Манифест глаз

Солнце не давало термометру опуститься ниже тридцати. После долгой осени, зимы и весны лето обещало быть жарким — будто решило отогреть жителей, уставших от холода. Никаких курток, никаких ветровок, только футболки. Птицы радовались теплу, звонко щебетали в ветвях и строили планы по краже еды у посетителей кафе с верандой. Город жил своей привычной жизнью. Но здесь, на поле у окраины, не существовало ничего и никого, кроме тишины да лёгкого ветра, который покачивал зелень. Джерард по-кошачьи развалился на коленях у Фрэнка, пока тот нежно перебирал пряди его волос, распластавшихся на своих ногах, и с упоением впитывал в себя аромат травянистого шампуня. Экстракт ромашки выделялся среди остальных нот, взывая к ассоциации с ромашковым чаем. Он успокаивает нервы сильнее обычного зелёного. На лице художника играла блаженная улыбка, и, смотря на это расслабленное лицо, Айеро сам был готов рассыпаться на части. Возможно, спустя десятки лет его будет ждать изощрённый, приставленный лично к нему дьявол-надзиратель в аду за этот счастливый миг, но в данный момент это не имело никакого значения. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, Фрэнки? — проворковал Уэй, заглядывая в глаза юноше. В них он видел отражение своих — то же счастье, плескавшееся в радужке. Фрэнк мягко прикусил губу, расплывшись в улыбке. Не сосчитать, сколько раз он уже слышал эти слова, только ещё никогда они не приносили такой искренней радости. Потому что тогда их ему говорила девушка, к которой он ничего не чувствовал. Это — другое. — Джи, ты невероятный, — выдохнул Айеро, покачав головой в стороны. — Я не верю, что хоть кто-то способен любить сейчас сильнее, чем я. Джерард прикрылся ладонью от смущения, но его пунцовые щёки всё равно проглядывали меж расслабленных пальцев. Художник чересчур остро реагировал на эти признания в любви, томный голос и алый блеск в глазах, что раньше был таким ненавистным. До того дня, как стал посвящён Уэю. Айеро вытянул шею и подставил лицо солнцу, вскинув голову назад. Лучи больше не резали глаза — он перестал круглосуточно носить линзы. Теперь в этом не было никакого смысла, ведь любовь настигла его по-настоящему. Как странно всё выходит. Человек, которого Фрэнк толком не замечал на протяжении десяти лет, стал тем, без которого он не может представить свою дальнейшую жизнь. Тем, ради которого стоило потерять всё, что считалось важным, чтобы обрести что-то новое, светлое и необходимое. — Милый? — позвал художник. Айеро выпрямился и посмотрел на Джерарда с немым вопросом: «что?» Но тот не ответил. Только позвал снова. На этот раз громче.

***

— Милый! Понедельник. Двенадцатое ноября. Джамия уже несколько минут пыталась разбудить Фрэнка. Тот же игнорировал и её попытки, и звонки будильника. От них проснулась только она, хотя ей вовсе не нужно было вставать в такую рань из-за внеплановых выходных, которые ей любезно организовала мама по её просьбе. Нестор вздохнула и, не переставая звать, чуть потрясла юношу за плечо в надежде достучаться до него хоть так. Когда Айеро распахнул веки, реальность не обрушилась на него, а впиталась в зрачки едкой белизной. Зелёное поле сменилось холодом натяжного потолка, резавшим глаза своей безжизненной пустотой. Никакого солнца, никакого лета, никого на его коленях. Лишь касание девушки и безвкусный воздух, который парень плотоядно вдыхал, не насыщаясь кислородом сполна. — Прости, — неловко сказала Джамия, отпуская чужое плечо. — Я напугала? Фрэнк покачал головой и присел, спрятав лицо в ладонях. Снять с себя наваждение казалось непосильной задачей. Его едва не бросало в дрожь, а в горле встал ненавистный ком, отчего язык отказывался слушаться. Он спал в футболке, однако сейчас складывалось ощущение, будто на нём вязаный свитер. Слишком жарко, слишком душно. — Я схожу в душ, а ты одевайся, — с этими словами Нестор дотронулась губами копны волос юноши и ушла. Айеро выдохнул и убрал руки с лица, но встать всё ещё не был готов. Опоздание, возможная ругань учителей — пустяк по сравнению с пыткой, которую ему любезно решило подкинуть подсознание. «Джи, ты и во снах меня оставлять не хочешь?» — мысль была настолько громкой, что парень почти озвучил её вслух. Это был самый сладкий кошмар в его жизни. Уэй настолько въелся в его голову, что эта чёртова любовь не давала Фрэнку спокойно жить даже с закрытыми глазами. Сон всегда был его любимым состоянием и местом, куда можно спрятаться, когда стресс настолько сильный, что выдерживать его невозможно. Теперь же этот сон его предал, подобно сердцу, выдав картинку, что больно сильно совпадала с мечтами, которым не суждено сбыться. От себя не убежишь.

***

Джерард в сотый раз выводил красной ручкой зрачок нарисованного глаза на своём черновике. Прошлый день он провёл примерно так же: только и делал, что рисовал с перерывами на еду, а после пытался объяснить Майки, что беспокоиться о нём не надо — творчество не приговор и всегда было неотъемлемой частью его жизни. Это было правдой, однако сейчас, сидя в классе, Уэй хотел оторвать себе руки. И глаза желательно тоже, чтобы не соблазняться поднимать их каждый раз, когда дверь открывается. «Снова ненавижу понедельники. И все дни, кроме воскресенья» — вздыхал он. Художник понятия не имел, зачем опять пришёл рано, если так боялся оказаться в школе. Видимо, плохо рассчитал время, когда решил снова забежать в кофейню за любимым напитком, который сейчас остывал рядом. Весь выходной Джерард потратил не только на мольберт и наброски, но и в параллель обдумывая слова Джамии. Тогда хотелось открутить себе голову, чтобы перестать. Её «не верю» не выходило из головы, вызывая круговорот вопросов. Ведь как Фрэнк мог променять одно несчастье на другое, когда появилась долгожданная решительность что-то изменить? Ничего не складывалось, никакое нормальное объяснение не находилось. И от этого даже с братом новой «информацией» делиться не хотелось. Бесполезно. Вот и сейчас, сидя в кабинете, в какой-то задрипанной тетради художник смотрел на этот красный глаз и не понимал, что изображает: линзы Айеро, проклятье Нестор или вообще собственную ахиллесову пяту. — А где Джамия? — послышался бесцеремонный женский голос где-то справа. Совсем близко. — С ней всё хорошо, — вздохнул Фрэнк, вытягивая из себя доброжелательную улыбку, а вместе с ней — учебники из рюкзака. — Опять заболела? — не успокаивалась одноклассница. Кажется, та же самая, что и в прошлом месяце осыпала Айеро вопросами в первый день больничного Нестор. — Нет, — он покачал головой. — Вообще, раз вы общаетесь, то и спрашивай у неё сама. Я вам тут не секретарь, — парень усмехнулся, пытаясь шуткой прикрыть нарастающее раздражение. — Ладно, ты прав, — кивнула Мэнди и пошла в сторону своей парты на первом ряду. Откинув портфель на пол, Фрэнк завалился на своё место. Какое-то совсем недоброе утро выходит. Скорее, волнительное и немного злостное. Сначала этот долбанный сон, а теперь бесячие расспросы в первые минуты нахождения в школе. «Как же всё надоело» — подытожил он, сжав переносицу. Джерард перестал рисовать, вслушиваясь в интонации, которые доносились со стороны Айеро. Голос звучал иначе — без той приторной сладости, которую Уэй научился ненавидеть за последние дни. Уставший. Почти настоящий. Джамии нет. Она не заболела, а значит просто исчезла неизвестно куда и на сколько. Этот факт бился в голове, не желая укладываться в логику. Куда она могла деться? Почему уехала без своего парня? Что могло произойти за один день? Художник не поднимал глаз, но и это не спасло от новой кучи вопросов. Как и всегда, без ответов.

***

Первый урок. В аудитории было тихо, только голос учителя монотонно бубнил что-то про логарифмы. Где-то скрипела ручка, кто-то перешёптывался на задней парте. Обычная школьная рутина. Уэй же застрял в этой рутине как в смоле. Каждое мгновение растягивалось в вечность, потому что не думать о Фрэнке сейчас, когда тот один, оказалось ещё сложнее, чем когда Нестор была с ним. Айеро наблюдал за жестикуляцией учителя, отсчитывая секунды до звонка. Рядом впервые за долгое время было пусто. Он не знал, радоваться этому или бояться. С одной стороны, можно было наконец выдохнуть, с другой — тишина на соседнем месте оказалась слишком громкой. Краем глаза он видел напряжённую спину Джерарда впереди. Видел, как тот сжимает карандаш, как замирает чаще обычного, будто прислушиваясь к чему-то. Но художник ни разу за всё время не обернулся. Словно специально игнорировал Фрэнка, вызывая тем самым лёгкую тоску и… что-то ещё. Звонок заставил вздрогнуть обоих. Класс ожил, зашумел, задвигался. Уэй первым выскочил в коридор, даже не собрав вещи. Айеро остался сидеть, глядя на пустую парту во втором ряду, и, кажется, нашёл крохотный плюс в том, что кое-кто упорно не замечает его существования.

***

Второй урок. Джерард сидел, не шевелясь, уставившись в учебник, но не видел ни формул, ни цифр. Мысли были там — в нескольких метрах, где находился Фрэнк, оставшийся без своего барьера, без своего щита. Там, где месяц назад они сидели вместе в отсутствие Нестор.

It's the little things you do,

В мелочах, которые ты делаешь,

At least you're being earnest.

По крайней мере, есть искренность.*

Ручка, оставленная без присмотра, медленно покатилась и звонко упала на пол. Этот звук заставил Уэя вынырнуть из мыслей и наклониться, чтобы её поднять. Глаза, вопреки внутреннему протесту, скользнули от пола прямиком к Айеро. Тот задумчиво смотрел в окно без тени интереса к теме урока. За эти несколько мгновений Фрэнк успел пару раз машинально поправить за ухо выбившееся пряди волос. Считав нервозность в этих жестах, которые художник за полтора месяца выучил лучше собственных, он поджал губы и вымученно сел на стул обратно. Айеро перестал наблюдать за прохожими сквозь стекло, когда Джерард уже отвернулся. Фрэнк перевёл взгляд в тетрадь, но взор вновь кинулся на любимый силуэт, преследовавший его даже с закрытыми глазами.

I love it, I love it

Мне это нравится.

«Не оборачивайся. Не смей» — мысленно отправлял парень наставления художнику.

I lovе it when we fight,

Мне нравится, когда мы ссоримся,

And I like it when you're mean

И мне нравится, когда ты злишься.

Айеро решил сдаться хотя бы себе. Хотя бы на время, пока место рядом с ним так же одиноко, как и он сам. Он просто смотрел на эти красные волосы, на кусочек бледной шеи, что не прикрывала толстовка, и позволил себе довериться моменту. Мозг сам вырисовывал картинки, сравнимые со сладкой пыткой: вот Уэй снова лежит у него на коленях с блаженной улыбкой на лице; вот продолжает признаваться в любви, как делал это во сне; вот первым тянется к Фрэнку за поцелуем, нежно обхватывая его шею. Следом возникло вспоминание об их ссоре в день рождения Айеро. Тело мгновенно отозвалось дрожью, стоило восстановить в памяти гневного Джерарда со сбившимся дыханием. Совсем близко. Всего несколько миллиметров между их лицами.

I'm a couple minutes out from

Я в паре минут от того, чтобы

Rеlapsing into you, oh fuck it.

Наброситься на тебя, ну и чёрт с ним

Baby, I love it

Детка, мне нравится это.

Хотел бы Фрэнк вернуться в тот день. Хотел настолько, что даже сейчас сердце забилось чаще. Но теперь, когда он осознал свои чувства, понял, почему так отчаянно искал прикосновений Уэя и позволил себе представить его губы на своих, Айеро был уверен: сдержаться бы не получилось, окажись они в том же положении. Парень набросился бы на трясущегося от адреналина художника, выбивая весь кислород из чужих лёгких и по-настоящему насладился бы этой опьяняющей близостью. И Фрэнк отъявленный мазохист, раз ему так нравится эта игра воображения с запретными желаниями. Как же долго Айеро убеждал себя, что это просто дружба. Но стоило глазам покраснеть, и он вспомнил то, на чём ранее не зацикливался: сообщения, которые ждал; встречи, которые искал; ту самую кофту, которую отдал на балконе, думая только о том, чтобы Уэй не замёрз. Самообман рассыпался. Потому что это никогда не было похоже на дружбу. Это — первые намёки на любовь, оставшиеся нераспознанными от того, что он не испытывал подобного чувства прежде. Джерард смотрел на доску, исписанную уравнениями, но видел совсем другое. Тот месяц, когда Джамия болела, всплывал отдельными кадрами, такими яркими, что становилось щемяще. Как Фрэнк впервые хмурится, когда его одиночество нарушает художник, как они обмениваются колкостями вместо приветствия, как сидели с двумя бумажными стаканчиками в руках, как протягивает наушник на уроке английского, и Айеро берёт его, не спрашивая. Просто доверяет.

Can you imagine the last time this happened?

Ты помнишь, когда это было в последний раз?

Yeah, I, I loved it, I, I loved it

Да, мне это нравилось.

Две недели. Всего две недели, которые они сидели вот так: рядом, плечом к плечу, деля одну парту, одну музыку, одно молчание. Уэй помнил первую улыбку Фрэнка в свой адрес — не дежурную, что тот носил для всех, а настоящую. Помнил спор о сериале и как Айеро закатывал глаза, слушая очередную лекцию о цветах в живописи. Тогда Джерард ещё не знал, что эти жалкие четырнадцать дней станут такими важными. Не знал, что будет прокручивать их снова и снова, пытаясь найти момент, где всё пошло не так. Он вспоминал, как они курили на их месте и Фрэнк впервые попросил у него ментоловую сигарету. Как закашлялся, но сделал вид, что всё нормально. Как они молчали, и это молчание было таким уютным, каким ощущался домик из подушек в детстве.

You're a bad idea

Ты — плохая идея,

But a real good time

Но с тобой чертовски хорошо.

Возможно, их знакомство казалось самой большой ошибкой, ведь теперь они сидели всего в нескольких метрах друг от друга, так и оставшись странным любопытным художником и фриком с последней парты. Но у них были дни, когда у первого не было нейтрализующих линз на глазах, а у второго — признания о своих красных. И те мгновения, как и всё знакомство, ни один из них не позволил бы себе в самом деле назвать «ошибкой». Потому что каждый втайне по-настоящему скучал по другому и ни за что бы не выбрал потерять все общие моменты. Даже если это обернулось шрамами на душе обоих.

***

Перемена после пятого урока.

Let's let fate decide:

Пусть решает судьба:

Heads, we go to yours,

Орел — к тебе,

Tails, we go to mine

Решка — ко мне.

Джерард медленно брёл по коридору, не глядя по сторонам. Ноги сами несли его куда-то подальше от этой тишины, что душила сильнее любых криков. Он просто шёл, считая плитки на полу, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать, как внутри всё разрывается на части. Он не смотрел по сторонам. Не видел лиц. Не слышал голосов. Погружённый в самобичевание, он не заметил, как на повороте врезался в кого-то. — Чёрт, прости, я не… Он поднял глаза и замер. Фрэнк стоял перед ним, потирая ушибленное плечо с таким видом, будто сам не верил, что это происходит. Они были так близко, что Уэй чувствовал запах его одежды — тот самый, который помнил наизусть и ненавидел за то, что не может забыть. Секунда. Две. Три. Айеро не отходил. Не говорил ни слова. Просто стоял и смотрел, и в этом взгляде было столько тоски, что художник затаил дыхание. Вокруг кипела жизнь — кто-то смеялся, кто-то спешил на урок, хлопали двери шкафчиков. А они стояли посреди этого хаоса, разделённые всего несколькими сантиметрами, и не могли их преодолеть. Кто-то толкнул их сзади, заставив шагнуть навстречу друг другу. Ещё ближе. Почти вплотную. — Извиняюсь, — бросил незнакомец, махнув рукой двум парням уже на расстоянии. Но Джерард этого не услышал, сосредотачиваясь лишь на дрожащей губе перед собой. Увидев, как чужой язык на секунду обхватил металлическое колечко в ней, он почувствовал, что собственное сердце забилось подобно птице в клетке, стремящейся выбраться наружу. «Скажи что-нибудь, — мысленно взмолился Уэй, заглядывая в красные глаза, — просто скажи. Я всё прощу, всё пойму. Только скажи». Фрэнк открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл — и не сказал ничего. Просто отошёл назад, опустил глаза и растворился в толпе, оставив художника стоять посреди коридора. Джерард наблюдал за ним, пока тот не скрылся. Рука всё ещё горела в том месте, где их плечи столкнулись. Он поднёс её к лицу, посмотрел, словно видел впервые, и вдруг понял — это единственное прикосновение за последние дни. Единственное. И оно ничего не значило. Потому что они снова промолчали.

***

Вторник. Тринадцатое ноября. Айеро проснулся от солнечных лучей, проникавших сквозь неплотно задвинутые шторы, за пару минут до будильника. Он потянулся и нащупал руками только пустоту. Впервые за несколько месяцев. Парень присел и оглядел постель, будто убеждаясь — слишком сильно отвык не чувствовать тепла рядом. На губах скользнула едва заметная улыбка при подтверждении одиночества в виде нетронутой подушки и осознания, что утро не нужно начинать с притворства. «Мимолётное чувство свободы» — подумал он.

***

Flawless — The Neighbourhood

Второй урок. Все слова учителя у доски проходили мимо Джерарда. Просто белый шум, в котором он прятался от своих мыслей, пока ручка зависла над бумагой, не оставляя на ней чернил. Когда с задней парты передали стопку тетрадей, Уэй удручённо вздохнул и протянул руку, принимая их. Но в этот момент что-то заставило его поднять глаза. Фрэнк смотрел на него. Не мельком, не украдкой — прямо, открыто. На нём не было той маски, которую он носил последние дни. Только усталость, потерянность и задумчивость, словно он под гипнозом. Время застыло. Голос учителя стал далёким гулом, одноклассники растворились где-то на периферии. Остался только этот взгляд — тяжёлый, тёплый, почти осязаемый. Художник считал секунды. Одну. Две. Три. Четыре. Пять. Айеро не прерывал зрительный контакт. Смотрел так, будто пытался что-то сказать без слов. Будто ждал чего-то и тоже вёл счёт, боясь, что этот момент закончится.

Nobody said it'd be easy,

Никто не говорил, что будет легко,

They knew it was rough

Они знали, что будет тяжело.

Tough luck

Не повезло…

Закончился. Кто-то окликнул Фрэнка, требуя вернуть тетради. Парень моргнул, опустил глаза и протянул стопку дальше. Джерард заставил себя отвернуться и зажмурился, стараясь смахнуть с себя остатки чужих чар. Пять секунд. Пять грёбаных секунд, которые показались вечностью. И которых было слишком мало, чтобы ими насладиться. Фрэнк не видел ни буквы на листах. В сознании всё ещё стояли его зелёные глаза с золотыми искрами, которые Айеро так отчаянно пытался забыть. Он заметил, как дрогнули ресницы художника, когда их взгляды встретились, и как тот считал секунды вместе с ним. Эти завораживающие глаза смотрели на него дольше, чем вчера. Дольше, чем можно и чем выдерживали нервы. «Что ты хочешь? — мысленно взвыл он. — Чтобы я подошёл? Чтобы сказал то, что не могу сказать?» Он знал ответ. Уэй ждал. Ждал так же, как и он сам. И это ожидание убивало обоих.

***

Перемена. Столовая. Джерард не хотел есть. Он вообще не чувствовал голода последние дни — кажется, все физиологические потребности меркли на фоне исступлённого желания снова быть рядом с Фрэнком. Но нужно было отчитываться перед братом-наседкой, а иначе Майки как-нибудь запрёт его и будет кормить с ложечки. Художник взял поднос, налил себе кофе и взял какой-то десерт на раздаче. Он понятия не имел, с чем эта безвкусная сладость, однако всё же решил уточнить у женщины. Потому что невольно задумался о том, съел бы Фрэнк такой. Есть ли там внутри молочный шоколад, который тот не шибко любит. Это всё ещё было почему-то важным. Уэй узнал о ягодах в пирожных и уже хотел сесть за свободное место в углу, когда заметил того, чьи предпочтения бессмысленно запомнил. Айеро сидел один за самым дальним столиком у окна. Перед ним стояла тарелка с нетронутой едой, в которую он спрятал свой стеклянный взор.

You're a doll, you are flawless

Ты — кукла, ты само совершенство.

Этот одинокий вид заставил сердце Джерарда сжаться до размеров атома. Никакой улыбки. Никакой роли. Просто Фрэнк. Настоящий, каким был до их знакомства. Каким был до этой нелепой игры в счастье, в которую художник слепо верил до слов Джамии. Ноги не слушались. Уэй просто стоял на месте, вцепившись в поднос. «Подойти?» — пульсировало в голове. Айеро словно почувствовал его взгляд. Секунда. Две. Три. Они смотрели друг на друга сквозь шумную столовую, сквозь десятки чужих людей, сквозь эту дурацкую реальность, что их разделяла. А потом Фрэнк опустил глаза. Первым. Как всегда. «Нет. Ему это не нужно» — отговорил себя Джерард, проклиная свою слабость. Художник развернулся и вышел из столовой, даже не заметив поднос, что так и остался в руках. Просто сбежал подальше от соблазна нарушить дистанцию, что Айеро сам между ними создал. Фрэнк смотрел, как Уэй выходит из столовой, и чувствовал, как внутри всё стыло. До смерти хотелось пойти вслед за ним, щёлкнуть по носу за невнимательность и сделать вид, будто это шутка, а не повод лишний раз прикоснуться к художнику. Но Джерард ушёл, а он не собирался его догонять. Иначе — неправильно, нельзя.

But I just can't wait

Но я просто не могу ждать,

For love to destroy us,

Когда любовь разрушит нас,

I just can't wait for love

Я просто не могу ждать любви.

Айеро нельзя было даже скучать по нему. Но он скучал. Так сильно, что физически больно, что каждый вдох отдавался где-то под рёбрами скулящей болью. Фрэнк сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Сам виноват.

***

Среда. Четырнадцатое ноября. Третий урок. Джерард начинал ненавидеть отсутствие Джамии. Во-первых, его всё ещё беспокоило это странное исчезновение. Во-вторых, он задыхался в этой возможности побыть с Айеро наедине, когда тот выглядел таким одиноким и отвергал его. Уэй не мог спать по ночам, не мог спокойно сидеть на уроках и выдыхать на переменах. Везде то и дело сталкивался с взглядом Фрэнка либо же упирался своим взором в него. А когда слышал его голос при ответах на вопросы учителя — то и дело вздрагивал, вынужденно прикрывая веки. Даже если мозг старался игнорировать, то тело не позволяло ему такой шалости и реагировало само.

He didn't want her to cry,

Он не хотел довести ее до слез,

She didn't want to be sad.

А она не хотела грустить.

Джерард почти сдался, когда на листке черновика выводил текст записки. Просто хотел узнать, в порядке ли Айеро, предложить пересесть к нему на следующем уроке и хотя бы помолчать вместе с наушниками в ушах. От бывалой гордости не осталось ничего. Он оторвал лист и крепко сжал, обдумывая решение. Сидел так несколько минут, спрятав послание в кулаке под партой.

Add it all up, I can find it

Сложив всё вместе, я понял:

The problem with love is I'm blinded by,

Проблема с любовью — это моя ослепленность ею,

It rattles my lungs…

От неё перехватывает дыхание…

Фрэнк заметил. Он старался не наблюдать за ним вечно, но не мог упустить эту единственную возможность, пока Джамии нет. Сердце пропустило удар, когда пришла догадка о том, что художник мог написать или нарисовать что-то, что адресовано ему. Айеро ждал. Ждал и боялся этого больше всего на свете, потому что не смог бы оставить Джерарда без ответа. Вся решимость, которую Фрэнк изображал в прошлую пятницу в туалете, таяла, словно одинокая снежинка на ладони. Уэй кинул клочок бумаги в свой рюкзак. Передумал. Айеро прикусил губу, убеждая себя, что так даже лучше. Должно быть лучше. Но все последующие уроки гадал о содержании записки и почти задал этот вопрос в сообщении мессенджера. Почти. В этот момент пришло уведомление от Нестор, которая несколько раз на дню напоминала о своём существовании и отчитывалась, что всё хорошо. «Вовремя» — сглотнул Фрэнк и стёр сообщение в переписке с художником.

***

Четверг. Пятнадцатое ноября. День тишины. Если вчера эти двое пытались докричаться друг до друга сквозь закрытые рты, то сегодня оба решили вернуться в точку, которая была началом их конца. Джерард старался рисовать, учиться и даже отвечать на уроках — всё что угодно, лишь бы забить голову чем-то, кроме самокопания. Своей активностью он также не давал учителю повода спросить Фрэнка, ведь его голос по-прежнему взывал к бессмысленному волнению.

I just can't wait for love

Я просто не могу ждать любви

The only flaw — you are flawless

Единственный недостаток — ты само совершенство

После каждой перемены Уэй опаздывал на занятия, ибо начал выходить курить за территорию школы. Нервы были на пределе, и оставалась надежда лишь на никотин. Он не мог воспользоваться сигаретой на заднем дворе — туда мог наведаться и Айеро, которого теперь было некому уговорить остаться в кабинете. Джамия всё не появлялась, а значит, её любимый мог оказаться где угодно. Фрэнк затыкал уши наушниками и включал неизвестные ему песни, только бы не наткнуться на болезненные ассоциации и не обращать внимания на то, как Джерард резко вовлёкся в учебный процесс. Он видел, как художник выбегает из аудитории каждую перемену, отчего сам оставался в кабинете или ретировался прямиком в другой, перестав посещать даже столовую. Просто сидел за партой, просто пытался выкинуть из головы мысли о неполученной записке и просто накручивал себя, когда всплывали догадки о том, что вообще этим посланием выдавал желаемое за действительное. Ведь где гарантия, что Уэй вообще собирался отдать этот лист ему? Айеро начал привыкать просыпаться один. Делал себе обычные бутерброды с сыром и чай с лимоном — ничего больше, никаких идеальных завтраков. Он вовлекался в прелести холостяцкой жизни ровно до момента, пока не оказывался в школе и не отвечал на сообщения Нестор. И ровно до этих моментов свобода казалась ему почти лакомым кусочком.

But I just can't wait,

Но я просто не могу ждать,

For love to destroy us

Когда любовь разрушит нас,

I just can't wait for love

Я просто не могу ждать любви.

Wait for love, I won't wait for love

Я не буду ждать любви.

Вечером четверга Фрэнк даже купил себе пиво с закусками к нему. Этим он старался абстрагироваться от очередного выматывающего дня, наполненного гнетущей тишиной. Но даже алкоголю и «Властелину колец» не удалось вовлечь его в тот уют, который когда-то создавал Джерард одним своим присутствием, сидя за партой рядом, когда Джамии тоже не было в школе. Как и сейчас. Айеро хотелось лезть на стены каждый раз, стоило ощутить этот контраст «до и после». Теперь он ещё больше разделял презрение Уэя к физиологии, выставляющей напоказ сокровенное. Ведь если бы не красные глаза, то жизнь Фрэнка, возможно, была бы совершенно иной. На протяжении двух лет он так ждал, чтобы радужка наконец приобрела алый оттенок, но теперь это желание обратилось в проклятие. Потому что именно любовь к Джерарду, которую он так долго не замечал, заставила его передумать: не уйти от Нестор, не рискнуть, а остаться. И похоронить себя заживо, выбрав быть без того, чьё присутствие было единственным источником цвета в его серой жизни. «Это моё главное наказание за всё, что я наворотил» — так считал Айеро. По-прежнему. Но самым несправедливым он находил то, что больно не только ему. Этим молчанием и своей «кармой» Фрэнк заставил теряться в догадках человека, ради которого билось его сердце. Хуже того: даже ничего не мог объяснить ему, ведь разум всё ещё твердил, что Джамия и родители должны быть важнее.

***

Раннее утро пятницы. Шестнадцатое ноября. Джерард сбился со счёта выпитых кружек кофе. Он проснулся в четыре часа ночи и никак не смог уснуть, отчего был вынужден встать и пройти на кухню. Парень буквально со стороны выглядел как безжизненная мумия. Одинокий призрак. Синяки под глазами всё темнели, а он просто смотрел перед собой и считал удары сердца. «Неугомонное» — обзывал его Уэй. Художник верил, что ему обязательно станет легче, но с каждым днём становилось всё тяжелее. Тяжелее смотреть на Айеро, тяжелее ловить на себе чужой взгляд, тяжелее притворяться, что их никогда ничего не связывало. Тяжелее забыть. Ужаснее всего было понимать, что страдают все. Джерард знал это точно. После разговора с Джамией он ещё надеялся, что, может, она ошибается, может, всё не так плохо. Но когда девушка уехала, а Фрэнк перестал даже пытаться улыбаться — иллюзии рухнули. Они все были в этой яме. И он не мог никого спасти. Уэй мог только сидеть и смотреть, как Айеро медленно возвращается в себя настоящего — уставшего, измождённого. Того самого, которого художник полюбил. И от этого зрелища хотелось выть, потому что теперь между ними стояла стена из собственного выбора Фрэнка. И Джерард не знал, как её разрушить, не знал, имеет ли вообще право на попытку это сделать. — Джи? — сонно позвал юноша, хватаясь за перила домашней лестницы. Художник вздрогнул и прикусил губу, когда несколько капель вылетели из кружки, обжигая кожу на запястье. — Ты чего встал? Ещё шести нет, — обратился он к брату. — Встал в туалет, но увидел свет внизу, — вздохнул Майки, сильнее кутаясь в махровый халат и спускаясь. — Поспи ещё. — Не дождёшься, — вяло хмыкнул младший, присаживаясь напротив. Джерард вздохнул и потёр переносицу. Это чёртово упрямство у них было, по всей видимости, в крови. — Может, пора поделиться тем, что тебя так гложет? — Майки поднял глаза на брата. — И не надо говорить, что всё в порядке. Я всё равно не поверю. — Ты и так всё знаешь. — Последние дни тебе стало хуже. Снова запираешься по вечерам, — настаивал младший, приводя вполне весомые аргументы. Художник сделал глоток кофе и несколько секунд просто молчал. Он не понимал, откуда у брата столько терпения на него. Как может не надоедать слушать одно и то же, бегать за ним, заботиться и пытаться достучаться. — Помнишь, я говорил, что Фрэнк выглядит вполне счастливым? — начал Джерард и, увидев кивок, продолжил: — В пятницу ко мне подошла Джамия и намекнула, что всё это — лапша на уши. Ещё спросила, почему мы перестали общаться… — И ты молчал? — возмутился Майки, непроизвольно стукнув ладонью по столу. — Это не всё, — художник усмехнулся. — С понедельника она в школе не появлялась, и это наводит на странные мысли, учитывая, что Нестор даже не болеет, — он отпил немного кофе. — С Фрэнки мы по-прежнему не разговариваем, только перекидываемся взглядами иногда. Младший нахмурился и прикрыл лицо рукой. Как бы он ни любил брата, но сейчас он считал Айеро поистине кретином. И это самое мягкое из всего, что бы Майки про него сказал. Настолько надоела вся эта история, что уже хотелось врезать за все спектакли, что тот устраивает. — Джи? — тихо позвал он. — Слушаю. — Я его ненавижу за всю эту кашу, — признался юноша. — И даже извиняться за это не буду. — Я тоже начинаю, — Джерард тихо рассмеялся, сжимая ручку кружки посильнее. — Но от этого не легче. — Когда вернётся Джамия? — прервал минуту тишины младший, вырисовывая пальцем невидимые узоры на поверхности стола. — Ты идиот? — старший поднял бровь. — Мне откуда знать? — Ну ты же откуда-то знаешь, что она не болеет, — Майки закатил глаза и цокнул. — Вдруг. — Я это знаю из-за одноклассницы, которая к Фрэнку прикопалась. — Ладно, тогда другой вопрос. Ты же не собираешься упустить возможность, пока её нет? — юноша сцепил пальцы в замок, склонив голову. — Какую ещё возможность? — насупился художник. — Поговорить. Словами через рот, а не бесполезными переглядками, — объяснял младший. — Раз Фрэнк не видит очевидного, то может, стоит подтолкнуть его? — Я не должен в это лезть, — вполне уверенным голосом сказал Джерард, в то время как глаза болтались в кружке. — Да наплевать уже, — выпалил Майки, чувствуя накатывающее раздражение. — Вы все трое несчастны, и с этим надо что-то делать. Хотя бы попытаться. — Он сам так решил, — напомнил старший, кашлянув. — Думаешь, он послушает того, от кого отказался? — Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал, — парировал младший. — Терять-то что? Вы уже на дне и меня туда тащите. — Ты сам спросил! — возразил художник. — Не отрицаю. Просто не знал, что Фрэнк может поступить ещё глупее, — он широко улыбнулся. — Так и будешь его оскорблять? — Я твои мысли озвучиваю, — подметил Майки. Упрямство брата начинало забавлять. — Ты ведь сам знаешь, что я прав. — Я не стану тебя слушать, — пытался отпираться Джерард. — Если ты не поговоришь с ним сегодня, то я боюсь не сдержаться и сделать это сам завтра, — младший пожал плечами. — Ты меня в детстве защищал, а щас моя очередь. — Ты не сделаешь этого, — почти прошипел старший, гневно посмотрев на юношу. — Сделаю, — подмигнул он и встал с места. — Подумай обо всём этом. И помни, что это всё только из любви к тебе. Майки поднялся наверх, оставив бедного родственника с остывающим кофе и ворохом мыслей, которые теперь точно не дадут уснуть. Он шёл медленно, считая ступеньки, и думал о том, что ничего делать и не собирался. Никаких разговоров с Фрэнком, никаких угроз, никаких героических поступков — только слова, которые он должен был сказать, и только толчок, который мог бы сдвинуть всё с мёртвой точки. Дальше выбор за художником. Младший знал это по себе: решение созревает только внутри, никто не может принять его за тебя. Можно лишь создать условия, подтолкнуть, дать пинка, а остальное в руках брата и этого нелепого парня с татуировками, который, кажется, совсем запутался в собственной жизни. Джерард остался за кухонным столом в полной растерянности. Он всё ещё сжимал кружку, будто она могла дать ему ответы, которых не было ни в одной из тысяч мыслей, роящихся в голове. Майки, конечно, прав. Но знать и сделать — разные вещи. А если Фрэнк пошлёт его? Если скажет, что не хочет ничего менять, что Джамия для него важнее, что все эти взгляды ничего не значили? Уэй закрыл глаза и увидел его лицо — потерянное, измотанное. Родное. То, которое он полюбил. Фрэнк проснулся за пять минут до будильника — организм уже привык к этому ритуалу, к этому ежеутреннему напоминанию, что начинается новый день, который нужно просто пережить. Он лежал, глядя в потолок, где за ночь успела образоваться новая трещина, и думал о том, что пятница — один из последних шансов что-то изменить или очередной день в оглушающей тишине. Телефон завибрировал — сообщение от Нестор, стандартное «доброе утро, скучаю». Он ответил тем же, даже не задумываясь, на автомате, как делал всё время. Потом отложил мобильник и снова уставился вверх, но в сознании застыли только зелёные глаза, красные волосы и та самая усмешка, от которой сердце делало кувырок. Сегодня он снова увидит его и будет делать вид, что ничего не случилось. Снова будет молчать. Если хватит сил. Или трусости. Джамия проснулась от того, что затекло плечо — диван в студии Линдси был не самым удобным. Однако всё же лучше, чем постель, где она притворялась спящей рядом с Айеро, считая минуты до рассвета. Она села, поправила волосы и посмотрела на спящую подругу, которой она вчера наконец смогла озвучить то, что уже давно чувствовала. Больше бредом это не казалось, стоило получить поддержку. И кое-что ещё. Обхватив колени руками, девушка уставилась в окно. За ним начинал заниматься серый ноябрьский рассвет, такой же безнадёжный, как всё вокруг. Где-то не так далеко находился Фрэнк, ещё чуть дальше — Джерард. Трое людей, застрявших в этом треугольнике, не знающих, как из него выбраться, и оттого ещё более несчастных. Скоро она вернётся. И тогда всё решится. Как именно — неизвестно. Но хуже уже некуда. Пятница. Шестнадцатое ноября. День, что поставит крест либо на прошлом, либо на будущем. На этот раз — безвозвратно.