим хриплый стон. — Джам, стой, — с трудом выговорил парень. — Что? — девушка прошептала это прямо на ухо юноши, согревая дыханием мочку. — Нельзя, — Айеро прошёлся языком по нижней губе, борясь с возбуждением, — сейчас. — Ты не… — испугалась Нестор, наконец прекращая свои манипуляции, и слегка отпрянула назад. — Очень хочу, — перебил Фрэнк, хватая её за руку. — Но нужно подождать хотя бы до твоего дня рождения, — он посмотрел на Джамию, стараясь поймать её глаза своими. — Это неправильно. Так они и узнали, что их желание взаимно. Больше они не ограничивали себя в ласках или поцелуях при встрече. Однако грань перешли только по прошествии праздника в честь девушки, что наступил через девять дней. В ту же ночь, сгорая от нетерпения, и после того, как юноша услышал томное, но чёткое «да» на свой вопрос: «ты уверена?».

***

Фрэнку было всё ещё пятнадцать, когда на следующее утро он проснулся в постели подруги, которой уже не было с ним в кровати на момент пробуждения. Он нахмурился и накинул на себя футболку, найденную на полу. Собирался принять душ, но с сожалением обнаружил, что забыл взять сменную одежду в посуточную квартиру. Юноша прикидывал в голове дальнейший план действий, когда дверь комнаты отворилась. — Доброе утро, — сияла Нестор с пиццей в руках. — Я встречала доставщика. Айеро хотел улыбнуться. Но, стоило посмотреть в лицо девушки, как уголки губ упали обратно вниз сами. Парню всегда очень нравились её глаза. Они согревали своим тёплым карим оттенком — таким же, как растопленный шоколад или только что испечённое печенье с корицей. Сейчас от этого цвета не осталось ничего. Радужка оставалась живой, но теперь выглядела чужой — непривычно алой. — Фрэнки? Что-то не так? — насторожилась Джамия, заметив эту растерянность в долгой паузе. — Твои глаза… — выдохнул он, не отрывая взгляда. — Покраснели? — девушка изогнула бровь. — Ну да. Я ожидала этого, — она пожала плечами, сказав это так, будто это должно быть самым очевидным следствием всего, что они пережили. В частности, за последние часы. Айеро кивнул и постарался вести себя как ни в чём не бывало. Они ели сносную пиццу, и Нестор о чём-то рассказывала даже с набитым ртом, не сдерживаясь. Но он впервые в жизни не смог отвечать, вдумываясь, не смог проявлять ту же инициативу в диалоге. Потому что осознавал: только её глаза изменились. Иначе она бы сказала хоть что-то. Он не смотрелся в зеркало, но понимал, что не увидит там того, что хотелось бы. И тревога по этому поводу не давала думать ни о чём, кроме как о причине прежнего оттенка в радужке. В тот день, перед тем как разойтись по своим домам, они по обыкновению поцеловались и обнялись. Ему было приятно, перманентно хорошо и совсем немного тоскливо, что им снова придётся ненадолго расстаться. Но ничего нового, особенного он не ощутил. Всё было ровно так же, как и до. Он не знал, должен ли вообще почувствовать что-то другое, чтобы глаза стали такими же алыми, но уверенность в этом не покидала ни на секунду. Весь оставшийся вечер Фрэнк провёл с телефоном в руках, переключаясь между вкладками браузера с такой скоростью, будто пытался обогнать собственную панику. Статья за статьёй, вкладка за вкладкой — он глотал информацию, не успевая переваривать, надеясь наткнуться на ту единственную, где будет написано хоть что-то ободряющее. «Красные глаза у одного из пары», «почему у меня нет красных глаз, если я люблю», «разница между любовью и привязанностью» — с каждым новым запросом и прочитанным абзацем внутри что-то сжималось всё сильнее. Статьи были жестоки в своей однозначности. Они говорили о биологии, с которой не поспоришь, о механизме, который не обмануть. Если глаза покраснели у неё — она любит. Если у тебя нет — ты не любишь. Никаких исключений. Айеро отложил телефон и закрыл лицо руками. Привязанность. Привычка. Тепло. Всё, что он чувствовал к Джамии, укладывалось в эти слова. Про любовь писали: пылкая страсть, безумство, затмевающее разум, и невыносимая тяга с желанием проводить вместе круглые сутки. Всё это словно слизано с какого-то романа, но не отменяло того факта, что ничего из этого у Фрэнка не было. Он целовал девушку нежно, желал оберегать от опасностей и не всегда хотел находиться рядом, иногда отдавая приоритет времени наедине с собой или, как случалось чаще, друзьям. С ней хорошо, но и без неё тоже. С ней так же хорошо, как и с Рэем, как и с Бобом. Только с парнями он не целовался. «Гормоны» — всплыло в голове Айеро. Тоже слово из статьи по запросу: «почему у меня нет красных глаз, если я люблю». Именно оно объясняло то, что он восхищался её красотой и пробегал взглядом по всему её силуэту. Именно оно объясняло потребность в прикосновениях и жажду разделить одну кровать на двоих. Дрожь в теле была уже давно, а вот в сердце — никогда. Вот что пугало больше, вынуждая верить во все шаблонные фразы, описывающие любовь. Это стало началом парада лжи. Сначала он выжидал. День, два, три. Смотрел на Джамию, зацикливался на том, что ему правда комфортно с ней, и надеялся, что этого достаточно. Что хорошее однажды превратится в то самое, нужное. Но глаза молчали. А вкладки в интернете, перечитанные по десять раз, твердили одно: привязанность и симпатия — это не любовь. На четвёртый день Фрэнк перестал ждать. Просто встал, взял деньги, которые копил на игровую приставку, и поехал в оптику. Он сжал линзы в кулаке, и внутри что-то безвозвратно сломалось. Только отступать было поздно, потому что он уже давно привык соответствовать чужим ожиданиям. Так они и начали отношения. Тогда, в шесть лет, Нестор просто со всей искренностью предложила дружить, а Айеро согласился, потому что там были игрушки. В пятнадцать лет она смотрела на него алыми глазами и верила, что это настоящая любовь. Он смотрел в ответ с линзами на радужке и надеялся, что однажды почувствует то же. Что если быть рядом достаточно долго, если целовать, обнимать, засыпать рядом, то однажды откликнется и сердце. Но бабочка на его шее всё ещё душила. С тем лишь отличием, что теперь никто не заставлял её надевать. Он сам выбрал эту петлю, сам затянул узел и сам делал вид, что так и надо. Как делал всю жизнь.

***

Ночь с четверга на пятницу. Девятое ноября. Фрэнк подходил к своему дому, когда карусель воспоминаний начала замедляться. Он распрощался с окурком третьей сигареты за последний час, когда представился другой сценарий из серии «что было бы». Он подумал, что, возможно, если бы его друзья — Рэй и Боб — остались в городе, то он бы всё же осмелился закончить это раньше. Хотя бы тогда, когда окончательно осознал тщетность своих попыток вызвать любовь в сердце. «Повернуть бы время вспять так же, как этот ключ» — усмехнулся Айеро, разбираясь с замком квартиры. Он дорожил этими двумя. С удовольствием проводил с ними время и не всегда звал Нестор в их компанию, даже когда ещё надеялся, что симпатия к ней перерастёт во что-то большее. А потом они переехали. За несколько лет до этого в другой город уехала бабушка Маргарет, что часто возилась с ним в детстве, когда родители перестали вписывать сына в свои планы, включая даже ужины с партнёрами. И в какой-то момент из всех, кто был дорог, рядом осталась только Джамия. Так возросла привязанность, а вместе с ней — страх сделать больно единственному человеку, который был с ним плечом к плечу почти всю жизнь. «Глупое стечение обстоятельств и жалкий я» — подытожил Фрэнк. Айеро толкнул дверь и шагнул в тёмную прихожую. Его встретила тишина и зловещая темнота. Нестор всё ещё не вернулась от подруги. Он включил приглушённый свет, сбросил куртку на вешалку и встал посреди коридора, прислушиваясь к себе. Мысли решили не покидать и всё же зависли оглушающей пластинкой: мама, поправляющая серёжки перед зеркалом, отец с его «больше никого не нужно», девочка в розовом платье, протягивающая маленькую ладошку в приветственном жесте. И её глаза. Сначала просто карие, точный оттенок которых он уже не помнил, а потом — чужие, алые, счастливые. Он закрыл глаза и выдохнул. А потом, не давая себе времени на раздумья, свернул в ванную. Яркий белый свет ударил по глазам, заставив поморщиться, но Фрэнк заставил себя подойти к зеркалу и посмотреть в него. — Не позволю себе уйти, — сказал он собственному отражению. — Сейчас или никогда.

You'll be the saddest part of me

Ты будешь самой грустной частью меня,

A part of me that will never be mine

Частью меня, которая никогда не будет моей.*

Айеро открыл кран, чтобы вымыть руки. Он хотел снять линзы заранее, чтобы больше деваться было некуда. Чтобы исчез шанс передумать, стоит ему увидеть улыбку Джамии. Чтобы начать свою исповедь без слов и почувствовать заслуженную, саднящую боль в солнечном сплетении за то, что искажает ею же лицо девушки. Он оттягивал этот момент слишком долго. Звонок родителей стал точкой невозврата, наконец ударяя осознанием, что он больше не может продолжать обманывать и должен оставить Нестор, которая так и не стала частью его сердца. Фрэнк поднёс пальцы к глазу, замер на секунду, а потом просто сделал это. Линза поддалась с лёгким хлюпающим звуком и осталась на кончике пальца. Он зажмурился, даже не посмотрев на себя, и опустил в раковину маленький алый диск, что два года делал его «нормальным». Потом, в нетерпении, на ощупь, снял второй.

It's obvious

Очевидно же –

Tonight is gonna be the loneliest

Сегодняшняя ночь будет самой одинокой.

Вода смывала экземпляры его маскировки, не оставляя соблазна спрятаться снова, а он всё не решался взглянуть в отражение. Смотрел на свои руки, на край раковины, на кран — куда угодно, только не в зеркало. Потому что знал, что ничего не могло измениться. Что увидит там всё те же карие глаза, которые всегда напоминали о том, что он так и не смог полюбить ту, которая любила его самого больше жизни. Он поднял голову, прикрывая веки. — Смелее, — уговаривал он себя, и голос прозвучал хрипло. Так, словно он заставляет себя сделать шаг в пустоту, стоя на краю обрыва. Словно эта малость стоит ему жизни. Одно резкое движение. Один взмах густых ресниц. И отражение прямо перед глазами, которые наконец открылись. Сердце сделало кульбит, отдаваясь где-то в горле. По ощущениям застыло всё: тело, поражённое увиденным; время, что обычно так нещадно насмехалось над ним; даже вода больше не издавала ни единого шума. Красный. Настоящий. Никакого коричневого. Не тонкие нити, не едва заметные лучи. Радужка была густого, насыщенного алого цвета — того самого, который невозможно спутать с лопнувшими капиллярами или усталостью. Это был цвет, который плескался каждое утро в глазах человека, охваченного невзаимной любовью. — Неужели… — выдохнул он, не веря зеркалу. Он всматривался в зеркало и не мог осознать, принять увиденное. Где-то в груди затеплилась надежда, полная небывалого оптимизма, граничащего с безумием. Потому что только безумец мог поверить, что два года притворства, две тысячи поцелуев без искры, две сотни «я тебя люблю», сказанных в пустоту, — всё это вдруг обернётся настоящим чувством. Только безумец мог надеяться, что физиология сжалится над ним и подарит то, чего он так отчаянно ждал и так отчаянно не чувствовал. — Это Джамия. Это точно она. Может быть, всё это время он просто ошибался? Может быть, та его часть, что отвечала за любовь, всё-таки отворилась после долгого, кошмарного сна, и наконец настал момент пробуждения? Может быть, он так сильно побоялся остаться без Нестор, и даже биология не могла позволить этому случиться? — Господи, это случилось сейчас, потому что я испугался… испугался, что потеряю наше будущее, — врезалось в стены ванной. — Тело просто… оно наконец-то ответило ей. Он закивал собственному отражению, словно стараясь убедить себя в этом. Руки, по-прежнему сжимающие края раковины, начали неистово дрожать. Воздух застрял на полпути, пока он пытался сложить мысли воедино. — Это из-за неё, — повторил он громче, почти приказывая изнанке собственного сознания, что нашёптывала совсем другие вещи. Фрэнк закрыл глаза и силился вызвать в памяти её лицо. Тот вечер в розовой комнате. Её запах. Её голос. Пытался согреть душу этими воспоминаниями, как замерзающий человек пытается раздуть искру в куче мокрых веток. Он уговаривал собственное нутро, словно говорил ему: «Видишь? Это она. Будь это из-за неё. Пожалуйста». Но где-то там, в укромном уголке, где пряталось всё, что он привык отрицать и игнорировать, сидела холодная, ядовитая правда. Она твердила, что глаза не краснеют от «правильных решений». Не от чувства долга. Не от страха разочаровать родителей. Не от того, что боишься потерять подругу.

I see your face when I close my eyes

Когда я закрываю глаза, я вижу тебя,

It's torturous

Это невыносимо.

Айеро распахнул веки и снова встретился с этим пугающим, ярким в своём недоразумении цветом. И, как бы он ни заставлял себя думать о Нестор, перед глазами всплывал парк. Тёмный силуэт Джерарда. Его красные волосы, спадающие на лицо, обрамлённое красотой. Запах ментоловых сигарет, смешанный с чем-то родным. Рукав толстовки, который Уэй сжимал своими длинными, вечно холодными пальцами. Сам художник — колкий, честный до боли, часто недовольный, но такой мягкий в те моменты, когда это больше всего нужно. Тот, кто не требовал быть идеальным. Тот, рядом с кем забываешь, что такое задыхаться. — Я просто устал, просто перенервничал. Это из-за Джамии. Должно быть… — продолжал он повторять себе как мантру, но что-то не дало ему договорить. Монолог прервал стук двери о проём, оповещающий о приходе девушки. Фрэнк сильнее облокотился о раковину, приготавливаясь вытянуть из себя улыбку. Он слышал тихие шаги, направляющиеся к единственному источнику света, не считая коридора в прихожей. — Милый? — тихо позвала девушка, оказываясь на пороге ванной комнаты. Парень больше не собирался думать. Только действовать. Нужно было проверить, нужно было убедить себя в том, что он наконец стал правильным. Хватило сделать два быстрых широких шага, чтобы оказаться рядом с Нестор и рывком притянуть её к себе за талию. Он поцеловал её так, как никогда раньше — пылко, мгновенно врываясь в её рот своим языком и второй рукой прихватывая за шею. Она что-то пыталась сказать, но издала лишь невнятный стон, позволяя телу обмякнуть под натиском Айеро. Нестор старалась отвечать также — непривычно жадно, вкладывая всю свою тоску и переживания, всё волнение, скопившееся за эти дни.

And I just keep on thinking how you made me feel better

Я продолжаю вспоминать о том, как ты делала меня счастливее,

And all the crazy little things that we did together

И обо всех тех безумствах, которыми мы вместе занимались.

Фрэнк прикусывал её губы, прижимая к себе всё ближе и заставляя себя почувствовать хоть что-то. Он пытался сосредоточиться только на ней и создать один из признаков «любви», о котором писали в интернете — страсть. Но мозг, словно глумясь, явственно подкидывал ему другие кадры: первое прикосновение на лужайке и воспоминания о мимолётном касании с художником; хрупкое запястье Джерарда в ладони Айеро и столкновение их тел в тёмном углу коридора; до мурашек привлекательное лицо Уэя в нескольких миллиметрах от собственного и его сбившееся дыхание, опаляющее губы в какой-то подворотне; ночь, проведённая в компании друга, когда их плечи делились теплом в незнакомом парке. Фрэнк как можно мягче отпрянул от девушки, не осмеливаясь заглянуть ей сейчас в глаза. В груди всё обледенело от стыда. Потому что пульс участился не от неё, а от чужого образа, который намертво въелся в память. Он облизнул свои губы и, безуспешно пытаясь спрятать неловкость, пробормотал: — Прости, просто соскучился. Лучше ложись спать, тебе надо отдохнуть после вина, — юноша повернул голову в бок, созерцая часть душевой кабины позади. — Мне нужно принять душ. Джамия открыла рот, чтобы что-то сказать и с тем же успехом закрыла обратно. Слова застряли где-то в горле. Алкоголь или шок — она не могла понять, что именно выбило её из колеи сильнее. В голове пульсировала одна попытка осознать произошедшее. Сначала он целовал её так ново, так голодно, будто от этого зависела его жизнь. А потом отстранился и сделал вид, что ничего не случилось, оттолкнув нарочито лестной фразой, которая должна была сойти за оправдание. Она хотела спросить, хотела понять, но язык не слушался. Поэтому только кивнула и ватными ногами побрела в спальню, проглатывая свою растерянность. Как только дверь ванной закрылась, парень скатился по стенке и поставил локоть на колено, зарываясь пальцами в волосы, словно ища там опору. От собственного бессилия и очередного сюрприза судьбы тошнило. За последние сутки произошло слишком многое: он успел поймать беззаботность в школе и в переписке с Джерардом; сломаться под гнётом наставлений отца и воспоминаний из детства; ненадолго почувствовал лёгкость после тяжёлого, но такого нужного разговора с художником; набраться решительности закончить всё то, что построил за два года и… получить то, чего всё это время до одури желал: багрянец в глазах. «Бойся своих желаний» — показалась в мыслях знаменитая фраза. Айеро и не догадывался, что тот, кто заставлял его чувствовать себя живым, вдруг вынудит мечтать о смерти. Он медленно поднялся с пола и подошёл к зеркалу, снова опираясь руками о раковину. Фрэнк впечатался взглядом в отражение, но не видел там себя. Перед ним стояли лишь зелёные глаза с искрами, аккуратно вздёрнутый нос и тонкие губы, растягивающиеся в ту самую усмешку, от которой что-то шевелилось внутри каждый раз. — Это ты… Это всегда был ты, — выпалил юноша. Мелькнули те самые слова статьи, что так хорошо запомнились. Слишком хорошо описывающие то, что происходило с Айеро, когда рядом оказывался Уэй. Пылкая страсть от одного лишь контакта с холодной кожей. Безумство, затмевающее разум и охватившее в тот момент, когда возник шанс потерять художника, отчего все гости на празднике в собственную честь, включая Джамию, вдруг стали совершенно неважны. Желание проводить круглые сутки вместе вызывал тот покой, что витал в воздухе даже в душном кабинете школы, стоило только оказаться в нужной компании. Состоящей из одного единственного человека. Фрэнк не знал, в какой момент всё пошло не так. В какой момент он позволил себе влюбиться. Потому что даже тридцать первого октября глаза оставались привычно карими, хотя уже тогда, так или иначе, эти чувства давали о себе знать. Тихо, ненавязчиво, словно лишь намёками. Просто ещё не приобрели форму, не отразились в радужке. Может, финальным аккордом была ночь на первое ноября, когда они провели несколько беззаботных часов вместе, не отвлекаясь ни на что, кроме друг друга. Может, за настольными играми втроём, когда глаза цеплялись за каждое движение, изменение в мимике напротив себя. Может даже сегодня в парке, считывая в чужом взгляде что-то до боли мягкое настолько, словно мозг выдавал желаемое за действительное. Это останется неизвестным, но все те признаки, о которых писали в интернете, в любом случае накладывались на то, что есть сейчас: страсть, безумство, ненасытность. — Выходит, ты — моя любовь, Джерард? — из груди вырывался глухой, сдавленный смех. Он вскинул руки и отошёл на несколько шагов назад, прижимаясь спиной к душевой кабине. Айеро так и продолжал тихо посмеиваться, не в силах иначе справиться с новым осознанием. Новый виток оскорблений в свой адрес больше не ограничивался мудаком или эгоистом. Теперь даже это казалось слишком мягким. — Ничтожество, — выплюнул парень самое подходящее. Выбрать свободу теперь означало оказаться почти на месте Нестор — с теми же высокими чувствами и без права, возможности на взаимность. Только было кое-что ещё, что делало этот выбор в сто раз страшнее. Потому что уйти к парню значило не просто разбить ей сердце, а растоптать. Растоптать её гордость, её уверенность в том, что их отношения что-то значили. Она поймёт всё сразу: эти глаза, эта дружба, эти взгляды. Поймёт, что он полюбил другого — того, кого она сама звала в их гнёздышко, с кем пыталась подружиться. И это унижение не получится спрятать за улыбкой, даже если очень захотеть. Для родителей это будет не просто разочарованием, а катастрофой, разрушающей всё, во что они верили. Их неисправимый сын не просто бросает идеальную девочку, — он её променял. Все их планы, все их надежды, все эти годы «больше никого не нужно» — всё рухнет в одну секунду. И никакие объяснения про линзы, про два года лжи, про то, что он пытался полюбить, ничего не изменят. Они не станут слушать. Они лишь увидят: их ребёнок выбрал того, с кем даже не построить настоящую семью. И этого будет достаточно, чтобы отвернуться от него навсегда. Справедливо. Заслуженно. Только от этого не легче.

You'll be the saddest part of me

Ты будешь самой грустной частью меня,

A part of me that will never be mine

Частью меня, которая никогда не будет моей.

Самого факта влюблённости уже хватит для того, чтобы все, кто был ему дорог, посчитали его предателем. Никого бы не волновало, что Фрэнк просто выбрал именно дружбу, что за ней никогда не сможет появиться что-то большее — он на собственном опыте знал, что бесполезно пытаться «влюбить» в себя кого-либо. Никакие красные глаза Нестор не смогли заставить его за годы почувствовать то же самое, как и алый в радужке Айеро не вынудил бы Джерарда вдруг воспылать к нему. Ещё несколько часов назад, будучи укутанным в прохладу ноября и сигаретный дым, а позже — в этой же самой ванной, ощущая прилив решительности, он сказал себе: сейчас или никогда. Тогда этот выбор казался простым, как дважды два: либо честность, которая причинит только боль и обиду, либо упущенное будущее во имя чужих надежд. Теперь всё смешалось. Теперь «сейчас» стало вероломством, которое не ограничилось бы просто болью девушки и обидой родителей. Теперь оно означало тотальный крах, унижение, измену и собственное разбитое сердце, не сулящие никаких надежд. «Сейчас» превратилось не в награду для себя, а в пепелище на месте Джамии, горькие слёзы матери, презрительное молчание отца и прыжок в неизвестность, где Джерард бы всё равно прекратил с ним общение рано или поздно сам. Оно было слишком кровавым, слишком честным и разрушительным. «Никогда» на фоне казалось пустяком. Свадьбу можно пережить, ведь ничего, кроме данных в паспорте, не изменится. Самое страшное — дети, что могли бы появиться на свет из мнимой нежности, вызванной притворством. Однако можно решиться на вазэктомию в тайне от всех. Бред, но не худший вариант, пришедший только сейчас в приступе паники. «Никогда» — это была тишина. Привычная, до боли знакомая тюрьма, в которой всем, кроме него, было уютно; безопасная, отполированная до блеска ложь, где всё предсказуемо и понятно. Зато была гарантия, что Джамия будет улыбаться, родители будут гордиться, а его личный Ад окажется для них в неведении. И этой бессонной ночью, Фрэнк Айеро наконец-то принял решение. Он прожигал потолок вишнёвыми глазами, что теперь не обрамляли линзы, и понял: за эти сутки с ним случилось слишком многое для того, чтобы всё осталось неизменным.

You're still the oxygen I breathe

Ты по-прежнему кислород, которым я дышу.

Tonight is gonna be the loneliest

Сегодняшняя ночь будет самой одинокой.