Манифест глаз

Пятница. Девятое ноября. Джерард так и не смог уснуть крепко. Его коснулось то самое ужасное ощущение, когда ты вроде бы спишь, но при этом мысли не затихают. Глаза закрыты, однако фокус не на сне, а на реальности, которую осознаёшь так ярко, что прислушиваешься к малейшему шороху. Потолок казался слишком низким, близким к телу, подушка отвратительно мягкой, одеяло неподъемным, а воздух — спёртым, душащим, несмотря на открытую форточку. Художник не уставал прокручивать в голове разговор с Фрэнком, и постоянно его посещали новые чувства по этому поводу. Сначала сожаление. К парню, что совсем запутался в нитях чужих ожиданий и дрожал при воспоминаниях о разговоре с отцом — Уэй слишком хорошо помнил его потерянное лицо и уставшие глаза. Затем непонимание. Потому что со своей глупой влюблённостью Джерард нарекал себя эгоистом при любой попытке банально поддержать — волновался, будто это он несёт главную ответственность за чужой выбор и действует корыстно. Потом радость. Её он испытал, когда показалось, что он смог помочь Айеро поверить в себя и осмелеть. Далее — жалость. Но на сей раз к Джамии, которой придётся заплатить своей болью за проявленные любовь и искренность, стоит услышать горькое признание от того, кто на самом деле никогда не был её. Закончилось всё тревогой, что преследовала художника и во сне, и наяву. Тревога за решение Фрэнка и его последствия. Понятно только то, что придётся либо наблюдать за тоской разбитой Нестор. Либо почувствовать разбитым себя.

— Я в любом случае буду рядом. Какое бы решение ты ни принял.

— Нет, Джи. Худшим наказанием для меня будет потерять тебя.

— Всё или ничего?

— Решимость и дружба с тобой, либо трусость и обречённое будущее.

Ещё в парке Джерард хотел возразить, отказаться от его предрассудков и остаться рядом несмотря ни на что. Но понимал: нельзя идти на поводу собственных желаний, перекликающихся с чувствами. Это выбор Фрэнка, и он обязан его принять с уважением, как бы тяжело то ни было. Пусть хотя бы он, Уэй, смирением подарит ту свободу, которой Айеро так не хватает. Он готов был бороться. Однако не имел права. «Говорил, что никогда не поставлю любовь выше своих интересов. Но, похоже, это и есть один из её признаков» — грустно улыбнулся художник, поднимаясь с кровати. Джерард предпочёл просто ждать и надеяться. И если позже придётся остаться ни с чем — значит, так надо. Он встал, но тело всё ещё помнило бессонную ночь. Прошёл на кухню, налил себе воды, сделал глоток и понял, что не чувствует вкуса. Только это дурацкое затишье перед чем-то, что должно случиться. Он посмотрел на молчаливый телефон, по-прежнему остающийся без уведомлений, и заставил себя не брать его в руки, ничего не спрашивать, не писать. — Доброе утро, — послышалось из-за спины. Майки зевнул на лестнице, поздоровался и спустился вниз, чтобы позавтракать перед школой. В отличие от брата, младший спал крепко и кое-как заставил себя подняться с постели к первому уроку. Он ещё раз потёр глаза в попытках оклематься, и это позволило ему разглядеть весьма задумчивого родственника, всё ещё заворожённого водой в стакане. — Джи, ты чего? — обеспокоенно спросил подросток и коснулся плеча художника. Тот чуть вздрогнул и поднял голову. — Да так, — бросил Джерард, вздохнув. Он повернулся, чтобы аккуратно сбросить чужую руку со своего плеча, и нажал на кнопку чайника, стоящего рядом. — Куда ты вчера ушёл так поздно? — Встретился с Фрэнком. — И? — Майки поднял бровь, скрещивая руки на груди. Утро всё же не доброе. — Что у вас случилось опять? — Потом, всё потом. Давай просто позавтракаем, — почти с мольбой в голосе попросил старший и провёл ладонью от лица до волос. — По пути в школу допрос свой устроишь. Завтрак прошёл в тишине, нарушаемой только звоном приборов о тарелки и шипением масла на сковороде. Младший то и дело поглядывал на брата, но тот упорно смотрел в одну точку на стене, даже не притрагиваясь к еде. Джерард просто сидел, держал кружку с остывшим кофе и ждал, не понимая чего именно: вибрацию телефона, свободу от переживаний Майки за него или просто момент, когда совесть и бешено колотящееся сердце успокоятся.

***

Никогда. Вот что выбрал Фрэнк. Потому что перспектива разрушить чужие жизни страшнее, чем безвозвратно потерять свою. Снова затянул невидимую бабочку на шее, но теперь настолько крепко, словно надеялся, что так она задушит его окончательно. Утром лицо парня выглядело слишком довольным для того, кто впал в истерику дважды за прошедшие сутки. Ни единого следа усталости — все тщательно стёрты холодной водой и фальшью. Не можешь повлиять на ситуацию? Измени своё отношение к ней. Именно такого плана придерживался Айеро, восприняв слишком буквально. Если раньше он выдавливал улыбку, то теперь пригвоздил её к своему лицу и запретил слезать даже на секунду. По пробуждению Джамию встретил завтрак в постель. Кажется, так ей не говорили «доброе утро» уже около года. На подносе были ароматный омлет с сыром и некрепкий кофе со сладким сиропом. Рядом также стояла ещё одна кружка — в ней был разведён аспирин от головной боли, которая встретила девушку, стоило ей распахнуть глаза после распития вина с подругой. — Как ты, милая? — ласково спросил юноша, проведя ладонью по волосам Нестор. Джамия приложила ладонь ко лбу, будто проверяла не охватила ли её лихорадка. Чувствовала она себя, по правде, не очень, и дело было даже не в похмелье – скорее, ступоре от контраста. Алкоголю не удалось завладеть ею настолько, чтобы позволить забыть, как вчера сон окутал её в одиночестве. Она отлично помнила тот случай в ванной и успела прокрутить его в голове несколько раз, прежде чем веки налились свинцом. Но никакого рационального объяснения поведению Фрэнка девушка найти не смогла, и теперь неожиданный завтрак в постель лишь усиливал её тревогу. — В себя не пришла, но сюрприз приятный, — Нестор попыталась улыбнуться. — Спасибо. — Завтракай, а я пока в душ схожу, — Айеро поцеловал её в макушку и уже собирался встать за полотенцем, как почувствовал руку на своём запястье. — Ты же ночью уже ходил, разве нет? — недоумевала Джамия, впечатавшись недоверчивым взглядом в спину молодого человека. Фрэнк нервно провёл языком по нижней губе, захватывая кольцо пирсинга. Об этом он не подумал — сомневался, что девушка вообще запомнит его отмазку. — Взбодриться хочу. Нестор мягко разжала пальцы, отпустив его, и кивнула, взяв кружку с аспирином в обе руки, будто пытаясь переключить внимание на что-то другое вместо этого подозрительного поведения Айеро. Она ещё раз оглядела поднос. Радости от романтического жеста не прибавилось. Ещё полмесяца назад такой поступок от Фрэнка принёс бы радость, но сейчас только усилил настороженность с прошлой ночи, взывая к шестому чувству. Аппетит пропал, не успев появиться.

***

Ноябрьское утро встретило двух парней серым тяжёлым небом, низко нависающим над городом. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом прелой листвы и первого тонкого льда, что покрывал лужи у обочин. Старший шёл, засунув руки глубоко в карманы пальто, и считал свои выдохи. Любой из них превращался в белое облачко лишь на секунду, а после исчезал в никуда. Майки молча шагал рядом, не зная, с какой стороны подойти, чтобы начать диалог. Состояние брата напрягало больше, чем мысль о нескончаемых уроках. Вся эта мутная история с любовным треугольником изматывала, отчего беспокойство понемногу становилось фоновым чувством. Он правда хотел дать пространство, не давить, но страх за самочувствие близкого человека, заметно меняющего свой темперамент, брал своё. Если раньше тот был холериком с чертами меланхолика, то теперь — в точности наоборот, и это сложно игнорировать. Младший просто не мог делать вид, что всё нормально, даже если старался не лезть. Ближе к школе он не выдержал. Опять. Остановился, развернул художника за плечо и посмотрел прямо в глаза, вынуждая всё же рассказать, в чём дело. Тот вздохнул, но, похоже, смирился. Потому что понимал чужое волнение и в целом устал терпеть эту давящую тишину. «Выговориться лишним не будет» — так подумали они оба. Джерард отвёл взгляд, посмотрел куда-то в сторону и начал говорить. Про внезапную встречу в парке поздним вечером; про честный, наполненный горечью разговор; про дурацкое, не обнадёживающее «всё или ничего»; про то, что теперь остаётся только ждать; про муки совести, свои противоречивые чувства и сомнения. Каждое слово, слетавшее с покусанных губ, давалось непросто. Словно заставляло пережёвывать все эмоции снова, отдавая тяжестью вместо облегчения. Брат не перебивал. Он не до конца определился, как должен реагировать, ведь сочувствовал обоим. Знал, как непросто вырваться из собственных иллюзий, привычного образа жизни, и не мог осуждать Фрэнка за его слабость. Здесь действительно был только один выход: порвать всё с корнем либо закопать себя дальше безвозвратно. Но вместе с этим и прекрасно понимал — по интонации, заминкам, темпу, — что чувствовал художник, как нелегко принять подобное и сгорать от болезненного ожидания. Нелегко и больно. Высказался только когда тот закончил свою исповедь у ворот учебного здания. — Так, — Майки остановился и взял художника за локоть, — ты сейчас увидишь его и всё поймёшь. Если он с ней — значит, выбрал не тебя. И ты это переживёшь. Потому что ты сильный. А если он один — значит, ещё не всё потеряно. — А если он просто не придёт? — тихо спросил старший, мягко высвобождая свою руку. Уэй-младший вздохнул и покачал головой. — Тогда мы это тоже переживём. Пошли.

***

До звонка оставалось около десяти минут. Сегодня, как назло, большая часть одноклассников подтягивалась впритык к началу уроков. Джерард сидел за своей партой, сжимая в пальцах ручку, и смотрел на дверь. Всякий раз, когда она открывалась, сердце пропускало удар, но тщетно — лица появлялись чужие, равнодушные, не имеющие значения. Он представлял, как Фрэнк войдёт. Основных вариантов было три, и ни один из них не утешал. Появится уставшим, с тёмными кругами под глазами, а рядом будет Нестор — такая же помятая после признания парня? Ничего не изменится, и Айеро снова будет неловко держать девушку за руку, не сжимая в ответ, пока она сияет, ничего не замечая? Или он не войдёт вообще? Но когда дверь открылась и в проёме появились те, кого он ждал, Уэй сглотнул и не заметил, как ручка выпала из его ладони. Ни одна из его догадок не оказалась даже близка к увиденному. Фрэнк придерживал дверь для Джамии, а затем, не разрывая дистанции, собственнически положил руку ей на талию, притягивая к себе. Он выглядел… вызывающе безупречно. На нем была чистая толстовка, волосы аккуратно уложены, а на лице играла самая широкая улыбка из всех, что доводилось видеть Джерарду. Девушка шла рядом, чуть опустив голову, и в её движениях чувствовалась странная скованность, которую Айеро словно не замечал за своим счастьем. Он наклонился к ней и что-то весело подметил, заставив её слабо улыбнуться в ответ, а затем направился к их парте, ведя за собой Нестор, как трофей своей «правильной» жизни. И лишь присев, удостоил Уэя своим вниманием — наконец-то посмотрел на художника, слабо кивнув. Будто передал: «вот мой выбор». Джерард кивнул в ответ и отвернулся. Звонок на урок прозвенел, не коснувшись слуха. Потерялся в попытках осознать происходящее и в пронзительном взгляде на себе. Узнавать, кто на него так смотрит, он не хотел — бессмысленно. Как и его истлевшая надежда. Джамия чувствовала, как Фрэнк сжимает её руку и, кажется, что-то шепчет на ухо, а сама не могла отвести недоумённого взгляда от сгорбленной спины художника. В голове крутилось лишь одно: «почему?». Почему Айеро стал проявлять так много инициативы, почему оттягивал поход в школу до последнего, стоя перед зеркалом, почему сходил в душ дважды за несколько часов, почему он даже не поздоровался со своим горячо любимым другом. Она посмотрела на Фрэнка и не смогла отзеркалить его улыбку — только слегка нахмурилась и наклонила голову в сторону Уэя с немым вопросом. Губы Айеро приоткрылись на секунду и снова закрылись. Было очевидно, что Нестор обязательно спросит, но он не ожидал, что именно в этот момент внутри всё сожмётся в тугой болезненный узел. Счёт трещин на выверенной маске счастья на лице пошёл: первая распласталась сейчас. — Мы решили, что так будет лучше, — сказал парень, надеясь, что сделал это достаточно тихо, чтобы быть услышанным только девушкой. — Зато я весь твой, — на этой фразе Фрэнк заставил себя снова широко улыбнуться, подтверждая сказанное быстрым поцелуем в щёку. Если он не может быть идеальным, то должен хотя бы снова попытаться казаться. И эта попытка обязана стать его новой отчаянной реальностью, несмотря на паршивое сердце, что желало совсем другого. Раз любви не избежать — стоит отдать её той, кто в ней нуждается. Айеро обязательно вынудит нутро замолчать, если хорошо постарается. — Мой, — криво усмехнулась Джамия, и в этом коротком слове не было ни капли уверенности. Джерард вздрогнул, сдавливая ручку пальцами. Чёртов звонок он не услышал, зато чёткое «мой» врезалось не только в барабанные перепонки, но и куда-то в солнечное сплетение. Он умолял себя не гадать, на что она решила так ответить, зацикливаясь на том, что это лишь закрепляет выбор Фрэнка. Тот самый, с которым Уэй должен просто смириться. «Так будет лучше» — повторял художник себе и даже не заметил, как вывел эти слова на черновике. Зачеркнул. Снова написал. Зачеркнул. Снова написал. Джерард обернулся в сторону такой родной и вместе с этим ненавистной парты. Айеро перебирал пряди волос девушки и накрутил одну из них себе на палец, упираясь взглядом в этот клок, пока Джамия головой завалилась на свои руки, будто прячась от головной боли. Уэй сглотнул. Спазм сжал горло — от этой заботы, от этих красных глаз, что даже не посмотрели на него в ответ. В них всё ещё горел тот самый цвет, который для всей школы был символом их «идеальной пары» с Нестор. Для любого другого ученика в этом кабинете ничего не изменилось — Фрэнк всё так же «любил» свою вторую половинку. Но для художника, знавшего правду о линзах из оптики, сегодня этот привычный алый стал смертным приговором. Подчеркнул.

***

Джамия ковыряла какой-то безвкусный салат, не вызывающий аппетита. Ей его принёс Айеро. С самого утра он не переставал вести себя как сама доброжелательность, как приторная забота, как будто и не было этих тяжёлых для девушки дней, когда он почти игнорировал её существование. Казалось бы — живи и радуйся, вот тебе новый конфетно-букетный период. Но Нестор только притворялась, что всё «нормально», пока внутри подкатывала тошнота от неунимающейся тревоги. «Не может всё так резко измениться в один миг, — думала она. — Не верю». Ей невероятно хотелось просто поговорить с Фрэнком, задать все интересующие вопросы, однако она не могла. Потому что есть вероятность, что она себя просто накручивает, вдруг только спугнёт парня своей подозрительностью или, того хуже, услышит то, чего так боится. И даже если бы Джамия поборола свой страх начать разговор, то вряд ли бы из этого что-то вышло — она была уверена, что Айеро по обыкновению отмажется. Она знала его хорошо, но не настолько, чтобы прочесть то, что было спрятано в душе. Туда у неё не было доступа. Вообще никогда. Фрэнк смотрел на неё и пытался понять, что же его беспокоит в поведении Нестор. Она улыбалась, отвечала на каждое из его многочисленных прикосновений к ней и поддерживала разговор. Но не выглядела счастливой. Не выглядела даже близко так, как когда сама проявляла инициативу. «Может, я придумываю? Может, это просто похмелье, или я вижу всё через призму собственной фальши?» — размышлял он. Айеро старался для неё. Настолько хотел отдать ей всего себя и своё сердце, что даже заглушал каждое потаённое желание внутри. Ради Джамии готов был поставить на кон собственное счастье, ведь она того заслуживала больше, чем он сам.

— Ты должен ей сказать. Даже в твоём случае честность лучше лжи и притворства. Причём для обоих.

Голос Джерарда бесцеремонно ворвался в голову, не спрашивая разрешения. В груди снова неприятно кольнуло, а глаза метнулись в сторону силуэта за спиной Нестор. Уэй сидел за столом один, потягивая какой-то напиток из стаканчика — Фрэнк не мог знать наверняка, но не сомневался, что там именно кофе. Художник, казалось, просто смотрел в одну точку, а его телефон безучастно лежал рядом с открытым футляром наушников. Айеро до боли прикусил губу, не замечая, как улыбка снова пропала с его лица. «Если бы я только не влюбился в тебя…» — пытался заглушить хотя бы этой мыслью бешено колотящееся сердце Фрэнк, от одного лишь вида одинокого Джерарда. Каким же подонком ощущал себя Айеро. Стремился сделать лучше для всех, но в итоге это приносит всем отнюдь не позитивные эмоции. И если с Джамией ещё была надежда, что он всё же ошибается, то с Уэем — нет. Он просто разрушил их дружбу, которую сам обожал до невозможности. Потому что теперь до невозможности полюбил самого художника. Предатель, пытающийся на пепелище построить что-то новое, что-то правильное. «Значит, нужно стараться лучше, — убеждал себя Фрэнк. — Тогда получится». Парень поднялся с места, пообещав Нестор вернуться через пару минут. Ему нужно было охладиться, умыться ледяной водой и снова набраться сил выглядеть безупречно. Ведь всякий раз, когда дело касалось Джерарда, Айеро млел и забывался. Оставалось полагаться на то, что это скоро пройдёт.

***

Locked up in a wasteland

Я заперт в пустоши,

Where shadows will rule again

Там, где тени вновь обретают силу.*

Уэй брёл по коридору, не зная, куда себя деть на оставшейся перемене. Проклятые люди были повсюду — в классе, в столовой, здесь же, в коридоре, — и их присутствие сегодня раздражало особенно. Счастливые лица попадались на каждом шагу, вызывая у художника скулящую зависть от гниющей пустоты внутри. Джерард прошёл возле уборной и решил, что, возможно, хоть там сможет найти покой. Он открыл дверь, глядя вниз, и насторожился, услышав, как течёт вода из-под крана. Уэй уже хотел выйти обратно, но что-то удержало его на месте. Он поднял взгляд и тут же пожалел об этом. В нескольких шагах стоял Фрэнк. Пульс отозвался в кончиках пальцев, а ноги сами повели его к раковине — против воли и желания сбежать прочь.

Turn the lights back on

Включи свет обратно.

Айеро шумно втянул воздух, даже на расстоянии нескольких шагов уловив запах кофе и ментоловых сигарет. Он бы впитал этот особенный аромат в себя настолько, чтобы тот въелся в кожу и не оставлял никогда. Потому что парень знал, кто так пахнет. Только один человек обладал способностью свести его с ума такой мелочью. Художник сделал вид, что ему очень важно вымыть руки прямо сейчас и включил кран. Стоять здесь казалось совершенно неуместным, но уйти он не мог. Только чувствовал, что обязан выдавить из себя хотя бы что-то. — Ты выглядишь счастливым, — тихо сказал Уэй. — Я рад за тебя. Это было правдой. Ни доли сарказма или иронии. Плевать, если Джерард сам ощущал себя ходячим трупом с зияющей дырой в районе рёбер — главное, чтобы всё это было не напрасно. Фрэнк молчал, не понимая, что должен на это отвечать. Он совсем уже не мог различить, какая часть тела в нём говорит: мозг или сердце. Ясным было только отчётливое желание усугубить всё напрочь. Вмиг захотелось снова открыться, вывалить то, что происходит с ним в действительности и рассказать о том, что это «счастье» — очередной спектакль для каждого, кто его так жаждал. Для родителей, для любящей Джамии, для одобрения общества. И самым страшным было то, что фантазия уже отчётливо вырисовывала, как он выдыхает это прямо на ухо художнику.

I'm beginning to lose my mind

Начинаю сходить с ума

In this pitch black madness

В этом непроглядном безумии.

Айеро мотнул головой, словно это могло помочь стряхнуть с себя все порочные мысли, и произнёс, снова натягивая улыбку: — Спасибо. «За то, что находишь силы радоваться за того, кто этого не заслуживает» — добавил про себя. Уэй зацепился зубами за запёкшиеся корочки на губах, безжалостно срывая их. От этой «благодарности» хотелось дать себе пощёчину. Что он вообще ожидал услышать? Объяснение? «Какое, блять, объяснение, — пульсировало в голове, — если Фрэнк всегда выбирал её. Всегда. Пусть через силу, пусть вопреки себе, но выбирал».

Wake me up when the sky is blue

Разбуди меня, когда небеса станут синими,

And when the sun has returned

Когда солнце вновь вернётся к нам.

Убеждение, что сейчас Айеро просто лучше адаптировался, проникло под кожу, застилая рациональность. Художник объяснял это тем, что тот начал ценить то, что имеет, когда оценил риск это потерять. А сам Джерард остался с тем, на что нарывался — с ролью того, кто должен делать вид, что всё хорошо. Злость на себя грозилась вывернуть наизнанку, но показывать её было нельзя. Он отодвинул её дальше вместе с комом в горле и задал единственный вопрос, который ещё имел смысл:

Turn the lights back on

Верни свет обратно.

— Ты уверен? От этой дрожи в голосе улыбка на лице Фрэнка опять померкла. Обычный школьный туалет вдруг обернулся деревянным ящиком, и его захлестнуло чувство, будто он клаустрофоб, вмурованный в четыре стены. Он знал, что ему нужно сказать, исходя из собственно выбранного наказания. Но язык не слушался — потому что единственное, чего он хотел: снова схватить того за запястье, чтобы ощутить целительный холод бледной кожи. Или снова прижать к стенке и теперь выдать признание похлеще: о том, с кем бы он был счастлив на самом деле. — Уверен, что поступаешь правильно? Со всем, — добавил Уэй, так и не подняв своих глаз в сторону парня.

And light the way out of this maze

Пусть свет выведет нас из лабиринта,

Demons behind every corner

В котором за каждым углом поджидают демоны.

Айеро на секунду прикрыл веки. Нельзя. Нельзя давать себе слабину в первый же день. Он не достоин художника. Совсем не достоин даже дышать рядом с ним, таким честным, будучи самым ужасным лжецом. Фрэнк позволил себе скользнуть взглядом по красным волосам Джерарда, по его аккуратному профилю, и вызвал этим только скулящую боль в сердце. Возможно, в другой жизни он бы смог сказать правду и рассказать о своей неуместной влюблённости. Но в этой у них иные задачи: у одного — не понимать концепцию любви, у другого — изображать её к той, что не является ею.

Don't know where to run to

Я не знаю, куда бежать.

— Уверен, — Фрэнк кивнул, будто пытаясь окончательно убедить в этом и себя. — Значит, на этом всё? — без раздумий ответил Уэй, пристально наблюдая за течением воды из крана.

No matter what I do

Ведь что бы я ни делал,

I'm still afraid of the dark

Я всё равно боюсь темноты.

— Всё, — так же, не выдерживая паузы, отполировал Айеро. Знал, что если ещё хоть на секунду задумается, то может сдаться. Художник тихо усмехнулся и покачал головой — последняя попытка ухватиться за надежду рухнула вместе с сердцем, что ещё минуту назад отчаянно стучало, а теперь лежало осколками, царапающими остальные органы. Фрэнк думал, что наказывает себя, обрывая их общение, но даже не представлял, какую пытку уготовил тому, кто всё это время просто хотел быть его опорой. Джерард разжал пальцы, вцепившиеся в край раковины, и заставил ноги двигаться к выходу. Больше им не о чем было говорить. Нечего делить. Он вышел, даже не обернувшись. Просто закрыл за собой дверь, отказывая себе в праве снова искать в чужом лице ответы, которых там никогда не будет. Оставшись один, Айеро выдохнул. Так, словно вынырнул с морского дна. Он стоял неподвижно, глядя на белую поверхность двери. В груди пульсировала глухая, ноющая боль. К которой он приговорил себя сам. Он предполагал, что это будет справедливым, что разрыв с Джерардом — это плата за его слабость. Но сейчас, стоя в этой кафельной коробке, понял: он не просто придумал себе кару. Фрэнк убил единственное, что заставляло его верить в лучшее.

Over and over

Снова и снова,

The same old story

Всё та же старая история.

Он прислонился спиной к стене, еле удерживая тело от того, чтобы оказаться на ледяном полу. Руки дрожали. Колени дрожали. Внутри всё дрожало от мысли, что художник только что стоял здесь, в метре от него, и даже одним своим присутствием бил под дых. Айеро закрыл лицо ладонями и заставил себя дышать глубже. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. С каждым вздохом в лёгкие врывался запах, который всё ещё витал в воздухе — кофе, ментол, Уэй. Только сейчас Фрэнк понял, что этот аромат уже давно въелся в стены, в его одежду, в его кожу. Но теперь, когда он снова оттолкнул, хотелось, чтобы исчез.

One steps forward two steps back again

Один шаг вперёд — два шага назад.

Он вспомнил голос Джерарда. Почти умоляющий. «Ты уверен?» — спросил он, и в этом вопросе было столько надежды, столько боли, что Айеро начал мечтать о том, чтобы земля под ногами рухнула. А он ответил «да». Два раза. Два грёбаных раза он сказал «да» тому, кого так неожиданно смог полюбить всем своим паршивым сердцем. И теперь тот ушёл. Ушёл, даже не обернувшись. И, возможно, это было даже к лучшему — потому что, если бы обернулся, увидел бы правду. А правда заключалась в том, что Фрэнк врал. Врал себе, врал окружающим, врал ему. Айеро вскинул голову и посмотрел на дверь. Белая, глухая, равнодушная. За ней только что скрылась возможность жить по-настоящему. Парень усмехнулся, почти беззвучно. Каким же идиотом надо быть, чтобы добровольно отказаться от единственного человека, который делал тебя живым? Каким трусом надо быть, чтобы выбрать безопасность вместо честности?

Bound to this nightmare

Я связан с этим кошмаром,

Me and my poisoned mind

Я и мой отравленный рассудок

Always afraid of the dark

Всегда боимся темноты.

Он знал ответ. Таким же, каким был всегда. Таким же, каким его воспитали. Таким же, каким он останется теперь навсегда. Фрэнк подошёл к раковине и посмотрел в своё отражение. Из зеркала на него смотрел некто, вызывающий тихую ненависть. Тот, кто упустил последний шанс избавиться от оков «правильности». — Ты уверен? — прошептал он себе. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Отражение молчало. Как и Джерард, когда уходил. Как и всё в этой жизни, что имело значение. Айеро провёл мокрой рукой по лицу, словно это могло смыть отторжение к себе. Но оно стало его частью вместе с болью, сменяющейся пустотой. Вместе с именем, что неизбежно будет отдаваться эхом в голове. Джерард.

Wake me up when the sky is blue

Разбуди меня, когда небеса станут синими,

And when the sun has returned

Когда солнце вновь вернётся к нам.

Он закрыл глаза и позволил себе не отмахиваться от гнетущих чувств хотя бы минуту. Всего шестьдесят секунд, чтобы представить, как всё могло бы быть: как он выбегает за дверь, догоняет художника, хватает за его руку и рассказывает об этом цирке, извиняясь сотни раз. И как они вдвоём уходят из этой школы, оставляя позади этот кромешный ад, который создал один из них.

Turn the lights back on

Верни свет обратно,

And light the way out of this maze

Пусть свет выведет нас из лабиринта,

Demons behind every corner

В котором за каждым углом поджидают демоны.

Don't know where to run to

Я не знаю, куда бежать.

Но Айеро не выбежал. Он остался стоять, вдыхая остатки запаха Джерарда, и готовился снова изображать счастье. Пятница. Девятое ноября. День, когда Фрэнк окончательно убил надежду. И не только в себе.

No matter what I do

Ведь что бы я ни делал,

I'm still afraid of the dark

Я всё равно боюсь темноты.